Мученики

Селились там сплошь рыбаки и охотники, да люди, чьё ремесло пользу им приносило. Тёмные это были места – простирались в окрест топи и ельники, где, по преданиям, нечисть водилась. В тех глухих чащобах и стоял Чёрный терем, закрытый от всех, окромя хорониц да кличников, поступавших им во служение. Не принимали в тереме том гостей, а местные дальней дорогой его миновали. Знали, что там, не совались. Небылицы выдумывали о хороницах, ни мертвых, ни живых, да стращали ими малышню.

Впрочем, не до сказок было жителям слободы белоярской, не до бесов, – край суровый, земля мёрзлая, аки камень, не растёт ничего. Только и было помыслов, как дотянуть до весны на скудном урожае, ягоде, рыбе речной и вяленом мясе.

Вот и разъехались старшие сыновья кузнеца Любомира, только младший, Мирош, и остался отцу помогать. Да и оный с неохотой: не лежала душа к отцовскому ремеслу. А к чему лежала – неведомо. Оттого и прозвали младшого «отмороженным». Всё бы по лесу блуждать, травки целебные собирая, да на печке валяться, внимая песням вьялицы за стенами избы. Кожа бледная и холодная даже в летнюю пору, словно зимой поцелован. Но не от хвори какой, а напротив: не страшился молодец самых лютых морозов.

Стужа ему приходилась по вкусу.

Поговаривали деревенские старожилы, что младший кузнеца – не людского роду, а подменыш бесовский. Мол, унесла малютку любомирского нечисть лесная, да оставила взамен своего: не то лешего выкормыша, не то шишиморы сына. Слишком уж не походил Мирош на остальных.

Не обижал Любомир всё равно сына.

Широкой была душа у него.

Кузнеца в деревне уважали, не злословили слишком. Да и помогал лечить всякую хворь его сын отварами, что ловко готовил. Девкам молодым – тем и вовсе мальчишка чудной люб приходился, хоть и не обращал на их вздохи Мирош внимания и гулять ходил только един. Старшие братья уж давно взяли жен, да настругали детишек, обосновавшись в посёлках южнее.

Мирошу яко это было без надобности.

А вот в день самый стылый, егда никто из избушки носу не кажет, за дровами для кузни пойти – то не нужно просить. Мил был Мирошу зимний лес – спящий, зачарованный. С охотой особой бежал он туда прочь из деревни.

Прочь от людей.

Только в этот раз снегу столько нападало, что завязли плотно полозья саней.

Покуда молодец их откопал, спала тьма. Быстро темнеет в Зимороси, а по ночам в чащобе звери хозяйничают да нечистая сила. Надобно было домой воротиться, но под снегом скрылась тропа.

Видит Мирош ворона на ветке ели сидящего, от снега пушистой, и понимает, что дело не ладно.

Птицу эту присылает Немизра, коль недолго осталось по Яри ходить. Всем от мала до велика ведомо: так богиня тех помечает, кому вскорости хороницу ждать. Да не придёт сюда служилая по душу молодецкую, так здесь ему в снегу и лежать, без могилы, без погребальных обрядов. Дикие звери съедят аль бесы утащат.

Безотрадная судьба!

И не прознает никогда тятя, что сталось с младшим из его сыновей.

Кричит ворон и крылья чёрные расправляет. Летит, полоща перьями на ветру, а Мирош за ним. Быть может, выведет птица куда-то – не к людям, так прямиком в Сырь. Поговаривали, что где-то в этих лесах и есть вход в загробное царство.

Но ни врат расписных из чёрного бруса, ни ворона уж не видать. Вокруг только мрак, да деревья, меж которыми разлит снег, что молоко.

«Вот и добегался по лесу», – досадливо думает Мирош. Не принёс тяте дров, лишь себя сгубил понапрасну.

Крепчает к ночи морозец.

Замечает вдруг юноша красный проблеск во тьме, приближается помаленьку. Зрит: алый плащ с капюшоном, что на девичьи рамены наброшен. А под ним – отроковица беловолосая сидит на снегу, свечку в подставке и какую-то утварь пред собой разложив. Молвит что-то вполголоса.

– Мёду тебе принесла, да хлеба немного, – шепчет она, – знаю, чужды вам кушанья человечьи, да что в тереме было, то и взяла.

Умолкает, словно дожидаясь ответа. Не слыхать Мирошу ничего. Девица то одна на полянке! Продолжает, только слов совсем не разобрать.

Затем кланяется низко и встаёт.

– После приду, – чуть громче глаголет она, будто с кем-то прощаясь, – надобно воротиться, пока не хватились.

И припускает во тьму. Ступает легко, что даже снег не хрустит. Бросив сани, Мирош мчится за ней, по гашник увязая в сугробе.

– Эй! – зовёт он, – постой! Что ж ты по лесу рыщешь в потёмках? Кто ж такая?

Встает девица и к нему воротится. Застывает Мирош на месте, разглядев её в свете свечи – коса и лик снега белее, губы синюшные, очи туманные, словно у бесовского отродья какого. Поражается молодец догадке своей: хороница – вот, кто, не иначе, ему повстречался.

Как преставилась матушка Мироша, заявлялась на порог к ним сестрица-хороница. Хороши все они, как на подбор, да краса их мёртвая, не человечья. Холодны этих женщин сердца, да не вздымается от вздохов грудь. После обряда, говорят, они боле нечисть, чем люди. Мёртвые, не живые.

– Мне дозволено, – откликается девица, – ну а ты, смертный, что здесь позабыл? Гибели ищешь?

– Заплутал, – признается Мирош.

Делает шаг девица к нему, да протягивает бледную длань. Плёнкой подернутые очи смыкает.

– Нет, – молвит, – время твоё ещё не пришло.

Глядят на Мироша бледные глаза с сожалением, а тонкие персты капюшон плаща поправляют. Кивком лёгким зовет девица с собой.

– Ступай за мной, смертный, – велит она, – в Чёрный терем. Переночуешь у кличников. Только тихо сиди, да не чуди. Не престало, чтоб другие смертные подле нас шлялись. Но так тому и быть, если Богиня тебя пока не зовёт.

– Благодарствую, госпожа, – откликается Мирош, припомнив, что с почтением к служительницам Немизры обращаться положено. Осерчает – не сносить головы. Пусть и выглядит юной и славной, аки деревенская девка, но не чета ему эта особа.

Смело шествует девица по лесу, так что молодец едва за ней поспевает. Глубоко проседают валенки в рыхлый снег. Она же – будто летит над ним, плащом вздымая снежинки.

– Извиняйте, что любопытствую, – молвит Мирош, – но с кем вы там беседу вели?

– Не извиняю, – со смешком отвечает хороница, – впрочем… всё же скажу, чтоб у тебя отбилась охота впредь соваться в эти места. Хозяину леса принесла подношения, кабы зверьё своё придержал, и наших курей и скотину оно не тягало.

– Правду, значит, о вас говорят, что вы, сёстры, с бесами знаетесь? – изумляется юноша, – и что же… они вам показываются?

– А отчего не показываться? – говорит девица, – мы ж и сами от них ушли недалече. Но довольно. Не терплю пустой болтовни.

«Вот так диво!» – не перестает Мирош восхищаться. Словно в сказку какую попал, где все выдумки деревенские явью становятся. И хороница, и друзья её нечестивые. И… Чёрный терем во всей красе.

Высится меж сосен, аки мельница, сложен из чёрного бруса. Свечки в оконцах горят, а наличники красным раскрашены. Череп козий над дверью висит, а в окрест столбцы, все в письменах.

Ступает девица на крылечко, да трясет головой.

– Дальше нельзя тебе смертный, – объясняет она, – там, с чёрного хода, в пристройке комнатка кличников, туда и иди…

Не успевает закончить она: дверца отворяется. На пороге сестрица – также беловолоса и облачена в красный плащ поверх тёмной одёжи. Строго смотрят дымные очи.

– И где опять тебя носило, Велена? – вопрошает она с осуждением, замечает Мироша и брови хмурит, – а это ещё кто таков?

– Отрок деревенский приблудился, – отвечает девица, – к нам забрала, чтоб не помёрз иль зверь не сожрал. Богине ещё он без надобности.

«Отрок!» – возмущается Мирош про себя. В его годы тятя уже со старшим сыном возился, да для этих особ всё иначе. Что им короткая смертная жизнь, коли веками они по Яри блуждают? В Сырь, к Богине своей, отходят только, если убьют, да и это, по слухам, непросто.

– Подойди, – повелевает старшая хороница. Нерешительно шагает юноша на крылечко. Возлагает хороница ладонь ему на чело ниже шапки.

– Надо же, – молвит она, – твоя правда, Велена. Только рано его ты к нам привела, не поспел ещё.

– Как понимать это, госпожа? – тихо спрашивает Мирош хороницу.

– Воротишься к нам, – ответствует она, – через несколько зим, кличником быть. Ты помечен Немизрой.

Не ждал молодец такое услышать, но что-то в душе его откликается, будто выну это знал.

Думается ему, что всё правда, что об этих женщинах говорят: прикосновение хороницы прикосновению самой смерти подобно. Никакой самый лютый мороз так кожу не холодит, как её длань на лбу.

Убирает она её и в Чёрный терем уходит.

Велена за ней.

Поворачивается на пороге девица, чтоб последний раз на Мироша посмотреть, но пустой её взгляд и зябкий. Не была для нее эта встреча такой судьбоносной, как для него. Потому и запомнил Мирош на долгие годы эту картину: её бледный лик, озарённый светом из терема, в облачке лёгком дыма печного.

Вокруг тьма, лишь она и бела.

Хоть и прежде ни одна девица не трогала молодцу сердце, днесь точно забыты они, живые, румяные. Не видал никогда Мирош краше той, что от кончины спасла его этой ночью.

Только и жил, что надеждой на новую встречу.

***

200 зим назад.

Как не стало старого кузнеца, Мирош в путь собирается. Опознал он хороницу, явившуюся воздать Любомиру последние почести, ту самую, что когда-то и обозначила волю Богини.

Отошли сруб и кузница старшему брату с супругой. Только порадовались они, услыхав, что «отмороженный» младший в Чёрный терем отправится и будет там, покуда дух не испустит. На всё воля Богов. Коль призвала Немизра к себе его, так тому и быть. Ходил и прежде Мирош чужим средь людей.

Да ждала его печаль по прибытию в терем: не сыскалось средь хорониц девицы Велены. Уж год, как отбыла она повинность служить в центральные княжества велигорские, да не ведали сёстры о её судьбе. Редко егда ворочались в Чёрный терем хороницы, свой срок там пробывшие, а коли ворочались – да на покой. В кувшине с пеплом для погребения.

Утешал себя молодец, что всё к лучшему: не будет краса Велены его отвлекать, да морочить голову. Намеревался он служить Немизре верой и правдой, а не на полумёртвую девку заглядываться.

Заглядываться, да что толку?

Не ходят хороницы под венец, не носят под сердцем детей, не становятся хозяйками дому. Даже ложе со смертными им нельзя разделить, строго это порицается. Для другого они рождены, как бы не были собой хороши и глазу приятны.

Только всуе горевать о том, чему никогда не бывать.

Да и отличен от остальных кличников Мирош: супротив воли пришли в Чёрный терем они, из бедных семей и от жизни тяжёлой, на него же Богиня сама указала, что немалая честь.

Объяснили хороницы, что, избранников, подобных ему, Боги щедро за прилежную службу одаривают.

Заберут из холопов Чёрного терема, да ремеслу особому обучат: быть тогда не кличником Мирошу, а ведуном. А ведуны, как известно, людей могут исцелять, с мёртвыми беседы вести, да со зверем лесным и бесами знаться. Нет границы для них меж Сырью и Ярью. Много знаний открыто им, творят заговоры и колдовство во славу Богов.

Вот и трудится Мирош исправно пару зим, прежде чем слышит снова имя Велены. Накануне прибыла отроковица Ярина из Старой Сольвы, что куда южней поселения белоярского, чтоб вскорости пройти обряд, да хороницей стать.

Посадили её старшие хороницы пост блюсти, а сами заговорили, что Велену надобно вызвать сюда, аже девчушка эта – родная её сестрица. Кто, как не старшая сестра, обустроиться Ярине поможет в Чёрном тереме? Не случалось прежде, чтоб выделяла Немизра общую кровь, с почётом стоит это принимать. Уважить волю Богини.

Но покуда до Корчевицы добрался гонец, уж минуло полмесяца. Осталось Ярине поститься лишь пару дней.

Является Велена почти к ритуалу.

Забирает Мирош коня у неё. Не узнает девица его, да и толком не глядит в его сторону. Кличники для хорониц – прислуга, безликая, безымянная, презренные смертные, чей век короток и внимания не достоин. Зато удаётся Мирошу всласть полюбоваться Веленой: кажется она ещё краше, чем была, хоть совсем не изменилась.

Говорят, входит при обряде Немизра в тело хороницы, и достают их из Земли уже обновлёнными. Воплощением Богини те девки становятся. Не стареют, и похожи меж собой, да все хороши. Но проступает в чертах у каждой что-то своё, исконное, сохранённое. Примечает это Мирош, егда остальным невдомёк.

Коль поставить сестёр в ряд перед другими, не опознают, кто есть кто. Мирош же сможет каждую поименно назвать, а Велену особо. Ему её не забыть.

А она забыла.

Сразу держит путь Велена в снеженный лес, даже в Чёрный терем не заглянув, видимо, с друзьями своими бесовскими повидаться. Да прячутся зимой они, никто не выходит. Молча блуждает меж деревьев девица, а Мирош, за нею пошедший, поодаль держится, видя её плащ, алый, что кровь на снегу.

«Позволено ли её окликнуть? – размышляет он, – иль разгневается, что кличник недостойный служительницу Богини от дум отвлекает?»

Хочется молодцу хороницу расспросить, где была, где служила, что видала, да как жила эти годы. Только правильно ли это – молвить «как жила», коли она уже давно не живет?

Холодны её очи, кожа и сердце, а ланиты трупной синевой отдают.

Всё равно приятна взгляду Велена – с её гибким станом и длинной белой косой.

Щемит сердце в груди. Верно Мирош полагал, что лучше б не встречать её сызнова. В прежнюю пору отроком он был неразумным, днесь же вскипела кровь молодецкая. Как дальше служить, егда манит краса её недоступная? Чует Мирош, что покоя отныне ему не видать.

Уж не стать ведуном, коли берёт верх людское.

«Беда, – горько думается ему, – почто ж ты вернулась, Велена?»

А как средь ночи после обряда являются чужаки, винит Мирош себя: это он прогневал Богов, возжелав то, что им принадлежно.

***

Полыхает костром Чёрный терем, да видать зарево с любой стороны.

Небо красное-красное.

Уходит Мирош в лес дальше и дальше, покуда не смолкают чужеземцев голоса. Не бежит он, подобно трусливому зайцу, а выжидает. Как восвояси выродки уберутся, так воротится кличник. Сёстрам, что в тереме, уж не помочь, но Велене земля не во вред. Полежит в той могиле, что Мирош сам выкопал, лишь сохраннее будет. Уж доводилось девице это проходить. Чужакам то неведомо, что по правде не живые хороницы.

Пусть себе думают гниды, что убили ведьму презренную.

Да кто ж будут они таковы, эти ползучие гады, что на Богов и их служительниц посмели роптать? Откуда взялись в Зимороси, куда не каждый купец доберётся? Глухой этот край, тёмный и дикий. Отродясь сюда никто не совался. Выходит, намерено рыскали по лесам, чтобы сыскать Чёрный терем.