Музей волшебств. Том 1

— Да они тут все на одно лицо нарисованы.

— Пусть тогда будет Поди-пойми без лица. В маске, например.

Валерка наградил меня сердитым взглядом, и я умолкла, изобразив, что закрываю рот на замок и прячу ключ в карман брюк. Недовольно посопев, Валерка вернулся к рассказу.

— У него был отряд. Небольшой. Но даже с таким он сумел отбить захваченный бандитами город.

— Как, интересно?

— Заставил солдат притворяться больными. А когда бандиты открыли ворота, чтобы добить, с остатками войска ударил с фланга.

— И, конечно, победил.

— Само собой, победил. Ты, Фол, как будто боевики не смотришь: хорошие парни всегда побеждают, даже в одиночку.

— А Поди-пойми, выходит, хороший. И что у него, никаких изъянов?

Я свернула кнут и устроила его на светлой ткани, ища лучший вариант композиции. Валерка перелистнул несколько страниц, подбирая подходящую картинку.

— А, вот, — указал он сам себе. — Он слишком независимый, за что его постоянно ругает отец.

Я подошла взглянуть на героя истории. На картинке изображались люди с довольно бесформенными лицами в цветных халатах, окружавшие трон. На троне сидел император в чёрных одеяниях с серебряными рисунками на ткани, грозно поднимал руку и морщил широкий лоб. Перед троном стоял мужчина в чёрном. Голова его была опущена.

— За что император ругает его сейчас? — поинтересовалась я, возвращаясь к витрине.

— За то, что отказался от предложенной ему жены.

— Почему отказался, она ему не нравится?

— Ему никто не нравится.

— Вот как, — я не выдержала и заулыбалась. — Такой привередливый или считает себя лучше всех?

— Зря смеёшься, — сделал противный голос Валерка, но сразу вернулся к своему сказу. — Просто однажды он увидел богиню, живущую в запретных лесах, и мечтает встретиться с ней снова. Только обычному человеку туда не попасть, вот он и мучится.

— Грустная у тебя какая-то сказка, — больше не пытаясь поддразнить Валерку, произнесла я. — Что ему теперь, так и быть одному до конца дней?

— Я ещё не придумал. Может, богиня сама выйдет к нему. Может, нет. А пока он будет сражаться как лев, чтобы она обратила на него внимание.

От Валеркиной истории мне стало необъяснимо тоскливо. Закончив раскладывать «символы года», я закрыла витрину и приладила замок. Оставалось только перенести рога с рабочего стола на деревянные рамы витрин, примыкавшие друг к другу, и выставочная зона была бы готова. Я приблизилась к Валерке и ещё раз заглянула в книгу. У дерева стояла женщина с длинными, раскрашенными тушью, волосами. Волосы гладкими прядями ниспадали на землю, развевались за спиной, будто подхваченные сильным порывом. В отличие от остальных фигур, «богиня», как окрестил её Валерка, была вдавлена в страницу, а не выпирала из неё. От этого женщина выглядела недоступной и далёкой, будто призрак или мираж.

— Сдаётся мне, она никогда не обратит внимания ни на одного смертного, — высказала я то, что пришло на ум. — Какое ей дело до людских страданий.

— А если её заколдовали и она ждёт, когда кто-нибудь отважится разрушить колдовство? — скривил тонкие губы Валерка, довольный, что вовлёк меня в своё сочинение.

— Тогда у них будет много-много проблем, — наставительным тоном завершила я рассказ. — Темно уже, иди домой. Я тоже закрываюсь, — предупредила я поток возражений. — Завтра можешь не приходить. Желающих в канун Нового года вряд ли будет много, а мне ещё к празднику готовиться, так что музей завтра выходной.

Пока Валерка одевался, я ещё раз проверила все замки на витринах, подёргала ручки окон, убеждаясь, что рамы закрыты, и погасила люстры. Слабый свет дежурного фонаря просачивался сквозь короткий тюль с лапшичной набивкой и падал на массивный подоконник и пустое пространство пола под ним, превращая унылый линолеум в загадочную поляну. Если бы волшебство ночи можно было сохранить подольше... Но стоит щёлкнуть выключателем на стене или безразличному зимнему солнцу выползти из-за горизонта, как очарование комнаты пропадёт. Вместо таинственных великанов, поблёскивающих ледяными боками, останутся старые советские витрины из тёмного дерева, вместо зависших в неподвижности инопланетных тарелок появятся запылённые рожковые люстры. А доставшийся мне в наследство «Музей волшебств» вновь обратится неподъёмным бременем, а не сказкой, которую обещал мне папа.

— С Новым годом, Валер, — попрощалась я.

— Тебя тоже, — ответил он и протянул руку для рукопожатия. — Но первого я приду. Ты же будешь здесь?

Мы скрестили большие пальцы правых рук и обхватили кисти друг друга.

— Буду. Юльки-то нет, встречать не с кем.

— Ладно, покеда, — блеснул глазами Валерка, выбросил вперёд руку, чем-то царапнул меня по шее и, поспешно расцепив рукопожатие, помчался по коридору.

Я схватилась за оцарапанное место, подозревая какую-нибудь проказу, и обнаружила под воротником блузки открытку размером со спичечный коробок. «С Новым годом, Фиолетта», — прочитала я не слишком ровную надпись, когда раскрыла открытку со снеговиком. Очевидно, подарок нёс в себе другое послание: «Ты мне нравишься», — что не было для меня новостью. Я взглянула на почти добежавшего до конца коридора Валерку, ещё раз на снеговика и хмыкнула. Скоро Валерка повзрослеет, разглядит в какой-нибудь из одноклассниц ту самую и начнёт меня сторониться, а пока он мой единственный кавалер. Кавалер, которого я могу не опасаться. Рыцарь, как выразился Холков. Но, к сожалению, рыцарь без оружия и доспехов. И раз так, защищаться придётся самостоятельно, но открытка — всё равно приятно.

Глава 3. Канун

Последний день года у всех нормальных людей проходит в хлопотах и беготне. Раньше мы с папой, под стать другим, штурмовали магазины, выстаивая в очередях и придумывая, чем заменить ингредиенты в намеченных блюдах, когда полки уже опустели. Я отвечала за украшение ёлки и развешивание сделанных ещё в начальной школе гирлянд из бумажных колечек. Для папы на кухне работало радио, а я могла позволить себе посмотреть праздничную программу по телевизору. Позже частью праздника стала совместная готовка под длинные рассказы папы о прошлом. Теперь всё это казалось невозможно далёким, будто давний сон.

Папа пропал чуть больше двух лет назад. Ни записки, куда отправился, ни намёка в словах. Подождав его возвращения, я, как положено, объявила розыск. Понятное дело, папу не нашли. Я не считала, что он исчез в нашем мире: не тот человек, чтобы оказаться в нехорошей ситуации и не выпутаться, не тот, чтобы резко потерять память или пережить сердечный приступ, не тот, чтобы отчаяться и наложить на себя руки. Что-то случилось с ним в одном из открытых камнями миров. Знать бы, в каком, ведь все известные мне камни переходов лежали в фонде на обычных местах. Но папа учил доверять только себе. Мог ли он скрыть от меня ещё одну пару камней? Мне казалось, что мог. И от этого на душе становилось противно. «Доверяй только себе и больше никому», — когда папа раз за разом вбивал это в мою голову, про себя я умудрялась делать оговорку «и своей семье». Но чем больше дней проходило с папиного исчезновения, тем чаще я думала, что оговорки не предполагалось. Мне он тоже не доверял до конца, лишь настолько, насколько считал возможным.

И если первые два Новых года без папы мне как-то удалось скрасить Юлькиным присутствием, то в этот раз моральной подмоги нельзя было ожидать даже от неё. Юлька уехала в Новый Уренгой следом за своим Володей. Собственно, с ней я и собиралась поговорить, ожидая вызова в телефонную кабинку на почте. Юлька презирала запрет Валеркиного деда использовать рабочий телефон в личных целях, и частенько звонила в директорский кабинет, чтобы оставить для меня сообщение. На этот раз недовольный Филипп Мартынович лично принёс мне бумажку с указанием времени, когда Юлька будет звонить по почтовому аппарату, — «в качестве исключения в преддверии большого праздника» — как он объяснил своё снисхождение. Благодаря такому жесту даже вызова на почту ждать не пришлось — он наверняка бы запоздал.

Я топталась у продуваемого окна, напряжённо вслушиваясь в объявления операторов и боясь пропустить свою фамилию. На почте стоял такой же невообразимый гомон, как в магазинах: все хотели созвониться с родными именно сегодня — и ни днём позже. Опоздавшие несли посылки с подарками, бабули закупали календари на будущий год, тщательно выясняя у операторов, какой из двух-трёх предложенных вариантов лучше. Прошло уже минут пятнадцать, когда я, наконец, услышала:

— Старцова! Новый Уренгой! Кабинка номер три.

Испытав облегчение, я подошла к стене из четырёх кабинок-гробов, обхватила отполированную частыми прикосновениями круглую ручку, зашла в плохо освещённое пространство и осталась один на один со стоявшим на столике телефонным аппаратом. Суматоха за дверным стеклом меня больше не интересовала. У меня было четыре, может быть, пять минут, чтобы поговорить с подругой.

— Алло, Юль? — проверила я связь, поднеся тяжёлую трубку к уху.

— Привет! Рассказывай, волк-одиночка, как живёшь, — услышала я в ответ хрипловатый голос и заулыбалась.

Рассказывать и спрашивать всегда хотелось больше, чем хватало времени. Но минуты стоили денег, нетерпеливые посетители почтового отделения толкались у прозрачных дверей кабинок, напоминая, что они тоже ждут кого-то важного на той стороне телефонного провода, и задерживаться, а уж тем более продлевать разговор крайне нежелательно.

— В общем, он продолжает уговаривать, чтобы я продала музей, — заканчивала я описывать проблему с Холковым.

— Слушай, может, он прав? Сколько ты ещё с этим музеем нянчиться будешь? Время идёт. А так, правда, продала бы и уехала, как я, — бодро, но всё-таки с сомнением проговорила Юлька.

— Ладно, подумаю.

Чувствуя, что время заканчивается, я выпалила, не желая тратить драгоценные секунды на унылые разговоры:

— Ты Новый год с кем встречаешь?

— С Володькой, дурёха, с кем ещё. К друзьям его пойдём. А ты?

Ответить я не успела, связь разъединилась и послышались короткие нервирующие гудки. Растерянная, я вышла из кабинки, раздвигая стоявших в очереди охотчиков передать новогодний привет голосом. Меня удручал не разорванный разговор, а отсутствие ответа на заданный Юлькой вопрос. С кем, где и как я буду встречать Новый год? Невообразимо было помыслить, что я проведу грядущую ночь в своей новой «квартире» на цокольном этаже дворца творчества в полном одиночестве. Не так я хочу провести следующий год, значит, и встретить его нужно иначе.

⠀

На улице темнело, начинались ранние декабрьские сумерки. Вечер выдался не морозным и даже не слишком ветреным, но от долгого хождения лицо, пальцы рук и особенно ног начало пощипывать. На последнем отрезке пути у самого дворца творчества я чаще стала перекладывать полиэтиленовый пакет с новогодним рисунком из одной руки в другую, отогревая освободившуюся кисть в кармане тяжёлой цигейковой шубы. Поравнявшись с монументальным особняком, порадовалась свету в одном из пяти арочных окон второго этажа. Иногда мне нравилось воображать, будто особняк Наумова полностью принадлежит мне, и кто-то ждёт меня там. Осталось перебежать дорогу, подойти к высокой арочной двери со стеклянными вставками, и я буду почти дома. Правда, фантазия тут же разобьётся о каменные колонны, обрамляющие парадный вход. Дверь в моё временное жилище находилась во дворе, как, наверное, было у наумовской прислуги.

Я уже стояла на сгребённой к обочине горке из грязного снега, как из дворца вышла тётя Надя и махнула мне рукой, показывая, чтобы я не переходила. Грузная тётя Надя, несущая бесформенные сумки-мешки, медленно пересекла дорогу и протянула мне руку, прося помощи. Я помогла покорить снежно-грязевую вершину, но даже этот небольшой подъём, проделанный с моим участием, вызвал у тёти Нади одышку.

— Спасибо, Фолочка, — отдувалась она, стоя на узкой тропинке.

Пока тётя Надя приходила в чувство, несколько прохожих с недовольными лицами пытались обойти нас.

— Подвинулись бы, — пробурчал один из них. Кто-то схватил меня за плечо, стараясь пробраться по самому краю тропинки и не утонуть сапогом в рыхлом снегу.

— С наступающим, — бесстрастно произносила я, чтобы не тратить время на выяснение отношений с незнакомыми людьми. Тётя Надя явно хотела что-то сказать, а я хотела послушать, не отморозив при этом пальцы.

Наконец, тётя Надя отдышалась, и мне удалось увести её с проходного места. На время разговора я забрала её тряпичные сумки, навесила их на запястья и спрятала руки в карманы: к этому часу тонкие варежки совершенно перестали греть.

— Фолочка, я что-то закрутилась, забыла спросить, ты с кем Новый год встречаешь? — начала тётя Надя, поправляя на голове своё достояние — меховую шапку-кубышку.

— Одна, наверное, — нехотя ответила я.

На мои слова тётя Надя резко махнула рукой, будто отгоняла надоедливое насекомое.

— Выдумала! Тут, что ли, будешь сидеть? — качнула она головой в сторону особняка. — Ко мне приходи. Сама знаешь, я женщина одинокая. Алёшка с Веркой самое раннее завтра придут, у них там свои семьи да товарищи. Посидим с тобой, телевизор посмотрим, я тебя хоть нормальной горячей едой накормлю.

Я засмеялась:

— Тёть Надь, горячее я ем.

Тётя Надя опять отогнала невидимое насекомое.

— Что ты там можешь есть? Плитка на две конфорки: на одну чайник поставить, на другой — суп сварить. Или вон пельмени эти резиновые, — тётя Надя неодобрительно посмотрела на пакет с новогодним рисунком. Под полиэтиленом даже в темноте угадывалась картонная коробка купленных в честь праздника пельменей. — Собирайся и приходи, нечего говорить.

Я знала, что тётя Надя жалеет меня. Будучи нашей соседкой и хорошей знакомой мамы, она с раннего возраста возилась со мной, пытаясь хоть чем-то заменить маму, которую я даже не помнила. И всё же проводить Новый год в такой компании мне не хотелось. Не только из-за разницы в возрасте, я не сомневалась, что тётя Надя опять начнёт возмущаться по поводу папы. Он всегда ей как-то по-особенному не нравился. С самого детства тётя Надя жужжала, что папа маму не любит, меня воспитывает неправильно. И даже делала намёки, будто это он свёл маму в могилу.

— Не буду обещать, — постаралась увернуться я. — Нужно подсчёты за весь год сделать. Если поздно не будет, забегу.

— Как будто на каникулах нельзя. На кой тебе на ночь глядя бухгалтерию вести, да ещё в Новый год?

— Так, знаете же, все важные дела нужно в текущем году закончить, чтобы в следующий не тащить, — отбалтывалась я, понимая, что вру неубедительно.

К счастью, поднявшийся ветер сдул с деревьев сухой снег, колючие снежинки полетели в лицо. Тётя Надя поначалу отвернулась, попыталась защитить тонким платком шею, а после сдалась.

— Приплясываешь уже от холода, бедолага, — нашла она повод завершить разговор. — Давай сюда мои авоськи, пойду. А ты скорей заканчивай и приходи. Беги, пока не простыла.

Я согласно кивнула, отцепила от рук врезавшиеся в запястья мешки, передала их тёте Наде и взобралась на снеговую обочину. Для себя уже точно решила, что к тёте Наде не пойду. Загляну в первых числах, чтобы поздравить, этим и ограничусь.

⠀

Когда врёшь, нужно хоть немного соответствовать вранью. Сказанная неправда не давала покоя, и я взялась за бухгалтерскую книгу, чтобы утихомирить угрызения совести. Говорила, что буду подводить итоги, вот и буду.

Возня с цифрами заняла не так много времени. Усвоенная от папы привычка ежемесячно подсчитывать деньги позволила быстро свести доходы с расходами. Как я и ожидала, ничего нового увидеть не удалось. Доходы музея еле-еле покрывали скромные ежемесячные расходы, не считая аренды помещений. Деньги от продажи квартиры, хранившиеся на сберкнижке, таяли с каждым приходом в кассу банка. На сколько их ещё хватит? Можно было бы устроиться на работу. Но куда сейчас пойдёшь архивоведом, к тому же без официального опыта? Можно было бы мыть полы, как тётя Надя, или продавать в магазине, как Юлька, но тогда музей больше не будет принимать посетителей, папа бы этого не хотел. Признаться, я уже давно перестала понимать, чего хотел папа. Первое время я ждала, что он вернётся, и жизнь потечёт по-старому. Наверное, поэтому сохраняла созданный им уклад. Я закрыла бухгалтерскую книгу и положила поверх неё другую — инвентарную. Папин мундштук, зажатый между страницами, горбил мягкую обложку: даже мундштук я хранила там, где оставил его папа.

Большие настенные часы с гнутыми металлическими завитками отщёлкивали время, приближая стрелку к девяти. Нужно было что-то решать. Следующий год не может быть таким, как два предыдущих. Согласиться на предложение Холкова? Продать музей, стать немыслимо богатой и совершенно свободной. Уехать куда-нибудь, найти работу, выйти замуж, забыть нищенскую жизнь — какие красивые картины рисовал этот серый человек своими словами. Холков прав, мне посчастливилось родиться наследницей уникального музея, получив тем самым приданое, как у какой-нибудь заграничной принцессы. Всё, что нужно, — превратить наследие в деньги. Несколько минут я позволила себе помечтать.

Потом вернула инвентарную книгу на край квадратного стола, где всегда хранил её папа, отнесла в шкаф бухгалтерскую и из стоящей на полке шкатулки вытащила четыре камня в мягких чехлах. Есть и другая возможность поддерживать пульс музея — продавать израсходованные камни переходов. Папа использовал именно этот способ. До этого дня мне было страшно расточать переходы любого из миров: вдруг папа застрял именно там, и однажды я сумею его отыскать. Исчерпать и продать камни, значит закрыть дверь со своей стороны и надеяться, что у папы найдётся «ключ», открыть её снаружи. Купить камни на замену я бы в своём положении не смогла.

⠀

Я стояла перед зеркалом, закреплённым на внутренней стенке шифоньера, и заплетала волосы. Коротковатые для косы, непослушные и густые, они вырывались из-под пальцев, нервируя меня сильнее с каждой минутой. Шерстяное платье кололо через грубую нижнюю сорочку, особенно под поясом, стягивающим эту необъятную шерстяную красоту на талии. Когда отправляешься в хорошо изученный мир, важно соответствовать принятым в нём порядкам. Дорогу в Толло проложили ещё два поколения назад, мне не раз доводилось бывать там с папой. Синее шерстяное платье и белый ненавистный мне чепец были в этих переходах обязательными атрибутами.

Закончив с волосами, я придирчиво оглядела себя в зеркале. Без косметики лицо казалось довольно широким, от носа разбегались по щекам бледные зимние веснушки, серые глаза смотрели внимательно, будто ждали подвоха. Я примерила чепец, пряча под него тёмные косу и чёлку. Результат мне не понравился, и я решила, что надену чепец уже в Толло, а пока накину на голову капюшон. В Толло осень, плащ с капюшоном там сейчас никого не удивит, а мне позволит меньше привлекать внимания.

Двери выставочного зала и фонда были закрыты на ключ и обработаны невскрытином — зельем-замком, требующим для открытия парного зелья-отмычки. Я лишний раз проверила, есть ли в замочной скважине фонда свечение, которое распознает только обученный глаз, и успокоилась. Теперь всё было готово. В простой мешковидной сумке, привязанной для удобства к поясу, лежали монеты, которые пригодятся мне в Толло, ключи и зелья от музея, чепец и, главное, две пары переходных камней. Один переход ведёт в Толло, другой — в Безымянный мир. В Безымянном мире мне делать нечего, но папа велел всегда брать с собой резервный вариант.

Я поднялась по узкой лестнице на первый этаж и на мгновение задержалась у двери, ведущей во двор особняка. Камни для Толло используются давно и уже покрылись серебристой сеткой беспорядочных линий, делающих камни уникальными, а, значит, дорогими. Переходов пять-шесть, и ворота в Толло закроются. Но торопиться я не буду. Попробую узнать что-нибудь о папе. Мы часто закупали магические безделушки на главной площади города, останавливались на одном и том же постоялом дворе: кто-нибудь запомнил папу.

Полная решимости, я вышла на маленькое крыльцо с разбитой балюстрадой, заперла дверь на ключ и прислушалась. С улицы долетел слабый шум одинокого автомобиля. Сюда, в полностью закрытый двор с единственным узким проходом между зданиями, гул моторов почти не просачивался. Окна особняка давно погасли, бледный свет падал только от закреплённого на стене дежурного фонаря, не освещавшего почти ничего. Я вглядывалась в темноту. Мне показалось, я расслышала хруст снега под ногами. Звук донёсся из дальнего угла двора и сразу затих.

Глава 4. Незнакомец

Постояв какое-то время, я начала осторожно спускаться по лестнице. Глаз с неосвещённого угла не сводила. Если там кто-то есть, кто это может быть? Бездомный? Беглый преступник? Маньяк? Нормальному человеку здесь делать нечего.

Прятался кто-нибудь во дворе или нет — план нужно было менять. Папа всегда использовал двор особняка для совершения переходов именно из-за закрытости. Здесь некому увидеть исчезновение или появление человека. Но в такой сомнительной ситуации, как сейчас, думать о камнях нечего. Вернуться тоже не вариант: пока я буду отпирать дверь, окажусь спиной к возможной опасности. Значит, нужно попробовать выбраться из двора и совершить переход в каком-нибудь безлюдном месте подальше отсюда.

К концу пятой ступеньки, когда моя нога коснулась скользкой тропинки, я уже не сомневалась, что не одна. Скрывавшийся во тьме ничем себя не выдавал, но я кожей чувствовала опасность. Эта зимняя ночь будто превратилась в сгусток энергии. Злой, неизвестной мне энергии.

Как бы я ни хотела побыстрее покинуть двор, лезть по сугробам означало загнать себя в ловушку. Тропинка же вела вдоль длинной стены, а из-за груд снега отклонялась к центру двора. Слишком узкая, слишком скользкая, освещённая грёбаным фонарём, делающим меня лёгкой целью. Я сделала с десяток шагов, и угол заговорил низким мужским голосом.

— Я пришёл забрать то, что тебе не принадлежит.

Я замерла, ожидая продолжения. Судя по тону, говоривший настроен недоброжелательно, а нечёткое «р» наводило на мысль об иностранце или человеке с дефектом речи. Я всё ещё не понимала, чего ждать.

— Выйди, чтобы я тебя видела! — крикнула я, и холодный воздух обжёг горло.

Снег вновь захрустел, и темнота двора явила мне своё детище: мужчину в чёрном, почти как в моём, плаще. Лицо скрывалось под капюшоном, но я чувствовала, что глаза держат меня под прицелом. Я быстро окинула взглядом незнакомца, пытаясь понять, кому противостою. Несовременно одетый, чёрный, как ниндзя, поверх одежды поблёскивает тонкий металлический пояс с крупными подвесками. Ему бы меч — и получился Поди-пойми из Валеркиной сказки. К счастью, оружия видно не было. Но расслабляться рано. Спускаясь вниз по пугающей фигуре, я заметила то, что привело меня в ужас: человек осторожно ступал по высокому нехоженому снегу и не проваливался. Наста быть не могло, в этом я уверена, значит, мой визави либо не человек, либо маг.

— Чего ты хочешь? — сорвался с моих губ вопрос, как стрела с тетивы запаниковавшего лучника.

— Разве я не сказал? Ты хранишь то, что тебе не принадлежит и что твоя семья не посчитала важным вернуть. Я явился забрать, — незнакомец говорил медленно и спокойно, но угроза звучала в каждом звуке.

— Не понимаю, о чём речь. Ничего чужого у меня нет, — я отвечала дерзко, так, как говорила с Холковым, и всё-таки голос забирал слишком высоко, выдавая страх.

Человек в чёрном остановился шагах в шести от меня и положил два пальца правой руки на подвеску, болтающуюся на поясе, и тогда до меня дошло, что безобидные на вид цилиндрики могут оказаться чем угодно, если передо мной, правда, маг. Я тяжело сглотнула, пытаясь сообразить, что делать дальше.

— Не желаю тратить время на пустые разговоры. Открой музей, Старцова.

— Кто ты такой? — ошарашенно произнесла я, делая полшага назад. Этот человек знал моё имя. На миг у меня возникла надежда, что всё это розыгрыш; нанятый тем же Холковым актёр, который должен меня запугать.

— Я не представляюсь ворам и бесчестным людям, — процедил незнакомец и сжал пальцами придерживаемый до этого цилиндр.

Сталь клинка блеснула поверх чёрных одежд, и я попятилась. Всё взаправду: превратить подвеску в меч может только тот, кто знаком с магией. И этот меч, пока ещё прижатый к бедру, теперь медленно надвигался на меня. Я сделала ещё два шага назад, промахнулась мимо тропинки и по щиколотку утонула в снегу. Охвативший ногу мокрый холод помог собраться.