Эмма

Посмотрела на себя в зеркало. Я узнавала черты, но не узнавала себя. Униформа небытия. Костюм для исчезновения. Я не вызывала ни жалости, ни отвращения. Только тихое и ледяное равнодушие.

Осень. Для меня это всегда был период с особой атмосферой. Как ни странно, но это мне сейчас помогало. Что-то напоминало, не знаю что, но это завладело моим вниманием, а в этом состоянии это огромный прогресс. Тепло.

Я решила добраться до мечети. Не знаю, можно ли женщинам заходить внутрь. Всегда восхищалась этим архитектурным сооружением, но никогда не решалась посетить. Любила Азан – призыв к молитве, что разносился на всю улицу. Его голос плыл над набережной, над серой водой, пронзительный и печальный.

У входа замерла в нерешительности. Изнутри доносился приглушенный гул, но в дверях никого не было. Плетеная корзина с косынками. Я взяла один из платков и накинула на голову. Ткань была мягкой, прохладной, цвета выцветшей лаванды.

Сняла туфли, поставила на полку. Ступила на теплый ворсистый ковер.

Внутри тишина обрушилась на меня не сразу, она нарастала постепенно, поглощая шум города снаружи. Воздух был другим – теплым, спертым, пропахшим стариной, сладковатой пылью. Высокие стены, расписанные изящной вязью, уходящие ввысь – все это давило своим спокойствием.

Я не смела идти вперед к центру. Прижалась к стене у входа, на краю огромного цветастого ковра. Сделала еще один робкий шаг и села на пол, подобрав под себя ноги, стараясь стать как можно меньше, незаметнее.

Я не молилась. Я не знаю как. Я даже не знала, куда именно смотреть. В наших храмах все понятно – иконы, имена, свечи. Здесь просто расписные стены.

Я не чувствовала себя чужой. Здесь я чувствовала себя невидимкой. Пылинкой. Микроскопической частицей в огромном безразличном потоке вечности. Моя боль, моя тоска, мое желание исчезнуть – все это вдруг стало таким маленьким, таким ничтожным перед лицом этой тихой, размеренной работы духа.

Я была здесь совершенно одна. Пыталась найти точку, на которой можно установить взгляд для контакта с высшей силой.

– Не знаю как, – прошептала почти беззвучно, и слова затерялись в коврах, не добравшись до верха, – Не знаю, как к тебе обращаться.

Закрыла глаза. Я ничего не чувствовала внутри. Я пришла не плакать. Не просить чуда. Не жаловаться. Не каяться. Ничего. Внутри меня ничего не было. Ни просьб, ни желаний.

Я долго сидела в полной тишине, ожидая хоть что-то почувствовать.

Открыла глаза, они метались, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Бесполезно. Тогда я подняла голову вверх. Затихла, а затем чуть слышно начала шептать. Я знала, что никто не слышит, мне просто нужно было хотя бы раз произнести вслух то, что мне удалось пережить. Получается, как исповедь перед смертью?

– Аллах, – замолчала, тяжело сглотнула нарастающий ком, – Аллах. Я на земле, на твоей земле. Здесь ты хозяин. Люди верят тебе, а я нет. Просто так уж получилось, что мне больше не с кем поговорить. Я одна в своем горе.

Мне показалось, что слово «горе» разлетелось каким-то особенным эхом, хотя я не выделяла его никакой интонацией. По спине пробежал холодок, я продолжила.

– На твоей земле был рожден человек, который вырвал из меня всю жизнь. Забрал все, что я любила, а ты все это видел. Как тебе? Тебе понравилось? Нет, я не обвиняю тебя. Ты же видишь, что у меня нет претензий и обиды. Пусто внутри. Я просто констатирую факты и впервые произношу их вслух. – мой голос не дрогнул.

Слова падали на ковер бесформенными камнями. И от этих слов пустота внутри не исчезла, но в ней появилась трещина. Не облегчение, не ответ, а странное почти невыносимое ощущение, что меня услышали. Не утешили. Не остановили. Просто услышали. И этого оказалось достаточно, чтобы следующий вздох вошел в грудь чуть глубже. Я выпрямила спину, мой голос стал чуть громче.

– Ты все видел.

Я медленно встала и пошла к выходу. Мне правда было больше нечего сказать. А что тут скажешь? Все же закончено.

Все.

Впервые за долгое время в голове не было ни одной мысли. Словно из меня забрали все, что я принесла в это место. Это было очень странное чувство, но внутри правда больше ничего не было. Пытаюсь объяснить, но здесь не подходит ни одно слово, у этого чувства тоже нет названия. Уместно будет сказать «чисто», но оно совсем не раскрывает сути.

Медленно шла домой. За спиной раскатывались белые молнии. Гремел гром. Капли дождя, тяжелые и холодные, не спешили падать, лишь изредка шлепались об асфальт, как предвестники надвигающегося ливня.

Дверь подъезда захлопнулась за спиной, отсекая раскаты ночного неба. Здесь было тихо, пусто и так же безмысленно. Я поднялась по ступеням, прислушиваясь к гулу в собственных ушах – единственному звуку, который был теперь моим. Достала ключи, металл холодно блеснул в свете тусклой лампы.

Я зажала ключи в кулаке. Нет, домой не пойду. Идти внутрь, в эти комнаты, которые сейчас мне казались совершенно чужими, я не хотела.

Поднялась на крышу. После ливня осталась огромная лужа, растекшаяся почти на всю ширину. Она была темной и неподвижной, как черное зеркало, в котором тускло отражалось клубящееся, затянутое тучами небо.

Я, не задумываясь, подошла и медленно опустилась в воду. Платье стало мгновенно тяжелым и прилипло к телу. Я легла на спину, полностью погрузившись в лужу, и оказалась в странной колыбели между небом и землей.

Вода, вопреки ожиданию, была не холодной, а почти теплой, нагретой за день. Она обволакивала как парное молоко. Я смотрела вверх, а с неба на меня падали мелкие, мягкие капли.

– Ты знаешь? – я не знала, с кем говорю. – А ведь ты все знаешь. Так к чему все эти слова? Мне ведь просто нужно идти дальше.

Я закрыла глаза, и на лице появилась моя первая здоровая улыбка. Не было надежды, не было веры и планов, цели тоже не было. Была только эта здоровая улыбка и ни одной мысли в голове.

Этап 6. Принятие.

В этот день открыла глаза вместе с тишиной. Она разлилась в каждой клеточке моего тела. Пресная и безвкусная, не имеющая запаха и цвета. Эта тишина привела с собой спокойствие, оно имело то же самое обличие. Вместе они прекрасная пара.

Веки были тяжелыми, потерла глаза, подушечками пальцев наткнулась на мелкие морщинки, которые раньше не замечала. Надо заканчивать с алкоголем, его правда стало слишком много в моей жизни. Помню, сказала, что временно разрешила себе это действие, чтобы глушить боль по вечерам. Признаюсь честно, боли больше нет, а вот стакан в моих руках остался.

Громко выдохнула, посмотрела на свое отражение, оно такое же пресное и безвкусное, как у тишины, что сегодня поселилась внутри.

«Надо идти дальше». Эта фраза – все, что осталось после апокалипсиса моей души.

Черное платье. Безразмерное в пол, японский крой. Мне всегда нравился этот стиль – он прячет фигуру и выставляет вперед лицо. Собрала волосы в невысокий пучок, встала возле окна, скрестив руки на груди.

На улице шел дождь. Тихий, осенний, такой же безвкусный и пресный, как и все сегодня. Он не вызывал ни тоски, ни умиления. Капли стекали по стеклу, рисуя дороги, которые никуда не ведут. Раньше бы я искала в них знаки, символы, послания. Теперь я просто вижу воду.

Я отступила от окна. Платье бесшумно скользнуло по ногам. Впереди был целый день. Мне нужно наполнить его действиями, ведь мне нужно идти дальше.

Первый шаг будет тихим.

Аромат свежесваренного турецкого кофе заполнил комнату. Я помешивала его крошечной ложечкой, разглядывая все так же капли на стекле. В духовке начинали подрумяниваться круассаны – их масляное дыхание медленно смешивалось с горьковатой пряностью кофе.

Белый порошок сахарной пудры, как пыль на мраморе после взрыва. Я насыпаю его горкой. Разбиваю два яйца – скорлупа хрустит. Желтки падают на сахар, два солнечных круга, слишком яркие для этого утра. Взбиваю, венчик стучит о стеклянные стенки миски, отбивая монотонный ритм.

Миндальная мука. Просеиваю ее через сито, и она опускается на желтки легким бархатистым облаком. Пахнет ореховой пылью и сухостью. Этот запах мне ничего не напоминает. Добавляю размягченное масло и тщательно перемешиваю.

Крем готов. Он идеален. Кладу его в кондитерский мешок. Сдвигаю круассаны на противне. Они золотятся, а я выдавливаю в каждый ровную аккуратную спираль крема.

Я делаю это в абсолютном эмоциональном спокойствии. Не испытывая ни любви, ни радости, ни вдохновения, без спешки, ровно и монотонно. Просто потому что это следующий шаг.

Отломила край от круассана, попробовала. Вкусно.

Дождь уже закончился, сложила все на одноразовую посуду. В центральной части города, где расположено много ресторанов, есть высокие парапеты. Люди усаживаются на них, когда не остается свободных мест в заведениях, ожидая свой ужин. Там я стала оставлять свои угощения. Нет, точнее будет сказать: там я оставляла часть своей тишины среди чужих голосов и смеха.

Затем я бродила по городу до тех пор, пока ноги не переставали идти. Надевала наушники, слушала музыку, разные лекции, книги. Я была там, где много людей, и никогда не заходила в тихие проулки, чтобы даже на долю секунды не остаться одной.

Да, в этой ходьбе не было цели, она лишь забирала часть моей энергии, а ее было много, но направить ее в какое-то нужное дело пока не удавалось.

Были планы улететь в Африку, но продать машину не получилось. Да и что-то подсказывало, что она еще пригодится.

Профессии у меня особой не было, а дорога в творчество для меня навсегда закрыта. Поэтому я не знала, как найти работу. Меня по-прежнему спасали 833 лиры.

Я пробовала бегать, но сустав в правом бедре вскоре дал о себе знать, и я отложила эту затею. Поэтому основную часть своего дня я просто бродила по улицам. Так проходил мой день.

Вечер. С ним было справиться сложнее всего. Потому что дома меня ждала та самая тишина, которую я раскидывала по городу. Она возвращалась, оседая на стенах, на потолке, на подоконнике. Она звенела в ушах.

Утром я любила эту тишину. Она пустая, но своя. Днем не замечала, но вечер… Казалось, сама физика мира менялась с закатом. Звуки за окном приглушались, краски блекли, и на первый план выходило внутреннее пространство – необъятное и эхом отзывающееся в пустоте комнаты.

Эта тишина была плотной, вещественной, наполненной, я чувствовала ее кожей. Это были призраки всех несделанных действий и невысказанных слов. И вот вечером они вдвоем – сама тишина и эти призраки – сидели напротив меня, безмолвные и укоризненные. Я оставалась с ними один на один. И тогда мне казалось, что это не я слушаю тишину, а она слушает меня.

Нет, мне больше было не больно.

Когда ты никто – тебе уже не больно.

Именно в этот момент в моих руках снова оказывался бокал вина и пачка сигарет. И я хочу сказать, что это было не мое желание, не решение моего разума. После заката солнца срабатывала биохимия моего тела. Это была настоящая физиологическая ностальгия – по яду, который когда-то стал частью метаболизма моей печали.

Да, и каждый вечер я повторяю себе, что это последний раз, что завтра будет иначе. Я сильнее, и рассвет обязательно развеет эту химическую тоску, но на следующий день срабатывает тот же механизм.

Зависимость – это добровольное самоуничтожение в настоящем.

И так шли мои дни. В полном принятии действительности без одной иллюзии и фантазии и хотя бы одного намека на планы и цели. Абсолютно ничего. Только я и моя тишина вперемешку с пустотой.

2 Глава. Исчезнуть в пустоте.

Настал тот день, когда я была готова сделать следующий шаг в своей новой реальности, в которую меня насильственно вытолкнули, сколько бы я ни сопротивлялась, но все же пришлось принять эту действительность.

Настал тот день, когда я почувствовала, что внутри достаточно сил, чтобы идти дальше. Напомню, что эту рекомендацию дал мне Аллах в той самой мечети. Была мысль вернуться туда еще один раз и спросить: «Куда именно идти?»

Но потом поняла, что никому и ни во что не верю, и любой знак ничего, кроме подозрения, у меня не вызывает. Я верю только себе, своему нюху, который обостряется во время действий. И только так я понимаю, что есть истина.

Я не стану отрицать, что в той мечети со мной действительно что-то произошло. Потому что с того дня все мои страдания закончились. Я благодарна тому месту, но разбираться, что именно там произошло, и тем более хоть как-то возвышать это событие, я не собираюсь. Никаких ликов святости.

Мы уже вошли в глубокую осень, скоро начнет холодать. Трабзон – изумительный город, расположившийся у подножия гор и кромки бесконечного свинцового моря. Здесь пахнет жареными каштанами, кофе и влажным камнем. По узким крутым улочкам несутся на своих стареньких машинах куда-то местные, и им нет дела до того, кто ты и откуда ты.

Я сижу на набережной и смотрю, как волны бьются о бетонные глыбы. Они не стихают ни на секунду. Монотонный вечный гул. Он мне нравится, это получше любого кино. В руках сжимаю скакалку. Да, да, такую вот простую, как из детства, с уроков физкультуры. Резиновая с обшарпанными деревянными ручками. Я нашла ее на ветвях дерева, когда пыталась скрыться от призраков своей утраченной любви.

Она помогает мне.

Да, это как ритуал экзорцизма. Когда из людей выселяют злых духов. Такой ритуал должен существовать и для пар, которые расстались.

Вы думаете, я одна сейчас сижу на этих камнях. Я сижу с его призраком. Боль утихла, все давно ушло, но его присутствие осталось. И когда оно становится слишком явным.

Я прыгаю на этой скакалке.

Когда мне хочется ему позвонить или написать.

Я прыгаю на этой скакалке.

Когда он пытается со мной заговорить.

Я прыгаю на этой скакалке.

Ведь я должна идти дальше.

Я повернула голову вправо. Вижу его до тончайших деталей со всеми изгибами и складками, морщинками и сединой. Он ни на секунду не перестал быть родным. Он только стал чужим. Больше не моим.

– Да, Аслан? – я впервые за долгое время смогла назвать его по имени. Сейчас я смотрю ему прямо в глаза. Дышала ли я в этот момент? Не знаю.

Взяла скакалку. Вышла на ровную дорогу. Сжала обшарпанные деревянные ручки, ощутив их шершавость, каждую занозу. Смотрю прямо перед собой. В такой момент мой взгляд мутнеет, все в округе расплывается.

– Эй, мир, я должна идти дальше.

Был только счет. Раз. Резиновый жгут рассекает сырой осенний воздух, хлопает о плитку, отбивая такт, четкий и безжалостный, как удар метронома. Два. Пятки отталкиваются от земли, посылая вверх все тело – легкое, внезапно невесомое.

Сердце не билось, оно барабанило. Сначала глухо и протестующе, ударяя в ребра, как птица в клетке. Потом ритм менялся, подстраиваясь под пляску скакалки. Удар-прыжок. Удар-прыжок. Сердце больше не стучало в панике, теперь оно работало, качало кровь по венам, гнало всех призраков из головы.

Дыхание становилось огнем. Вдох обжигал горло холодом и запахом моря, выдох вырывался густым облаком.

Я прыгала, и с каждым подскоком Его образ на сетчатке глаза смещался, дробился, расплывался. Тончайшие детали, морщинки, седина – все это превращалось в размазанный силуэт, в пятно, которое я не успевала разглядеть.

Эти прыжки стирали детали, как волны стирают надпись на песке.

Я прыгала не от чего-то. Я прыгала к чему-то. К следующему удару. К следующему вздоху. К следующей секунде, в которой его лицо уже будет не таким четким.

Я изгоняла Его из себя. В висках стучало. В ушах звенело. Мир сужался до пятна на асфальте под ногами, до свистящей дуги скакалки на асфальте и огненного ритма в груди.

И в какой-то момент приходило не осознание, ни озарение, а какое-то физическое чувство, как вы уже понимаете, оно тоже без названия. Ощущение, что где-то внутри, глубоко, с щелчком встал на место невидимый стержень. Выравнивание. Баланс. Ощущался вкус собственных усилий. Реальность, которая состояла не из воспоминаний, а из действий, из движения, из дороги под ногами. Я завоевывала территорию своего собственного тела и разума, я изгоняла Его.

Когда я останавливалась, то жадно вдыхала воздух. Воздух в этот момент он был совершенно другим. Он… Он… Почему я не могу дать название этим чувствам?

Вот солнце село. Без спроса, как по щелчку пальца, биохимия моего тела требует алкогольной заправки. Я не сопротивлялась. Скажу честно, я совершенно ничего не могу сделать. Это выглядит как жажда, которую безусловно хочется утолить.

Ритуал экзорцизма закончен. Я небрежно скрутила скакалку, запихнула ее в карман. Натянула кепку по самые глаза. Побрела к бару, там, где много людей, чтобы у тишины не было шансов снова на меня дышать.

Уселась за стойку бара. Здесь меня знали. Поэтому в безусловном формате в моих руках уже был стакан виски с парой кубиков льда.

Здесь было просторно. Высокие потолки, темное дерево, стены цвета выгоревшей охры. Свет исходил от ламп – теплый, мягкий, падающий лужами на столики, оставляя углы в тени.

Здесь не кричали. Было тихо, но у моей тишины все равно не было шансов заговорить со мной. Несколько посетителей сидели по одиночке, и каждый в своей буферной зоне. Один мужчина в углу читал газету, медленно переворачивая страницы. Двое других потягивали пиво, не разговаривая.

Бармен, пожилой мужчина, тщательно натирал столешницу, ему до меня совершенно не было никого дела. Как и всегда, я была предоставлена сама себе.

Это виски не было для опьянения, оно было для сосредоточения. Я смотрела, как свет играет в янтарной жидкости, как медленно тают два кубика, растворяясь в ней без следа. Это все всецело захватывало мое внимание, сужая мир до границ стакана.

Я не услышала шагов, лишь почувствовала легкое движение воздуха и тень, упавшую на стол. Медленно подняла голову.

Передо мной стоял мужчина. Незнакомец. Высокий, в простом темном свитере. Он не улыбался. Он просто смотрел. И я позволила себе смотреть в ответ.

Время в баре сжалось, будто кто-то выключил звук. Шум кухни, звон бокалов – все ушло в фон, стало размытым и неважным.

Я смотрела ему в глаза. Это было не грубо. Не навязчиво. Это было… необходимо. Как будто мы оба участвовали в одном молчаливом ритуале. Его взгляд был не оценивающим, а узнающим. В нем не было вопроса или ожидания. Было просто чистое, безмолвное присутствие.

Я не отводила взгляд. Изучала оттенок его радужки, едва заметные лучики вокруг зрачков, крошечную родинку у внешнего уголка глаза. В этом взгляде не было ни угрозы, ни флирта. Была тихая, почти невыносимая ясность. Именно поэтому я разрешила ему находиться рядом со мной.

– Как тебя зовут? – его голос был низким, бархатистым, с легким акцентом, который окрашивал слова в теплые медовые оттенки.

Вопрос повис в воздухе, между нами, таким же легким и неуловимым, как и дым от моей сигареты. Он не требовал ответа.

Я подняла на него глаза, все также держа в пальцах прохладный стакан. Его взгляд был все таким же спокойным, в нем читалось лишь любопытство и что-то еще неуловимое. Может, понимание?

Имя… Мое имя казалось чем-то далеким и ненастоящим, ярлыком из другой жизни.

– Неважно, – мой собственный голос прозвучал тихо, но твердо, почти незнакомо. Я не улыбнулась. Просто смотрела прямо ему в глаза.

Он не стал настаивать. Уголки его губ дрогнули в чем-то, что было далеко от улыбки, но очень близко к пониманию. Он откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по моему лицу, будто читая историю, которую я не собиралась рассказывать вслух.

– А меня, – он хотел произнести свое имя. Но я не дала ему это сделать, перебила, быстро бросив.

– Пофиг.

Незнакомец не растерялся и сразу подхватил мою идею.

– Хорошо. Будем Неважно и Пофиг, – он протянул свою руку для рукопожатия.

Я проигнорировала, вместо этого сделала большой глоток виски, потушив сигарету.

Он медленно перевел взгляд на мой стакан, на последний тающий кусочек льда.

– Получается? – спросил он, и в его бархатном голосе прозвучала не насмешка, а тихая доля участия.

Я последовала за его взглядом, дно стакана казалось теперь бездонным темным колодцем.

– Нет, – ответила с неожиданной для себя самой искренностью. – Оно не растворяется. Оно отступает ненадолго, а потом возвращается.

Он кивнул, словно я подтвердила нечто, что он и так знал.

– Некоторые вещи нельзя растворить, – произнес он задумчиво, – Их можно только выдыхать по крупице. С каждым шагом, с каждым взглядом в новую сторону.

Незнакомец поднял на меня свои глаза – темные, глубокие, в них отражался тусклый свет лампы и частичка моего собственного отражения.

– Может, стоит перестать пытаться утопить это в стакане? – предложил он мягко. – И просто выдохнуть? Прямо здесь. Прямо сейчас. Воздух в этом месте этого не испугается.

Я задержала дыхание, будто он предлагал мне прыгнуть с обрыва. Закурила сигарету, развернулась к бару.

– Откуда ты? – я больше не смотрела ему в глаза. Я уставилась на полки за баром, где бутылки стояли ровными рядами.

Внутри четкое понимание, что этот мужчина знает цену молчания. Боль и тоска ему знакомы, когда-то он бывал в том же месте без названия, что и я. Поэтому с ним так легко.

– Неважно, – он улыбнулся.

– Неважно – это имя мое, а я спросила, из какого ты города.

Он снова улыбнулся, скрестил руки на груди, удобно уселся, давая понять, что готов к диалогу. И я была совсем не против. Этот мужчина был первым человеком, с кем я заговорила после долгого застоя тишины.

– Тебе повторить выпивку? – незнакомец взял мой пустой стакан в руки, жестом приглашая бармена.

– Нет.

– Ты уверена? Я угощаю.

– Нет.

Он не стал настаивать и дал отмашку бармену. Посмотрел на мою скакалку, торчащую из кармана, и на какой-то момент он просто замер, погрузившись в далекие воспоминания своей жизни. Они были ему неприятны, потому что левая скула слегка подергивалась от напряжения. Быть может, он проводил такой же ритуал экзорцизма?

– Женщина, скакалка, виски, – он тихо произнес и замолчал, без доводов, без вопросов.

Я молчала тоже.

Не знаю, сколько времени прошло, мы сидели неподвижно, я лишь изредка постукивала носком ботинка по ножке стула, отбивая тот самый ритм, который теперь мы знали оба. Он смотрел куда-то мимо меня, в свою собственную пропасть, и в его молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Наконец-то он медленно выдохнул, и напряжение в его скуле отпустило. Незнакомец перевел на меня свой взгляд, чистый и уставший. Думала, заговорит, но он молчал. Я совершенно не чувствовала смущения, мне не хотелось наклониться, нервно почесаться, перевести взгляд или начать нести нервный бред, чтобы заполнить паузу. Я с достоинством так же молча смотрела в его глаза, абсолютно ничего не чувствуя, кроме комфорта.