СМП

— Есть ещё один вариант… — начал он осторожно. — Мы можем рассмотреть криогенную заморозку.

— Криогенную заморозку? — переспросил Рут, не понимая. — Что вы имеете в виду?

— Мы можем заморозить её тело, чтобы дождаться времени, когда медицина сможет найти лечение для этого заболевания. Времена меняются, научные достижения продвигаются. Может, в будущем появится лекарство.

Рут смотрел на врача, не веря своим ушам. Это звучало как научная фантастика.

— Вы хотите, чтобы я… заморозил свою невесту?! — в его голосе зазвучала паника. — Это ненормально!

— Я понимаю, это звучит дико, — сказал доктор, — но, по всему, это единственный шанс. Если вы хотите, чтобы она выжила, чтобы у вас была, хотя бы теоретическая возможность снова увидеть её здоровой, это может быть решением.

Рут нервно поднялся, его сердце сбивчиво колотилось, как будто было на грани разрыва. Он закрыл глаза и попытался представить жизнь без Месс, без её улыбки, без её тепла.

— Мне страшно, — тихо произнес он, – страшно решиться на такое и совершенно неприемлемо оставить все как есть.

— Понимаю, — ответил врач. — Но это шанс на будущее. Решение за вами.

Рут поднял глаза и встретился со взглядом доктора. Он не хотел соглашаться, что это единственно возможный выход, но дела выглядели безнадёжно плохо

— Хорошо… — произнес он с тонкой нитью надежды. — Если других вариантов нет, я… я готов попробовать.

Врач сдержанно вздохнул, в который раз чувствуя тяжелую реальность мира, которая за годы практики пропитала стены его кабинета и, раз от раза, либо крушила последние надежды, либо издевательски раздавала мизерные шансы.

Глава 13. Выбора нет

Критический момент в состоянии Месс не обрушился на Рута и её семью внезапно. Он подкрался тихо, буднично и не скрываясь. И завис неумолимо, словно кобра перед фатальным броском. Мониторы над койкой Месс светили ровным зелёным, и казалось, были живее пациентки. Гребёнка на экране электрокардиографа в последнее время заметно растеряла зубья, и порой начинали прерывисто пищать зуммеры, вызывая переполох у персонала. Врачи заходили чаще и всё тревожнее сверялись с показаниями приборов. Медсёстры из других отделений скользили мимо палаты, не поднимая глаз, словно там происходило то, чего лучше не замечать.

Кома замедлила болезнь, но организм потихоньку сдавался. Анализы упрямо ползли вниз, несмотря на постоянную смену препаратов. Страховка закончилась и теперь каждый день Месс в реанимации оплачивался Рутом, без сомнения тратившим последние средства.

Когда он садился на стул у изголовья, то каждый раз ловил себя на мысли, что настоящая жизнь навсегда осталась где‑то по ту сторону больничного окна. Там, где Месс веселилась, спорила, смеялась, писала в свой блог. Здесь же лежали аккуратно упакованные под слоем проводов и трубок человеческие останки. И он сам, который упрямо надеялся, что сможет помочь.

Молиться он не умел. Богам, науке, кому угодно — разницы уже не было. Наука стыдливо скрывалась за белыми пятнами неисследованного и безнадёжной статистикой. Боги отгородились тишиной, в которой глухо щёлкали клапаны аппарата ИВЛ.

Врачи выдали ему прямым текстом: без радикального решения — неделя, максимум две. Потом мозг начнёт отключать всё лишнее: сначала второстепенные органы, потом то, что посерьёзнее. До тех пор, пока сам не превратится в кусок бесполезного жира.

Радикальное решение имело один единственный вариант: герметичная капсула, погружённая в жидкий азот. Официально — «глубокая консервация». По сути — обычная морозилка для тех, кому сегодня помочь нечем, но есть надежда вылечить в будущем.

Родители Месс прописались в больнице, как в общежитии: знали, где у кого розетка, на каком этаже автомат выдаёт кофе повкусней, какой врач и когда выходит покурить. Внешне сдержанные, внутри — выжженные. Руту казалось, что они его ненавидят, но не находил в их взглядах ни ярости, ни обвинений. Там была усталая обречённость людей, которые уже не помнят сколько времени они караулят неизбежное.

Однажды, после очередного «обсуждения прогнозов» они встретились в коридоре. По стенам несло прохладным сквозняком, пропитанным озоном и антисептиками. Под потолком мерцала люминесцентная лампа, причудливо меняя оттенок лиц.

– Мы видим, как ты за неё держишься, – первой заговорила мать Месс. Голос у неё был блёклый и безжизненный, будто стянутый спазмом, удерживающим горло от отчаянного крика. – И… мы понимаем, что ты её любишь. Просто это всё… – она кивнула в сторону двери палаты, – очень тяжело принять.

Рут ожидал упрёков, но услышал только опустошающее «поздно».

– Я понимаю, – он уставился в пол. – Всё из‑за меня. Но сейчас криозаморозка — единственный вариант, при котором у Месс вообще есть шанс. Не гарантия, просто шанс, что когда‑нибудь у врачей появится что‑то, кроме вот этих бессмысленных метаний.

Отец Месс прислонился к стене и прикрыл глаза. Вид у него был как у человека, который давно перестал верить в хорошие новости, но по инерции каждое утро их ждёт.

– Нам уже рассказывали, – произнёс он. – И про протоколы, и про проценты. Самая большая проблема в том, что мы не знаем, чего бы она сама хотела. Мы никогда не обсуждали с дочерью, согласна ли она однажды очнуться в ледяной бочке через сто лет. Без нас, без друзей, в совершенно чужом мире. Это… – он пожал плечами, – не тот разговор, который ведут на семейном ужине. Я бы точно такого не хотел.

– Если оставить всё как есть, – осторожно сказал Рут, – через пару недель её не станет. Почти наверняка. Если заморозить сейчас — у неё хотя бы будет возможность дождаться времени, когда… Возможно это случится скорее, чем вы думаете. Я не прошу вас платить. Я беру расходы на себя. Мне нужно только, чтобы вы… не вставали поперёк.

Мать посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались подозрение, надежда и обычное недоверие человека перед словом «эксперимент».

– Мы сами виноваты, что вовремя не обнаружили уязвимость. Все эти вещи довольно специфические, как оказалось, и в рамках плановых осмотров легко не выявляются. А когда это выяснилось стало понятно: мы опоздали. И сейчас мы ужасно боимся ошибиться, но ещё больше - опять опоздать.

– Возможно, мы уже ошибаемся, – тихо добавил отец. – Но у тебя хотя бы есть план. У нас его нет.

Рут почувствовал, как внутри что‑то неприятно шевельнулось. Его вина и их растерянность встали рядом и неожиданно друг другу не противоречили.

– Я не могу обещать, что это правильный выход, – сказал он честно. – Но без этого у неё шансов практически нет. Если вы не подпишете документы — я всё равно попытаюсь всё провернуть. Только очень не хотелось бы делать это за вашей спиной.

Коридор жил своей жизнью. Где‑то далеко шлёпнула закрывающаяся дверь, глухо закашлял кто‑то из пациентов.

– Мы не злимся на тебя, – сказала мать. – Мы просто… очень устали и боимся. Это всё, что у нас сейчас осталось.

Она неловко тронула его за руку. Отец неуверенно кивнул: это не было ни согласием, ни протестом.

-- Делай как знаешь, но не впутывай нас в эту бюрократию, боюсь мы не вынесем всего.

Руту хватило этого, чтобы перестать тянуть.

Глава 14. Подпись не глядя

Идея с криозаморозкой завладела его разумом задолго до этого разговора. После памятной беседы с врачом он начал интересоваться научными статьями, отзывами, редкими скандалами. В какой‑то момент понял, что только и живёт с мыслью о криокамере, как о чём‑то вполне надёжном. Бета полностью поддержала его, более того, готова была отдать всё, что есть и даже залезть в кредиты.

Официальная медицина предлагала аккуратное «смириться». Неофициальные сервисы — смутные обещания и красочные буклеты. Рут нашёл то место, где научный прагматизм соприкасается с коммерческой наглостью: частный криоцентр, работающий в связке с государственными программами. Хоть какая-то ответственность!

Юрист компании листал карту Месс и результаты её анализов с таким выражением лица, словно в уме уже накручивал прайс.

– Пациентка жива, – сухо уточнил Рут. – Это не посмертная заморозка.

– Тем интереснее, – юрист поднял глаза. – Вопрос терминологии — это уже к нам. Если вы берёте на себя все риски и расходы, мы подберём формулировки, которые устроят и врачей, и тех, кто подписывает разрешения.

Дальше всё выглядело как фильм про эксперименты, снятый по плохому сценарию: подписи, печати, безразличные лица людей, которые привыкли иметь дело с телами, судьба которых их не волновала. В ночь, когда показатели Месс впервые за долгое время стабилизировались, её вывезли через служебный вход. На бумаге – в специализированный центр. В реальности – в высокотехнологичную морозильную камеру в промышленном районе.

Коридор криоцентра был таким же, как больничный: плитка, белые стены, двери камер вдоль них. Разница была в звуке. Здесь всё гудело чуть ниже и как будто холоднее. И напоминало тюрьму.

Месс переложили на стол, подключили к очередному набору трубок и проводов. Она уже давно не выглядела живой, и Рут поймал себя на мысли, что он довольно спокойно наблюдает, как она превращается из «человека в коме» в «объект процедуры». Без нервов, шаг за шагом. Так бывает, когда сопровождаешь близкого человека от первого проявления болезни, через многочисленные заботы и мучения, надежды и отчаяние, слезы и тревогу до финальных ударов комьев земли, срывающихся с лопат угрюмых могильщиков.

Когда крышка криокапсулы захлопнулась, это был самый обычный металлический звук. Никакого разрыва между мирами. Просто дверь, которую Руту, скорее всего, уже не открыть самому.

На дисплее зажглось: «Режим глубокой консервации. Пациент: Стюарт М.».

Юрист разложил на столе финальные бумаги.

– По сути, – сказал он, не поднимая глаз, – вы покупаете ей время. Остальное зависит от прогресса и вашей платёжеспособности. Если поток денег прекратится, контракт предусматривает ряд неприятных сценариев. – Он кивнул на мелкий шрифт внизу страницы.

Рут подписал, почти не глядя. Он уже знал, на что собирается обменять свою жизнь.

То, что с его организмом «что‑то не так», Рут знал с детства. Только это «не так» каждый врач понимал по‑своему. Рентгенологи чесали затылки и проверяли свои аппараты видя вместо решётки рёбер тёмное пятно, травматологи удивлялись, почему мальчик после перелома уже на следующий день бегал без гипса. После одной особенно дурацкой истории с молнией, ударившей в него в деревне у деда, он вообще должен был попасть хотя бы в местные новости. Но отделался парой дней головной боли. Врачи покрутили снимки, пожали плечами и как обычно неразборчиво на латыни написали: «особенности организма».