Эпоха заката империи: Корона из костей и пепла

Смыв остатки сна и кошмаров – и заодно «заморозив» в себе приемлемую для всех остальных маску, – я позвонила в колокольчик.

Звонок прозвучал резко, нагло разрывая утреннюю тишину. Я представила, как где-то в девичьих, в тёплых, пропахших сном и немытыми телами постелях, дёргаются две фигурки. Просыпайтесь, твари. Вашей госпоже нужен её фасад. Их страх, их спешка, их потные ладони – всё это было частью спектакля. И я была и режиссёром, и главной актрисой, и зрителем, который с холодным презрением наблюдает за пошлостью происходящего.

«Опять развлекались всю ночь, дочери огров», – думаю я, пока жду этих двух неторопливых фрейлин.

Я слышала их ещё за дверью – торопливое, спотыкающееся шарканье, сдавленный шёпот, полный паники. Они вечно опаздывали. Вечно были не готовы. Как и весь этот мир.

Когда они являются, заспанные и помятые, я тут же приказываю одной подать платье – чёрный бархат с фиолетовым лифом из шёлка, и побыстрее. Моарта торопливо кивает своей наспех причёсанной головой и уносится, как демоном укушенная.

Её волосы, собранные кое-как, развевались за ней, словно жалкие жгуты. Я следила за ней взглядом, пока она не скрылась за дверью.

Бежит, чтобы услужить. Бежит, чтобы выжить. Ни капли достоинства. Ни намёка на бунт. Просто инстинктивное подчинение более сильному хищнику. В этом есть какая-то отвратительная чистота.

Они – часть системы, которую я ненавижу, но они же – её самые совершенные продукты. Идеальные винтики. Уничтожая систему, я уничтожу и их. И в этом не будет ни капли сожаления. Я бы, наверное, могла их предупредить. Отправить куда-нибудь подальше в день икс. Но зачем? Чтобы они прожили ещё несколько лет в своём жалком, тупом существовании? Чтобы родили таких же глупых детишек для новой Империи? Нет. Милосердие – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Оно для тех, у кого есть будущее.

Вторая, Кармина, помогает надеть корсет. Пока она пыхтит, затягивая шнуровку, я ловлю последние полные вдохи. Скоро они станут мелкими глотками воздуха, а удары сердца будут отдаваться во всём теле, мешая думать.

Ткань корсета была жёсткой, неподатливой. Он не обнимал, а схватывал. Каждая косточка впивалась в рёбра, напоминая о границах, о пределах, о том, что даже дышать можно только с позволения. С позволения этикета, платья, положения. Я смотрела в стену, чувствуя, как Кармина тянет шнуры, её пальцы, тёплые и влажные от усердия, скользят по моей спине. Каждое движение было грубым, лишённым изящества. Она делала свою работу, как дровосек рубит дерево.

Смотрю, как Кармина старательно затягивает шнуры.

Ещё сильнее стяни – может, получится придушить меня. О, да, давай. Убей императрицу, и тебя казнят. А потом встретимся в Аду, за Разломом. Я тебя буду так же шнуровать вечность напролёт.

Поднимаю голову и вижу на стене своих покоев портрет той, что прежде была женой Кассиана. Светлая, кроткая, добрая, наивная… Во имя Разлома, какая же она наивная! Нет, ни в коем случае нельзя уподобляться той, прежней. Её просто выкинули, когда она разменяла свою жизнь на жизнь уже 4 ребёнка… Достойно, конечно, но я не могу позволить, чтобы у меня, Беатрис, появились дети. Никогда.

Её глаза на портрете смотрели куда-то вдаль, с мягкой, всепрощающей улыбкой. Она, наверное, верила, что её жертва что-то значит. Что спасение детей искупит её собственное ничтожество, её жизнь, прожитую в тени Кассиана.

Очередной рывок шнуровки вернул меня в реальность. Пора было надевать это тяжеленное платье – красивое, вычурное, тёмное, похожее на самые настоящие доспехи. Мои доспехи. Каждая складка подола должна быть вымерена с точностью даты следующего аукциона – иначе я просто их казню, этих «мясных» девок.

Моарта вернулась, неся платье, как знамя. Бархат поглощал свет, отливая глубоким, почти небытийным чёрным. Фиолетовый шёлк лифа переливался, как синяк на мраморе. Я подняла руки, и они накинули на меня эту тяжесть. Ткань осела на плечах с ощутимым, почти осязаемым весом. Не граммы и килограммы, а бремя. Бремя лжи, которую придётся нести сегодня. Бремя улыбок, которые придётся растягивать на лице. Бремя ожидания, которое с каждым днём становилось всё невыносимее.

Когда платье было надето, нужно было приступать к причёске.

Вес волос, ещё распущенных, чувствовался на спине. Живой, тёплый груз. Последний остаток чего-то естественного, не подконтрольного до конца. Сейчас и это отнимут. Превратят в архитектуру, в символ, в часть доспехов.

Эти две дурочки позвали хоть кого-то поумнее – цирюльника Боггарта – как ни крути, этот слащавый блондин-переросток умел обращаться с моими волосами. Точнее, с тем, что осталось от них.

Он вошёл, кланяясь, с ящиком инструментов в руках. От него пахло розовой водой и чем-то химически-сладким, словно он пытался задушить собственный запах страха дорогими духами. Его глаза, бледно-голубые, бегали по комнате, избегая встречаться с моими.

Он боялся. Все они всегда боялись. Но его страх был особенным – острым, животным. Он понимал, что одно неверное движение – и его искусство, его руки, его жизнь превратятся в ничто. И это понимание делало его идеальным инструментом. Страх – лучший мотиватор.

На мгновение, пока в голову не вонзали шпильки, мне вспомнилось, как мы играли с отцом. Он меня всегда кружил в танце, пока не запыхаемся оба и потом, распуская мне косы на ночь, гладил меня по ним, и говорил, что «цвета тёмной ночи волосы потекли ручьями по плечам. Храни свои волосы, дочка, в твоих волосах спрятана огромная сила. Спи, моя маленькая принцесса». А потом уходил, нежно задув три свечи в канделябре у моего небольшого столика, там, дома… А потом его просто прирезали, как оголтелого зверолюда, выпустив кишки наружу…

Первая шпилька воткнулась мне в голову так, будто этот Боггарт хотел продырявить мне череп насквозь. Я подавила вскрик, тихо сказав:

– Драгоценный, Вам следует быть очень осторожным. Вы же не хотите своей казни, не так ли?

И я посмотрела на него. В его водянистых глазах факелом полыхнули искры ужаса, и он прошептал, что такого больше не повторится. Его руки весьма ощутимо и даже слышно задрожали, а на бледном виске проступила испарина. «Что же, будешь думать, прежде чем что-то делать с моей головой, дитя моё…»

Капля пота скатилась с его виска и упала на перламутровую ручку одной из шпилек. Он замер, глядя на неё с таким ужасом, будто это была капля его собственной крови. Забавно. Он боится не столько меня, сколько последствий своей ошибки. Его мир прост и понятен: большие деньги, большие риски.

Пытка со шпильками продолжалась около часа. Волосы постепенно укладывались в чёткую, строгую и тугую до боли причёску. Отлично, почти готово. Теперь может идти, он свою работу выполнил – уложил мои волосы так, чтобы я до конца дня не вспоминала о том, что они вообще есть.

В зеркале возникла чужая женщина. Её волосы были закованы в сложную, геометрически безупречную конструкцию. Ни одна прядь не выбивалась. Ни один намёк на мягкость, на податливость. Это была причёска-крепость. Причёска-гроб. Каждая шпилька – гвоздь в крышку. Я повернула голову. Конструкция не дрогнула. Она была частью меня теперь. Или я – частью её. Голова гудела от напряжения, от сотни точек, в которые впились металлические острия. Эта боль будет моим тихим, личным саундтреком на весь день.

Напоминанием.

Напоминанием о том, что даже моё тело – не моё. Оно – территория, за которую идёт война. И пока что побеждают они, заковывая его в бархат и шпильки. Но последнюю битву выиграю я. Я превращу эту территорию в эпицентр взрыва.

Выпроводив цирюльника из комнаты, я не стала сразу звать фрейлин. Нужно было надеть ножны и понадёжнее их спрятать. И этого не должны видеть. Никто.

Тишина, наступившая после его ухода, была густой, как масло. Я осталась наедине с этим новым, закованным в броню отражением.

Я взяла из ящика стола кожаные ножны, из чёрной толстой, дублёной – но они не тяжёлые, скорее, приятные и потом приподняла подушку, чтобы вытащить свою «Иглу». Лишь прикоснувшись к её рукояти, моя ладонь приятно нагрелась, и «Игла» будто сама просилась побыстрее повиснуть у меня на бедре. Разве я могу отказать в этой безмолвной просьбе той единственной вещи, которая готова меня защитить и при этом не рассыпаться, не заплакать, не убежать? Этот небольшой меч стал продолжением моей руки.

«Хоть сейчас не надо через себя переступать.»

Рукоять идеально легла в ладонь, будто её вырезали по слепку с моей руки. Сбалансированный вес, точёная форма. Это было оружие не для войны, а для точечного удара. Для тихого дела в тёмном коридоре. Для последнего аргумента в споре, который нельзя проиграть.

Я провела большим пальцем по гарде, чувствуя под кожей тончайшую насечку.

Мастера Эккарда знали своё дело.

Они создали не клинок, а продолжение воли. И они сделали это, не задавая вопросов.

Мелькнув розовым бликом в лучах восходящего солнца, меч почти бесшумно встал в ножны, и я закрепила эту конструкцию у себя на поясе. Тяжесть меча приятно толкнула по левой ноге, будто бы подбадривая. Я сделала шаг, и ножны мягко шлёпнули по бедру. Тихий, секретный звук, который слышу только я. Это был звук моего преимущества. Пока все вокруг видели императрицу в бархате, я знала, что под складками прячется меч. Это знание придавало походке твёрдость, взгляду – скрытую насмешку. Попробуйте тронуть. Попробуйте.

Прикрыв ножны складкой подола, я ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня ответно смотрела Императрица: прямая, высокая, стройная, точёная, достойная стоять рядом с Императором. Та, которой кланяются, только увидев, и расплываются в улыбках и благоговейном шёпоте при встрече, произнося на восхищённом выдохе: «Доброго дня Вам, Ваше величество». Оставался только последний штрих – надеть кулон.

Отражение было безупречным. И совершенно пустым. Глаза смотрели, но не видели. Губы были сложены в нейтральную, готовую к любезности линию, но за ними не таилось ни одной искренней мысли. Это была маска, вырезанная изо льда.

Я взяла его в руки и медленно обвела цепочку из серебра вокруг шеи и щёлкнула застёжкой. Кулон упал мне на грудь, сверкнув золотистыми вкраплениями. Я осторожно прикоснулась к нему безымянным пальцем правой руки – он был прохладным, но уже начинал нагреваться. Прекрасно. Связь есть. Можно было выходить из покоев и направляться на завтрак с Императором Кассианом и его отпрысками.

***

Завтрак прошёл спокойно, на удивление тихо и быстро. Кассиан что-то бормотал о новых налогах. Его отпрыски, два мальчика и девочка, аккуратно пережёвывали яйца, изредка бросая на меня робкие, любопытные взгляды. Они боялись меня. И были правы. Я видела в них миниатюрные копии их отца. Те же черты, тот же взгляд. В них уже была заложена программа: властвовать, брать, использовать. Они были семенами нового поколения паразитов. Мне хотелось взять вилку и вогнать её кому-нибудь из них в глаз. Просто чтобы посмотреть, как потечёт кровь по белой скатерти. Просто чтобы нарушить эту идиотскую, сытую тишину. Но я лишь отпила глоток чая, вежливо кивая в ответ на что-то сказанное Кассианом. Терпение, Беатрис. Всему своё время.

***

Я отправилась по своим делам. Фраза звучала так невинно. «По своим делам». Как будто я собиралась проверить запасы в кладовой или обсудить с садовником посадку новых роз. Никто не знал, что мои «дела» вели в подпольный зверинец к торговцу живым товаром. Что каждое утро я просыпалась с мыслью не о благе Империи, а о её конце. Эта двойная жизнь была моим воздухом. Без неё я бы задохнулась в этой позолоченной гробнице.

Коридоры дворца были не просто путём. Они были сияющей, безжалостной, приятно пахнущей ароматами духов и пряностей, но самой настоящей клоакой Империи, по которой я шла к очередной порции отравленной пищи под названием «дело». Каждый ковёр, каждый факел, каждый стражник у двери – всё это было частью одного гниющего организма, в теле которого я застряла, как осколок. Недолго этому организму осталось, мне ли не знать.

Каблуки отбивали на мраморе чёткий, ровный ритм. Тук-тук. Тук-тук. Звук пульса у расчленённого трупа. Миновала галерею предков – ряд выхоленных, самодовольных рож, взиравших на мир с портретов. Один, с бакенбардами и взглядом заплывшего удава, особенно напоминал Кассиана. «Скоро и твоё лицо, мой дорогой муж, будет висеть здесь просто как памятник вымершей породе. Буду плевать в тебя, проходя мимо. И сожгу их всех, как только открою последний, тот самый Разлом» – подумала я и даже немного улыбнулась. Ровно настолько, чтобы моё лицо могло показаться почти живым.

Улыбка была крошечной, всего лишь лёгким подёргиванием уголков губ. Но внутри она была огромной, зубастой, жаждущей. Я представляла, как пламя лижет краску на этих портретах, как холсты коробятся и чернеют, как с рам стекает расплавленное золото.

Представляла запах горящего лака и древней пыли. Это будет прекрасный запах. Запах очищения.

Широкие окна заливали всё потоками поддельного, наглого света. Он лез в глаза, выставлял напоказ позолоту, выявлял каждую пылинку на бархате драпировок. Свет был соучастником. Он освещал этот спектакль, не давая ничему спрятаться в благородной тени. Я ненавидела этот свет почти так же, как тьму в покоях графа Торнхилла. Почти.

Потому что и свет, и тьма служили одной системе. Свет – чтобы выставлять напоказ её величие. Тьма – чтобы скрывать её грязь. Не было места, где можно было бы спрятаться от неё самой. Разве что в собственной голове. И в планах по её уничтожению. Это было моё единственное убежище.

Мои фрейлины, Моарта и Кармина, семенили сзади, стараясь не отставать и не приближаться. Я чувствовала их дыхание у себя за спиной, как дуновение от двух перепуганных мышей. Бегите, глупышки. Скоро в этих коридорах будут бежать совсем другие твари.

Я почти слышала этот будущий гул – топот когтистых лап, рёв, крики. Это будет музыка. Музыка расплаты. А эти две мышки… Что с ними будет? Растопчут в первую же минуту. Жалко. Но не сильно.

Поворот. Ещё один. Дверь в Западное крыло, где размещалась «коллекция» нынешнего владельца. Здесь пахло по-другому. Не воском, духами и страхом. Здесь пахло деньгами. Грубыми, неутончёнными. Пахло кожей, металлом и чем-то кисловатым, звериным, пробивающимся сквозь дорогие ароматические свечи. Воздух был гуще, тише. Здесь не смеялись. Здесь считали.

Я сделала глубокий вдох. Этот запах был отвратителен, но честен. Он не притворялся благородным. Он говорил: «Здесь покупают и продают боль». И в этом была своя мерзкая чистота. Я предпочитала его сладковатой вони двора. Здесь я знала, где стою. Я была покупателем. Покупателем разрушения.

Я приказала своим двум фрейлинам заняться делами, не бегать за мной по пятам. Но, так как думать сами они не умели, пришлось подумать за них. Моарту я отправила к шеф-повару, пусть скажет ему, что на ужин мне бы хотелось отведать стейка средней прожарки с салатом из свежих овощей, и пусть подадут мне моё вино и сыр бри. Кармину я отправила на рынок – пусть подберёт и возьмёт образцы новых тканей у торговцев, может быть, получится подобрать что-то стоящее, ведь впереди ещё торжественные события – нужно новое платье.

Они поклонились и ушли, явно обрадованные тем, что избежали моего присутствия на какое-то время. Идиоты. Они думали, что получили передышку. На самом деле они получили отсрочку приговора. Пусть наслаждаются последними днями своей тупой, безмятежной жизни. Пусть думают о стейках и тканях. Скоро они будут думать только о том, как спасти свою шкуру. И не спасут.

Как только они скрылись по разным сторонам коридоров за разными поворотами, я накинула на себя капюшон так, чтобы не было видно лица – ни к чему, чтобы про Императрицу распускали слухи – и двинулась прямиком к потайному ходу, который вёл в катакомбы.

Капюшон из тонкой, но плотной шерсти скрыл не только лицо, но и периферийное зрение. Мир сузился до полоски мрамора перед моими ногами. Я шла быстрее, мои шаги теперь отдавались эхом в узком, сыром проходе. Здесь не было позолоты. Здесь был голый камень, потёки влаги на стенах, запах плесени и земли. Реальность. Та самая, которую так тщательно прячут под коврами наверху. Катакомбы были кишками дворца. По ним текли отходы, секреты, трупы.

***

У входа к Торнхиллу стояли двое его людей. Не рыцари в сияющих латах, а что-то приземистое, в тёмных кожаных одеждах, с глазами, как у сторожевых псов. Они оценивающе скользнули по мне взглядом – они видели во мне не Императрицу, а покупателя.

Очередного клиента. В их взгляде не было подобострастия, только холодный расчёт. На мгновение мне это даже понравилось. Честная грязь лучше лживого глянца.

Я не сказала ни слова. Просто кивнула в сторону двери. Они обменялись быстрыми взглядами. Очевидно, меня ждали. Очевидно, Торнхилл предупредил их о визите «важной особы». Но даже он, наверное, не сказал им, кто я. Для них я была просто богатой стервой в капюшоне, пришедшей купить экзотического питомца. Это устраивало всех.

Один из них молча отворил массивную дверь, обитую тёмным деревом.

– Вас ожидают внутри, милости просим.

Я кивнула, не удостоив их взглядом, и перешагнула порог. За моей спиной дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Ловушка захлопнулась. Но я была той, кто держал капкан.

Воздух внутри был ещё гуще. Пахло ладаном, пылью, потом и… зверем. Не просто животным, а чем-то большим, диким, запертым. Я почувствовала этот запах на языке, едкий и возбуждающий. Так пахла сила. Грубая, необузданная, но сила.

Торнхилл уже ждал меня. Деланно улыбнувшись, он произнёс:

– Моё почтение, Ваше Высочество. Как добрались?

Я метнула в него холодный яростный взгляд, скинув капюшон:

– Сносно. Ближе к делу, мой расчётливый друг, моё время очень дорого стоит.

Торнхилл чуть не подпрыгнул от чего-то, что было похоже на азарт:

– Смею заверить, госпожа, что у меня есть то, что Вам точно придётся по нраву. Касиэль. Очень сильный зверолюд – пантера, сильнее и крупнее обычных, знает, что такое арена, но есть одна деталь… Он немного не готов, мне ещё нужно с ним поработать, моя госпожа…

На мгновение меня захлестнула ярость. Как он, этот жалкий торговец нечистотами, может предлагать мне что-то, что не готово?! Но нет, казнить его пока нельзя, он ещё нужен. Думай, Беатрис… Я вздохнула и ответила:

– Пантера – это хорошо. Извольте объяснить, граф Торнхилл, в чём будет заключаться эта работа? И сколько нужно времени, чтобы эта пантера стала моей? Помните, что цена – не важна.

Он замялся на секунду и слащаво произнёс:

– Моя госпожа, не стоит Вам знать, что это за работа… Вы ведь пришли за товаром…

Достал, выкидыш крысолиса. Я не дала ему договорить:

– Вы смеете предлагать мне то, чего у Вас самого ещё нет. Ни зверолюда, ни кого-либо ещё. Видно, мне стоит поискать другого, более ответственного торговца, у которого есть товар и он сам хочет получить оплату…

Торнхилл замахал руками:

– Нет, он есть. Но мне нужно немного времени, чтобы он стал более… послушным. Вы же не хотите, чтобы он разорвал Вас в клочья, потому что у него плохое настроение?

О, а вот это интересно. С этим можно работать. Сильный и безрассудный зверолюд-пантера, который и правда может разорвать меня в клочья. Что ж, у меня есть дела поважнее, чем воспитывать эту зверушку. Так и быть, пусть делает всю грязную работу за меня:

– Так вот как… Хорошо. Тогда у Вас есть двадцатьпять дней. Если не успеете его подготовить – к вечеру двадцатьпятого к Вам придут не гонцы с авансовым платежом, а… Ну, скажем, мои посланники, которые не терпят проволочек даже на минуту. И у них… Свои методы, граф. Смею надеяться, дражайший мой торговец, что Вы уловили суть. У Вас двадцатьпять дней. Двадцатьшестого дня для Вас лично не случится, если не справитесь, граф.

Я ушла, оставив его думать. Это иногда полезно. Пусть попробует. И направилась обратно, в свою тюрьму, которую вынуждена называть «домом».

Мысль о том, что сделка заключена, что в мире теперь есть существо, которое двадцать пять дней может стать орудием хаоса, согревала изнутри. Кулон на груди отозвался на эту мысль лёгким, тёплым пульсированием. Неплохо, – словно сказал он. Но не увлекайся грубой силой. Я мысленно фыркнула. Не учи учёного. Но внутри понимала – он прав. Касиэль был инструментом. Важным, но не конечным. Конечным инструментом была я сама. И Разломы, которые я должна была открыть.

***

Вернуться в свои покои после той комнаты с клеткой было всё равно что нырнуть из кипящей сковороды в стоячую, болотную воду. Тишина здесь была иной – не деловой, а трупной. Воздух, напоённый ароматами моих духов, казался теперь удушающим.

Я стояла посреди комнаты, дыша этой мёртвой роскошью, и чувствовала, как контраст душит. Там, внизу, – грубая, пахнущая жизнью (пусть и изуродованной) реальность сделки, силы, риска. Здесь – выхолощенная, стерильная красота, за которой ничего нет. Кроме ненависти. Моя ненависть была единственным, что связывало эти два мира. Она была мостом между болотом и склепом.

Я отцепила кулон и швырнула его на туалетный столик. Камень звякнул о поверхность, сверкнув на прощанье ядовитым золотым глазком. Пусть полежит. Пусть остывает его демоническая болтовня.

Мне не хотелось слышать его одобрение или советы. Мне нужна была тишина. Своё решение. Свой страх, который я никогда не признаю даже перед собой. Страх, что двадцатипяти дней не хватит. Страх, что Торнхилл обманет. Страх, что я не успею. Но страх был слабостью. А слабость нужно давить. Я давила его ненавистью. Ненависть была надёжнее.

Платье снималось с сопротивлением, будто не желая отпускать дневной гнёт. Каждый крючок, каждую шнуровку я расстёгивала сама, не желая звать фрейлин. Их пальцы, их дыхание были бы сейчас осквернением. Они не видели того, что видела я. Сама переоденусь к ужину.

Ткань, тяжёлая и инертная, наконец сползла с плеч и упала. Я стояла в корсете и нижней юбке, чувствуя, как кожа дышит после долгого заточения. Свобода была относительной. Корсет всё ещё сжимал рёбра. Но это было уже что-то. Маленькая победа над днём.

Наконец, бархат с шелестом упал к ногам, тяжёлая, фиолетово-чёрная лужа. Корсет последовал за ним. Ничего, поужинают без моего присутствия, а свой стейк я могу съесть и в своих покоях. Императрица – мне можно… Я вдохнула полной грудью, и воздух, ворвавшись в лёгкие, показался едким. Слишком много воздуха для такого дня.

Я стояла почти нагая перед огромным зеркалом. Тело было белым, почти прозрачным на фоне тёмного паркета. Следы от шнуровки корсета красными полосами пересекали кожу на талии и спине. Кожа была горячей, чувствительной. Боль напоминала, что я жива. Что я всё ещё могу чувствовать.

«Игла» лежала у моих ног, тихо, недвижно. Даже как-то жалко, как будто её выбросили, посчитав швейной принадлежностью. Я бережно подняла её и положила рядом с кулоном. Сталь и камень. Два моих союзника. Один – холодный и верный. Другой – тёплый и предательски манящий.

Я смотрела на них, лежащих рядом на тёмном дереве столика. Два источника силы. Одна – простая, честная, смертоносная. Другая – сложная, двусмысленная, ведущая в пропасть. Мне были нужны обе. Без «Иглы» я была бы беззащитна в мире людей. Без кулона – бессильна против самого мира. Мы подходили друг другу.

Я подошла к окну. На дворе сгущались сумерки, окрашивая сады в грязно-лиловые, синеватые тона. Где-то там, за этими стенами, ехал в новую клетку Касиэль. Мой будущий инструмент хаоса. Мне показалось, что мы с ним должны были стать союзниками. Он тоже, судя по всему, не очень любил людей.

Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Не радости. Предвкушения.

Сделка была заключена. Цена – астрономическая, но не деньгами. Ценой был ещё один шаг вглубь той трясины, из которой уже не выбраться. Ценой было знание, что теперь у меня есть не просто «зверь». У меня есть сообщник в самоубийстве мира.

Сообщник. Да, пусть будет так. Не орудие, а сообщник. Так легче. Так… честнее. Мы оба были жертвами этой системы. И мы оба собирались её уничтожить. Разными путями, с разными целями, но уничтожить. В этом был странный, извращённый родственный дух братства.

Я потушила все свечи, кроме одной. Легла в холодную постель. Прижалась лбом к прохладной шёлковой подушке.

Пламя единственной свечи отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Я закрыла глаза, прислушиваясь к треску свечи. Это была лучшая колыбельная.