Эмма

Этот контакт – портал в другую реальность:

Подушечки пальцев – и холодная слоновая кость клавиш.

Спина – и жесткая табуретка подо мной.

Дыхание – и тишина перед первым аккордом.

Так бывает, когда идешь босиком по земле. Сначала осторожно, а вдруг острый камень. Потом доверие. Стопа чувствует каждую травинку, каждый комочек глины, каждый изгиб дороги. И ты больше не на земле – ты с ней. Стопа становится продолжением тропы.

Точно так же и с музыкой. Я не просто играла – я ощущала. Каждый звук был продолжением моей мысли, каждый пассаж вздохом. В эти минуты не было прошлого, будущего. Только сейчас. Только эта нота, этот миг, это странное слияние с совершенно другим миром.

Я бросила работу. Оставила мужа, друзей. Перестала спать, нормально есть, нормально жить. Только играла, играла, играла.

Это мой путь – казалось мне тогда. Это то, ради чего я родилась.

Но сейчас, глядя на пианино, я вижу правду.

Это не портал в другую реальность. Это ловушка.

Музыка не уносила меня в себя – она вырывала меня из себя. По кусочкам. По ноте. По надежде. И теперь, когда последний аккорд давно смолк, я понимаю, что не творец, а беглянка.

Я та, что убежала от жизни в мелодию, думая, что нашла себя, а вместо этого потеряла все.

И ведь тот же самый трепет души я чувствовала, когда встретила Его, того, кто разбил мое сердце. Как и в музыке, с ним у меня было полное растворение.

Погладила пианино, играть я перестала с тех пор, как Он ушел от меня, с криком, громко хлопнув дверью.

Я не плачу, не кричу, просто стою и глажу крышку пианино рукой, тихо постукивая пальчиками. Снова ухмылка с горькой складкой.

Я ничего не чувствую. Холод. Ровный. Бездонный, как стекло. Подхожу к ящику – старый, деревянный, с потертыми уголками. Тяну ручку. Скрип. Петли давно надо было смазать, но я всегда считала, что это мужская работа.

Молоток лежит там же, что и год назад. Тяжелый, с намертво прикипевшей к рукоятке пылью. Им когда-то забивала гвозди, тоже мужская работа, но мне так хотелось сделать эту квартиру уютной, что я сама вешала картины. Криво. Небрежно, с торчащими гвоздями.

Возвращаюсь к пианино. Ложу руку на холодный лак.

Первый удар не в ярости, не в отчаянии. Методично. Как забивала те гвозди для картин. Дерево трещит.

Второй удар. Клавиша «ля» первой октавы отлетает, падает, подпрыгивает.

Третий удар – уже не целюсь. Бью, пока пальцы не забудут Его прикосновения. Пока струны не перестанут вибрировать Его именем.

На полу осколки рояля. Осколки Нас.

Закуриваю, стряхиваю пепел на щепки. Смотрю, как серая пыль ложится на черный лак, на белые костяные клавиши.

Безразличие, но четкое понимание, что вместе с этим пианино я разнесла что-то очень важное и очень тяжелое.

Спокойствие. Не то чтобы радость. Не облегчение. Просто тишина, та, что наступает после долгого шума.

Снова ухмылка с этой грустной складкой. Делаю последнюю затяжку, тушу окурок о белую клавишу. Эффект завершенного действия, а вместе с ним приходит и наслаждение.

Поднимаюсь на ноги, потираю руки.

Вызываю клининговую компанию, оставляю для них ключ под ковриком.

Не успела открыть дверь подъезда, как сразу почувствовала этот воздух. Он был другим. Незнакомым. Я вдохнула полной грудью, пытаясь распознать его оттенки.

Не свобода. Не очищение. Не привычная пустота. Этот воздух дарит мне какое-то другое чувство, и у этого чувства нет названия, ровным счетом, как и у промежутка жизни, в котором я сейчас нахожусь.

Это чувство без названия повело меня вперед. Все вокруг теряет четкость. Пешеходы, машины, витрины – все расплывается в мутном потоке, изредка мелькают цветовые всплески: алый шарф, желтый рекламный щит, синяя куртка, но эти пятна тонут в общей серой массе.

Только фонари не поддаются. Они горят, мерцают, подмигивают.

– Ты видишь? Ты слышишь? – будто шепчут они.

– Бред какой-то. – я резко отворачиваюсь, сжимая кулаки. – Никто и ничего тебе не говорит. Никто не подает знаков. Ты совершенно одна!

Рядом нет никого, кто бы мог выполнить такую легкую функцию, как просто выслушать, а лучше молча быть рядом, помогая справиться с этими чувствами без названия.

Я впервые нашла в себе силы вынести себе приговор. Одиночество – оно проросло во мне так глубоко и бездонно. Раньше я никогда не замечала, насколько одинока. А ведь по существу я разговариваю с ветром, листьями, небом. Глупо. Но по факту жду поддержки от трещин в асфальте, понимания от потрескавшейся краски на заборе, заботы от пыли. И в моей жизни нет ни одного живого человека, а значит и нет ничего реального. Вымысел.

Я ухмыльнулась, снова в уголке рта эта горькая складка. Посмотрела на фонари. Больше не вижу знаков, но их свет кажется молчаливым приговором.

Этап 4. Торг. Сделка с болью.

Шел сильный дождь, я настежь открыла окно, наблюдая, как порывы ветра раздувают шторы. Пахло мокрым асфальтом и горьковатой полынью. Капли, тяжелые и мутные, с размаху бились о подоконник, разлетаясь на миллиарды брызг, и тут же новые порывы ветра сдували их, унося вглубь комнаты, на пол и мои босые ноги. Я не отшатнулась, наоборот подставила лицо холодной влаге, позволила каплям стекать по щекам.

На мне белая кружевная сорочка до самых щиколоток. Накручиваю на палец непослушный рыжий локон. Он упрямо распрямляется, едва отпускаю палец, и снова вьется кудряшкой у виска. Я повторяю движение медленно, почти ритуально, будто этот жест помогает создавать спасительный сценарий моей жизни.

На щеках проступил румянец, взгляд игривый, с нотками шалости, а внутри бурлит энергия, от которой я снова почувствовала себя живой. Ключевой момент таких пробуждений – всего лишь одна мысль: я представила, что Он снова стучится в мою дверь. Я снова Его обнимаю, я даже чувствую грубую ткань Его куртки под своими пальцами, она влажная от дождя. Тепло Его тела сквозь нее. И сердце – тук, тук, тук.

Мне снова захотелось жить. Внутри мелкими яркими вспышками проявляются: желание, радость, стремление, страсть. И вместе они разжигают огонь. Огонь внутри меня. Я снова чувствую себя живой. Каждая клеточка моего тела наполняется теплом этого огня, а его искры побуждают к действиям. Но как только я представляю, что навсегда потеряла свою любовь, этот огонь гаснет, а пепел покрывает все ранее родившиеся положительные чувства. Все становится серым, бездыханным, мертвым. Я ложусь на диван, сворачиваюсь калачиком, закрываю глаза. Сил больше нет. Холодная пустота. Умирает вся воля к движению.

И я совсем не выдумываю эти два состояния в своей голове. Одно – жизнь, другое – смерть. Два разных химических состава крови. Дихотомия плоти. И самое ужасное – это скорость, с которой одна реальность сменяет другую.

Я настолько проела себя изнутри своими душевными терзаниями, что сегодня хочу договориться с этой реальностью.

Из двух состояний я выбираю первое. Если вера в то, что мы можем восстановить наши с Ним отношения, поможет мне выйти из «периода жизни без названия», то я согласна.

Мысль о том, что Он снова постучит в мою дверь, дает мне импульс двигаться дальше. Тогда я могу взять свою боль, преобразовать ее в порох и выстрельнуть. Хочется стать лучше, краше чем была. Обновить гардероб, изменить прическу, снова накрасить губы красной помадой, творить, создавать. Своими действиями предложить ему снова в меня влюбиться. Снова добиться моего расположения, чтобы волна страсти снова захлестнула нас с головой. От этих мыслей голова кругом, возвращаются картинки нашего будущего. Спина выпрямляется, осанка становится изящной, подбородок уверенно приподнимается вверх, а глаза широко раскрываются от желания жить именно такой жизнью.

Да. Сегодня я принимаю твердое решение разрешить этим мыслям быть в моей голове, потому что они как свет в конце темного тоннеля. Я разрешаю им быть, потому что те чувства, которые они во мне пробуждают, – мне определенно нравятся.

И пусть даже если в реальности это окажется лихорадочным убежищем внутри собственного разума, я согласна на эти действия.

Сейчас я вижу этот путь – единственно правильным. Идея преобразовать свою боль в энергию для движения вперед пришлась мне по вкусу. Я закурила сигарету, но пепел больше не падал на подоконник, в этот раз стряхивала его в пепельницу, наблюдая, как он медленно опускается вниз, рассекая пространство воды. Я нагнулась и пустила в эту картину немного белого терпкого дыма, он поплыл тяжелыми кольцами, смешиваясь с влажным воздухом.

Я тихо захихикала, а потом залилась громким смехом. В кино мы часто видим героев, которые попадают в схожие ситуации. Они бросают все и отправляются в путешествия, отдаются потоку безумства и неизвестности. Я бы тоже так сейчас сделала. Но когда я вступила в период жизни без названия, там я потеряла работу, себя, а значит, и возможность творческой реализации, которая кормила меня до этого периода. Теперь у меня есть крохи к жалкому существованию, которые ежемесячно поступают на мою карту от аренды квартиры. И вот я бы с радостью поступила как герои этих фильмов, но только вот в кино всегда умолчают, откуда они берут деньги на новый период своей жизни.

Верить в то, что вселенная меня подхватит и понесет в нужном направлении, дав крышу над головой и еду, – весьма сомнительный вариант. Нет, конечно, такое может случиться, но за это все равно придется заплатить, просто каким-то иным способом. И этот вариант едва ли мне подходит.

Бросила окурок в пепельницу. Мельком взглянула на свое отражение. Нет, подстричь или покрасить волосы, набить татуировку тоже вряд ли мне помогут. Здесь нужно что-то кардинальное. Но только вот что? Когда у тебя 833 лиры на день, и не лирой больше, иначе не хватит дожить до конца месяца.

Ситуация выглядит безнадежной. В магическое разрешение проблем я не верю, а значит, мне нужно сделать пусть небольшой, но реальный шаг. Вопрос – куда?

Снова вернулась к зеркалу, испепеляя себя взглядом. Глаза горят. Слегка прикусила губу, на щеке появилась задорная ямочка. Она мне напоминала ту самую Эмму, которую я потеряла, когда вступила в период жизни без названия. Помню, что раньше в любой непонятной ситуации я всегда так делала, и мой миловидный вид обескураживал мужчин, которые в ту же секунду бросались выполнять любое мое поручение. Мне и говорить для этого ничего не приходилось.

– Что ж, кажется, Эмма снова возвращается к себе. – уверенно улыбаюсь, точно понимая, что теперь на верном пути.

Взяла телефон, не включая экран. Не хочу запускать этот адский механизм надежды – проверки часовых зон, статусов, последнего сеанса в сети. Я просто сжимала его в ладони, чувствуя, как углы впиваются в плоть. Странно, но эта боль помогает устанавливать связь с реальностью.

Я подошла к двери, прислонилась щекой, закрыла глаза, а затем вжалась в нее всем телом, вслушиваясь.

Вот он заветный стук – три четких размеренных удара, ровно таких, как Он всегда выбивал костяшками пальцев, нежно и требовательно одновременно. На лице в тот же миг образовалась блаженная улыбка, по всему телу разлилось тепло.

Пальцы сами потянулись к замку, дрожали. Скользили по холодной латуни, едва находя скважину. Я отворила.

На площадке никого не было, только тусклый свет лампочки и гул пустоты в подъезде.

Я не закрыла дверь сразу, стояла и смотрела в черную дыру подъездного пролета, втягивая этот влажный, пахнувший остывшим металлом и одиночеством воздух, позволяя ему заполнить легкие, вытесняя тот сладкий миг безумия, который позволил мне поверить, что Он рядом.

Медленно закрыла дверь. Немного отошла. Внутри спокойно. Ровное, монотонное дыхание. Сменила платье, накинула кофту, повесила сумку через плечо и быстро выскочила на улицу.

Что ж. У меня есть деньги только на еду. 833 лиры. Почему бы не превратить эти лиры в заклинание? Не в еду, а в ритуал?

Пойду на рынок, не в бездушный супермаркет, а туда, где кричат торгаши, где пахнет рыбой и зеленью, где можно потрогать товар руками, поторговаться. Куплю мясо, я никогда не готовила мясо, а ведь мой мужчина так его любит. Теперь мне нужно научиться его готовить.

Подойду к мяснику с заляпанным фартуком – он знает толк. Мясник увидит мой взгляд и без слов отрежет тот самый кусок, с жилкой для долгого томления. Я куплю лавровый лист, который пахнет так, что щиплет нос, и горошины перца черные и злые.

Вернусь домой, поставлю казан на огонь. Брошу туда лук, нарезанный мелкими кубиками, и буду слушать, как он шипит, плавится, становится прозрачным и золотистым, как и мои несбывшиеся надежды. Это будет медитация. Я не буду спешить, буду стоять у плиты и помешивать, помешивать, помешивать, смотреть, как ингредиенты теряют форму, чтобы создать что-то новое, цельное и совершенное, а самое главное – вкусное.

Я буду учиться у огня, воды, у времени – как необходимо терпение, чтобы все сложилось.

И когда Он снова постучит в мою дверь – а Он постучит, ведь заклинание не может не сработать. Эти 833 лиры полностью изменят мою реальность.

Я открою эту дверь. Тогда не открыла, когда Он стучал, тихо плакала на пороге, боясь всхлипнуть, чтобы Он не услышал. А теперь открою, полная жизни, смысла и впущу Его в свой дом ароматов и специй.

С этими мыслями не заметила, как добралась до рынка. Над головой кружат чайки с громким гоготом, смотрю на небо, на быстро проплывающие облака. Заключаю себя в объятия, громко вдыхаю морской воздух, и на лице разливается добрая, настоящая и такая теплая улыбка. Снова делаю вдох, но уже устремив свой взгляд в самый эпицентр движения на рынке.

Недолго думая, вливаюсь в эту густую, кипящую, разноцветную, человеческую лаву. Воздух гудит, переполненный криками зазывал, гулом моторов от грузовиков с арбузами, смехом и бесконечным торгом на сотне языков, где главный – язык жестов, улыбок, щедро раздаваемых налево и направо.

Торговцы в растянутых вязаных жилетах поверх рубах цветастых, как ковры из бабушкиного сундука, с пятнами пролитого чая, с лицами обветренными солнцем.

Они носят на плечах мешки, не простые, а живые, дышащие – мешки с луком, с куртом, с зеленью, высоченные, качающиеся, но они несут их так легко, будто это перьевые подушки. Кричат что-то через плечо соседу, смеются, сверкая золотыми зубами.

Парень несет на плече гигантский поддон с золотистыми бубликами, усыпанными кунжутом. Он пробирается сквозь толпу, люди расступаются перед ним, как перед пророком, несущим хлеб. Парнишка кричит:

– Таза! Жане! Таза! – свежий, горячий. От него пахнет самим духом Турции.

Я вжимаюсь в стенку, пропуская парнишку, и чувствую, как шершавая краска стены цепляется за мою кофту. Смеюсь. Просто так. Потому что это вот – все. Запах пота, рыбы, дынь, специй и углей от гриля. Этот гам. Улыбки. Это и есть то самое заклинание, тот самый порох, что я искала. Он здесь, в этой сумасшедшей, яркой, дышащей жизнью плоти рынка. Я закрываю глаза на долю секунды, вдыхаю эту жизнь полной грудью и позволяю ей заполнить меня до краев.

Мне нравится мое состояние. Зашла в палатку со специями, и пока никто не видел, опустила руки в мешок с куркумой. Пальцы утонули в прохладном шелковистом песке, и тут же облако золотой пыли взметнулось в воздух, оседая на ресницах, на губах, на моей белой кофте – яркими веснушками, пятнами дикого сумасшедшего счастья. Засмеялась, тихо по-воровски, чувствуя, как куркума въедается в кожу, впитывается в нее, как заклинание, меняя не только цвет, но и химический состав моей души.

И пусть продавец сейчас закричит, пусть погонит меня в шею – мне уже все равно. Теперь я заколдована. И у меня есть 833 лиры на каждый день для своего волшебства.

А весь этот шум и гам – как заговор шепчущих хоров, благословляющих мое маленькое безумие сегодняшнего дня, но оно снова вернуло меня к жизни.

Дома разложила специи по баночкам, плотно закрыла деревянной крышкой, чтобы их аромат не улетучился так быстро. Достала деревянную разделочную доску, бросила на нее кусок мяса. Впервые нужно справиться с этим кровавым монстром, но ничего. Я смогу овладеть этим искусством в совершенстве.

Играла незатейливая музыка, приятные мысли уносили далеко вперед, в наше сладкое совместное будущее со сворой детей. За окном темнело, и каждое мое движение становилось все увереннее и увереннее.

Я точно знала, что делаю, этот рецепт всегда был в моей голове. Не помню точно, почему я запомнила именно его, но руки знали, что делать, и я им верила.

Кусок за куском бросала мясо в растопленное масло, наблюдая, как оно мгновенно начинает покрываться золотистой корочкой.

Воздух густел, стал тяжелым. Было трудно дышать, открыла форточку, чтобы впустить немного свежего воздуха.

Вместе с вечером ко мне возвращалось желание снова выпить вина. Казалось, что во мне что-то перестает работать ровно после 19:00, была необходима алкогольная дозаправка. Совсем не преувеличиваю, это было ощутимо на физическом уровне. Мозг замедлялся, реакции притуплялись, и глоток красного вина мгновенно исправлял эту ситуацию. Так и сейчас. Все функции организма словно заблокировались, пока я не сделаю этот заветный глоток. И вот бокал уже в моих руках, хотя я обещала себе, что закончу с алкоголем. Но с другой стороны, почему бы и не отметить новый этап в моей жизни? Всего один бокал, и на этом поставлю точку.

Делаю первый небольшой, но жадный глоток. И вот мозг, который начал буксовать на месте, снова переключает передачи, и я с улыбкой возвращаюсь к плите.

Сбавила огонь, накрыла крышкой, пусть мясо томится, пока я готовлю соус. Бокал стоит рядом. Рука сама тянется к нему между движениями – не для опьянения, а для ритма, для поддержания этой новой, ясной частоты.

Ставлю глиняную пиалу на деревянный стол. Свет от огня играет на ее шероховатых боках. Беру густой йогурт. Выкладываю его медленно, наблюдая, как тяжелые белые волны ложатся на дно.

Чеснок не режу, а тру мелкой терке – в стружку, острую и прозрачную. Он тает в йогурте.

Сумах. Рассыпаю его как пыльцу – рубиновые крупинки ложатся на белизну легким румянцем. Теперь несколько крупинок зиры, растертых в ладонях. Их теплый чуть ореховый аромат поднимается в воздух. Он не перебивает, а лишь обнимает остальные запахи.

Капля оливкового масла – не для вкуса, а для мягкого бархатного блеска, она растекается золотистыми дорожками, соединяя все частицы воедино.

Последний штрих – несколько листиков мяты. Не резать, а порвать кончиками пальцев, чтобы высвободить сок, пахнувший утренней росой. Легко вдавливаю их в поверхность.

Соус готов. Так странно, казалось бы, просто еда, но даже с ней у меня получилось выстроить какие-то особые отношения. Вложить в этот соус нечто большее, чем…

Кровь прихлынула к вискам, резко запульсировав, сердце бешено колотится внутри. Я побежала к двери, быстро распахнула ее.

Никого. Там никого нет.

Я закусила губу, сдерживаю слезы, проглатывая горький осадок. Я не придумываю это состояние, просто я так хочу, чтобы Он постучал в эту дверь.

Налила бокал вина, помешиваю мясо, пытаясь замедлить дыхание и прогнать разочарование, которое пыталось пробраться в мой разум.

– Все будет хорошо, – делаю глоток вина, убираю волосы за ухо, громко вдыхаю, – Что у нас дальше по плану? Мясо, пора вернуться к мясу.

Открыла крышку, горячий пар окутал меня, вдыхаю аромат, мысленно перебирая все ступени рецепта, но эти воспоминания, как сломанный телевизор, сквозь них через серое шипение пробиваются отголоски моей утраченной любви.

Я добавила немного воды в кастрюлю, закрыла крышкой, пусть мясо еще немного томится. Махнула рукой, потрясла головой, пытаясь стряхнуть с себя эти мысли.

Все тело похолодело, ноги окаменели, я взяла бокал в руки и медленно посеменила к дивану. Получается, если Он оставил меня, значит в его голове появилась мысль, что Он может полюбить другую?

То есть Он будет пробовать искать другую женщину? Эта женщина будет трогать моего мужчину?

Я скорежилась от боли, закурила сигарету, стряхиваю пепел прямо на пол.

Физически со мной ничего не происходит, но внутри острая, практически невыносимая боль.

Снова увидела картину, как другая женщина прикасается к Нему. Я нервно хихикнула, но не смогла прогнать эту мысль, наоборот она стала ярче, громче. Я увидела, как Он раздевает ее, нежно целует плечо.

Я опустошила бокал, сделала несколько затяжек, походила по комнате, пытаясь прогнать эти мысли и вернуться в то состояние, где я буквально десять минут назад пылала жизнью и все казалось таким волшебным.

Получается, что Он отказался от моего ребенка. От нашего ребенка. Он посчитал, что мы не те люди, с которыми Он хотел бы продолжить свою жизнь. Решил, что лучше найдет. А я после этого учусь готовить Ему мясо?

Может, это алкоголь, а может, в ту дверь стучалась горькая правда, и я впустила ее?

Я впилась пальцами в волосы, сжимая пряди волос в кулаки – будто физическая боль сможет прекратить ту, что разрывает изнутри. Ногти врезаются в кожу головы, но мысли не останавливаются. Наоборот, крутятся быстрее и громче, превращаясь в бесконечный поток обрывков фраз, воспоминаний, вопросов без ответов.

Тяну волосы сильнее, до жгучего онемения, до слез, выступающих в уголках глаз. Может, если дернуть еще резче – все внутри замрет? Может, если сжать голову руками, как тисками, мысли раздавятся и оставят меня в покое? Но нет, они только глубже въедаются, как занозы.

Сжимаю веки, стискиваю зубы и издаю тихий стон.

Внутри отстукивает, как на печатной машинке, четкое понимание – Он осознанно оставил меня.

Этап 5. Депрессия.

Депрессия – это не грусть. Грусть имеет форму, края и дно. В грусти можно утонуть, но из нее можно вынырнуть.

Депрессия – это бесформенность. Это когда пространство внутри тебя теряет все координаты. Исчезает верх и низ, прошлое и будущее. Остается лишь бесконечное, плоское, безвоздушное «сейчас», которое длится вечно. Это когда память выдает архивные справки. Ты знаешь, что был счастлив, но не чувствуешь этого.

Депрессия – это тихий апокалипсис личности. Не взрыв, а испарение. Не разрушение стен, а медленное осыпание краски. И пыль такая мелкая, серая, въедливая. Она лежит толстым слоем на всех вещах в комнате и на мыслях в голове, она даже забивается под ногти. Она оседает в легких тяжелым грузом.

И самое жесткое в депрессии – это экзистенциальная правота, которой она дышит. Она не лжет. Она обнажает самый голый, неприкрытый факт – «Мы одни».

Смотрела в пустоту, громко выдыхая – ни стресс, ни печаль, ни тоску, а какое-то странное чувство, которому не могу дать название. Нет желания, нет смысла, нет сил, энергии. Ты ничего не видишь вокруг себя и нет ничего, что могло бы завладеть твоим вниманием. Пожалуй, это самое худшее состояние, в котором я когда-либо находилась.

Я лежала на диване в прострации чувств без названий, в полном тотальном отсутствии всего.

Раньше я думала, что люди выдумывают эту самую депрессию, но теперь понимаю, что она существует. И это страшное место, потому что в нем с самого утра пробивались мысли закончить свой путь. Просто закрыть глаза и больше никогда их не открывать. И в этом состоянии эта мысль не кажется чудовищной, она кажется единственно верной. Она не пугает, а приносит странное ледяное успокоение.

Я понимала, что это край. Моя личность полностью разрушена.

Это не крик отчаяния – отчаяние – это еще чувство, в нем есть жар, в нем есть энергия. Это тихое – обреченное признание гибели моей души.

Долго смотрела в потолок, не шелохнувшись. Я хотела умереть. Да. И это не потому, что Он ушел и я не могу без него жить. Просто все то, что вызывало во мне трепет, в итоге убило меня и привело вот в это самое место, где нет ничего. Я не сразу в нем оказалась, я честно боролась. Что только не делала, что только не предпринимала, но ничего больше не смогло вызвать во мне интерес и повлечь за собой. Я ни в чем не видела смысла.

Прошло полгода с тех пор, как Он ушел. Я имею в виду его физический уход. В моей реальности Он до сих пор жил под моей кожей, смешиваясь с кровью. Как же хочется заговорить об этом вселенском бреде, про энергетические связи и невидимые механизмы, которые связывают двух людей. Нейронные сети, проложенные за месяцы прикосновений, взглядов, тихих слов в полутьме. И если раньше мне хотелось их вытащить, то в этом состоянии они не имеют для меня никакого значения. Он ушел, а его невидимая часть продолжает жить со мной. Каждую секунду, каждую минуту, я научилась с этим жить. Это больше не вызывает эмоций.

Громко выдохнула. Закрыла глаза. Я так устала от себя, от своего нытья или лживых попыток как-то реализоваться. Не хочу, просто не хочу даже говорить об этом. Потому что в этом тоже нет смысла.

Бледная кожа, бессмысленный взгляд. Заплела волосы в небрежный хвостик. На мне бесформенное серое платье. Надела сланцы, там протерлась дырка в области пятки, но мне было плевать. Все равно они очень удобные, да и денег на новые нет.