Мученики

– Как же, тятя, – изумляется Ясна, – всем это ведомо… ах, ну да.

Будто с осуждением звучит её голос. Переминается княжна с ноги на ногу. Хороша, что погожий весенний денёк. Ещё лето – другое, да на выданье.

– Стряслось что? – волнуется князь.

– Ты ж не ходишь с нами скоморохов смотреть из столицы, – молвит девочка с лёгкой обидой, – занятой весь. Так бы знал, что за танцы в Свечном граде танцуют.

Потешают Борислава обвинения дочки: уж куда ему!

Коль неурожаем все помыслы заняты, рыбалкой, да выделкой шкур, чтобы поспеть собрать к Оброку всё нужное, невдомёк забавы столичные. Забавы Хана и его соплеменников, чуждые жителям Велигорья. В пору, егда Борислав был ещё юн, к веяниям чужеземцев относились с опаской. Новому поколению они пришлись по душе. Вон – его, бориславова, дщерь, плоть и кровь, да и та не вспомнит имени деда и как-то не спрашивала, грамоту не изволит учить, но с охотою пляшет бесовские танцы. Да наряд себе по уставу ханскому требует.

«На всё воля Мученика, – уверяет себя Борислав, – поучаться бы тебе кротости».

– Хорошо, свет мой, – смягчается он, – давай показывай мне свои пляски.

– А вот и нет! – спорит Ясна, – на пиру покажу.

– Мала ты, абы туда идти, – говорит Борислав, – не престало незамужней девице средь чужеземцев кривуны водить, аки шут.

Поражается он, что такое сказал. Голос жёстко звучит, да озлоблено. Вроде как – ничего ему гости не сделали, почему тогда так немилы?

Ясна мигом мрачнеет и вот-вот слёзы прольёт. Влажнеют глаза её малахитовые, а пухлые губки дрожат.

– Но матушка мне позволила! – кричит она. – Тятя, молю! Я так долго ждала…

– Матушка позволила, а я запрещаю.

Уходит Борислав, покуда дщерь не разревелась белугой, не в силах на её горе глядеть.

Направляется он к супруге в светёлку и находит её подле сундука.

Примеряет Милорада одёжу пред медным зерцалом, крутясь так и эдак. Застывает князь, любуясь женой, забывает сразу, с чем пожаловал. Нет во всём Белояре девы краснее, чем его Милорада! Да не шитый жемчугами кокошник и праздничный сарафан её красят, а мягкий румянец и дитятко, что она под сердцем носит. Её ланиты – что спелые яблоки, очи – изумруды, а волосы – златой шелк заморский.

– Хороша девица на выданье, – смеётся Борислав. Милорада лукаво глядит на него в мутном отражении. – Чай не за ханского сына собралась?

– Чай за него, – откликается она, – опостылело торчать в глуши, хочет девица блистать на столичных пирах.

Напоминают князю её слова разговор с дочкой, и гаснут восторги от красы супруги. Снова полнится голова тревожными думами.

– Не для того ли девица учит чудные плясные приёмы? – спрашивает он.

Сходит улыбка с уст Милорады.

– Ах, опять ты за своё! – вздыхает она, – а аже славились прежде князья Белояра гостеприимством своим! А ты нос воротишь от наших добрых друзей.

– Не друзья они нам, а хозяева, – напоминает Борислав, – за Оброком Круга явились.

– За Оброком так, да за Оброком, – соглашается Милорада, – но без них мы бы под царьками с Запада хаживали. Всем обязаны Хану. За всё ему низкий поклон.

Поклоняется она на Восток, отчего у князя щемит в груди. Примирился он с правлением чужаков в Велигорье, да воспринимает то без восторга. Страшат его ханцы пуще напасти западной. Те хоть были свои, белолицые, веру Мученика исповедывающие. Эти же – чудные, с чудными обычаями. Коль держались бы от Белояра подальше, то шут с ним, да на порог явиться им вздумалось.

И нет бы просто наместник какой, так сам ханский отпрыск!

Не к добру это.

– Помолиться бы тебе, князь, – продолжает Милорада, – нет смирения в твоей душе. Мученик нам повелел всё встречать добром, да с лёгким сердцем. Что за напасть тебя одолела? Рассказал мне Тихомир, что ты грамоту особую у него попросил.

– А с чего бы писарю о моих делах отчёт пред тобою держать? – напрягается Борислав.

– Не отчёт, – мягким голосом возражает супруга, – заходил грамотей, приносил твою требу. Вон она – под периной лежит, кабы кто не увидал.

– Под периной? – изумляется князь, – что позорного в книге со старыми сказками, почто ты запрятала? Прежде память о предках в почёте была!

– Прежде, – повторяет Милорада, – десять зим уж минуло, коли не больше. Ныне все, кто грамоту знает, читают повести Ханства. И тебе бы не мешало, а то невеждой прослынешь пред дорогими гостями! Надобно знать их обычаи!

– Не желаю я знать их обычаев! – вырывается у Борислава, – да и видеть их здесь не желаю! Вам с Ясной всё наряды, да забавы, а мне Оброк собирать! С каждым разом боле и боле алчут эти бесы, но наш край совсем не богат! Что им дать? Как изготовить столько пушнины, растить урожай на обледенелой земле, да рыбу ловить, кабы хватило и на подать, и народ прокормить?

– Бесы, – говорит Милорада, темнея лицом, – бесы твоими устами владеют, муж мой, раз позволяешь себе ты подобные речи. Бесы! Это ж надо такое сморозить!

В гневе уходит она.

Бросается Борислав к брачному ложу, и, просунув длань под перину, шарит в поисках книжицы. Обтрепался совсем корешок, да пожелтели страницы. Не чета эта старая грамота повестям ханским, что теснятся на станках, привезённых с Востока, на бумаге из шелка. Сей ручной труд ещё при княжеском тяте с другого источника переписывался. Ведь любилось тогда всем сказанья народа своего поминать.

То прошло.

Удаётся Бориславу сыскать нужное место, да не сразу. Пусть обучен он грамоте, но трудно читать: буквы мелкие, витиеватые, боле на древние руны эти закорючки походят.

«… расколото было в ту пору Велигорье, что битый сосуд, на множество княжеств, да правили ими не люди, а божества. Семеро было их… Старшой Бог – Стреговит в ответе был за природу и всё сущее в Яри… снисходил он в образе филина белого … Ну а Сырью ведала хозяйка смерти Немизра… чёрный ворон был у неё во служении. Кому явится – оный уже не жилец, надобно со дня на день хороницу ждать».

***

Как бы не супротивился князь, Ясна всё же приходит на пир, да не отсвечивает, а тихонько восседает в уголке женском. Примечает князь, что поглядывает с интересом на чужеземцев дочурка, да оробела. Одно дело – скоморохи столичные, другое – сами хозяева новые. Прежде не просились на пир их наместники – забирали своё и отчаливали. А тут возжелали яств белоярских отведать, да на быт северян поглазеть.

Заседают днесь за столом всей оравой.

Во главе младшой хан Тогур-Шейр, молодец жилистый, желтолиций, очи смоляные, углём подмалёваны, хладные; нос, аки птичий клювик; да ряжен гость в шелка и вышивки заморские, что девица какая. Шапочка соболиным мехом оторочена, а подвески из монет серебряных чело покрывают. Держится ханский отпрыск с особым достоинством: почти не глаголет, только глядит на всех снисходительно, да подносит пищу ко рту хитрым тем приспособлением, что у чужеземцев в почёте. Предлагали гости и северянам попробовать, да не управиться им с этими приблудами, на древки стрел походящими. Руками трапезничать всё же привычнее. Забавились с этого гости. Перевел толмач, что для них это – «варварство».

Да и не сразу младшой хан кушанья в рот несёт, а сначала специальному человеку даёт на пробу, что оскорбительно для Борислава. Чтобы гостя травить при князьях Белояра – уму неслыханно!

А ещё глядят свысока и медовухи не пьют!

– Вы не серчайте, княже, – шёпотом говорит Тихомир, заметив смятение князя, – так у них принято. Да и яства наши в новинку. Другое к столу подают при ханском дворе.

Тихомиру известно поболе об обычаях Ханства, нежели Бориславу, да и слов их языка он понабрался в поездках в Свечной град. Князь чуть успокаивается. И украдкой дивится гостям.

Окромя Тогур-Шейра и толмача-велигорца прибыли советник младшого хана, да его дружина в чудных одеяниях. Советник – дряхлый старик, сморщенный, аки тухлый фрукт, весь увешанный амулетами да украшениями на ханский манер. Отчего-то именно он у Борислава вызывает большую неприязнь. Так и хочется князю подойти и подёргать того за усы, будто у речного сома. Достают они почти до стола. А глаза у старца узкие-узкие, что их совсем не видать. В тусклом чаду свечей из тюленьего жира чудится, что зениц вовсе нет, одни провалы бездонные под кустистыми седыми бровями.

Наконец завершается трапеза, проведённая в тишине, нарушаемой лишь звоном металлических кубков, да чавканьем гостей и дружины бориславовой. Сам же князь, что на головнях сидит, и не лезет кусок ему в глотку. Медовуха горчит, а оленина тушёная кажется жесткой, яко невыделанную кожу жуёшь.

Уповает Борислав, что на этом все разойдутся: и хоть час ещё ранний, но быстро спускается тьма в Белояре. Уже не видно ни зги. Свечи и те почти прогорели. В горнице душно, да стоит густой мшистый дым, от которого голова чуть кружится.

Поднимается с места Тогур-Шейр, отвешивает поклон на ханский манер, длани сложив, и частит что-то на певучем своём языке. Принимается толмач за работу.

– Благодарствую, князь, за тёплый приём, – медленно подбирая слова, молвит он, – по нраву моему господину у вас в гостях: вкусно потчуют, да приятен град Белояр. Не видал господин прежде природы северной во всей красе. Спрашивает только – выну ль тут так холодно?

Пихает Тихомир князя в бочину, чтобы тоже встал. Кланяется Борислав, дожидаясь паузы, чтобы слово держать.

– Передайте вашему господину почтение, – говорит он, – отрадно, что всё любо. А что до холода – сейчас только осень, дальше хуже пойдёт, но привычен наш люд к морозам трескучим, да стуже. Снегу валит столько, что подклетов не видать…

«Верно-верно, – думается князю, – расскажу им про зимы суровые нашинские, чтоб впредь отбилась охота соваться в Белояр».

Поворачивается толмач к Тогур-Шейру и переводит всё, Бориславом сказанное. В это время выпрыгивает Ясна со скамейки своей, да мчит к середине палаты. Поклоняется перед гостями.

– Господин, господин! – восклицает она, – погодите, я вашу ханскую пляску освоила!

Глядит Тогур-Шейр на девицу с легкой улыбкой на узких устах. Обнажаются зубы маленькие, словно жемчуг, отчего делается он на зверя похож. Ни дать, ни взять, росомаха иль куница!

Напрягается Борислав, да уж поздно останавливать дочку. Что же… Пусть потанцует. Да и гости не против: ужо хлопает в ладоши ханский отпрыск. В след за ним и вся его свита.

И отплясывает Ясна, что одержимая, покуда нянечка не подбегает, абы её увести. Тогур-Шейр разражается смехом. Что-то тихо глаголет, склонившись к советнику своему, а оный головою кивает.

Обращается после уже к Бориславу.

Толмач начинает:

– Удружила девица своим танцем потешным. Это ж кто её обучил?

«Как потешным?» – возмущается про себя Борислав. Разве ж не все в Ханстве исполняют такие бесовские движенья?

Девочка, значит, старалась, душу вкладывала, а им всё – забава?

Готов князь претерпеть все их причуды, но не обиду, нанесённую его родной крови.

– Сама обучилась, – кисло говорит он, – хотела понравиться.

Выслушав его ответ, Тогур-Шейр довольно кивает. И опять говорит.

– Красна девица, ни дать, ни взять, – переводит толмач, – да лишь тень от красы материнской. Супружница ваша, князь, что ясно солнце среди хмурых туч. Не сыскать такой особы ни в Ханстве, ни во всём княжестве велигорском …

– Передайте мою благодарность, – вставляет Борислав, косясь на Милораду, притихшую в своём углу. Только ханский отпрыск ещё не закончил – все лопочет и лопочет на своём языке.

– Интересуется мой господин, не окажете ли вы любезности, князь, попотчевать его ещё одним блюдом? – выдает толмач и заливается краской с макушки до пят, – холодны, надо думать, ночи в Белояре. Не согреет ли ваша супружница гостю постель?

Теряется князь, не зная, смеяться иль плакать. Что это, потеха какая, такое просить? В Велигорье не принято с чужой женой возлежать, но что принято в Ханстве…

Так и стоит Борислав ошалевший, покуда Тихомир не склоняется ближе, чтобы объяснить:

– По их обычаям знатный муж может взять себе сколь угодно жен, да и любую девицу пригласить в покои, коли понравится, – торопливо говорит он, – не признают они велигорские брачные клятвы, аже даны они пред лицом Мученика, а они в своих Идолов веруют. Благоразумие надобно проявить, княже. Что вам – одна ночь. Если осерчает ханский сын – несдобровать нам…

– Вздор! – тихо возмущается Борислав, – да где ж это видано?! Нет… это… это…

Пальцы князя сами собой ищут клинок в ножнах, обычно пристёгнутых к широкому кушаку, но не положено с оружием на пиру появляться. А жаль! Представляет Борислав, как прольётся кровушка ханская да прямо на скатерть.

Все замирают.

Лишь гуляет сквозняк, и северный ветер завывает снаружи.

Время идёт.

Плавно покидает место своё Милорада, да плывёт к гостям походкою лебединой. Покорно склоняет чело, кокошником жемчужным увенчанное. Золотая коса лежит на плече. Сарафан цвета снега. Хороша, что духу тесно в груди.

– Передайте, господину, что будет исполнена его треба, – молвит она, а затем приближается к Бориславу и кладёт длань ему на плечо.

– Помолись за меня, муж мой, – шепчет она, опаляя щеку князя дыханием, – на всё божья воля. Сегодня не ханский сын, а сам Мученик выбрал меня пострадать за нас всех. Я приму это с почётом.

Распрямляясь, она машет холопам. Отдаёт приказ:

– Подготовьте гостю покои, перину и самые тёплые шкуры. Натопите, как следует. И омовение в бане для меня.

Все расходятся, лишь Борислав остаётся за длинным столом. Наливает себе медовухи дрожащей рукой, да выпивает, не почувствовав вкуса.

***

Не идёт этим утром на реку князь, а спит до полудня. Всю ночь маялся Борислав, и только к рассвету его сморил сон. Лишь в оный час, как смолкли крики и плач Милорады, разносящиеся по всему терему княжескому. И не ревность терзала Борислава, а страх за супружницу. Так вопят от мучений, не от постельных утех.

Он пытался молиться, да молитва не шла. Повторял, что безумный, свои обращения к Мученику, пока не оставил затею сию. Приписал это мысленно к списку своих прегрешений для грядущего похода в Предел.

Но насмешкой звучали слова:

«В страдании есть избавление от греха. Терпите, да после смерти все лишения вам восполнятся».

«И кто только такое придумал?» – гневался князь. В поисках утешения, он извлёк из-под перины ту книжицу, стал читать в свете лучины и так потихоньку заснул. Вот и снились ему старые боги, да бесы, коими прежде была полна земля велигорская. Ждал князь, что явится Милорада к нему, разбудит, и они вместе помолятся, но она так и не пришла.

Пробудившись, Борислав сразу мчит справиться о жене.

Узнает, что гости уж потрапезничали, да сбором Оброка занялись на рыночной площади Белояра. И ему, князю, не мешало бы поприсутствовать, но не хочется на их хари смотреть.

Спрашивает он о княгине у домовой девки, к ней приставленной, да та взор отводит и молчит. Мечется князь по всему терему, и только писарь Тихомир держит ответ. Милорада ещё в тех покоях, где с ханским сыном была.

Пока не выходила.

И не вышла бы: распласталась княгиня среди шкур, разметала руки лебединые и власы златые. Направлен взгляд пустой в расписной потолок. Кровь повсюду, яко ночью здесь было сражение ратное. Трясет Борислав вотще супругу за рамены, да целует в чело. Бездыханна она, холодна, яко зимнее утро.

Не помня себя, князь хватает клинок свой, прежде вражеской крови не знавший, и в чём был, без кафтана, без шапки, бежит искать того, кто повинен в смерти Милорады и их нерождённого чада. Жаждет Борислав отмщения и справедливости. Тут уж не до молитв.

Застилает гнев всё пеленой.

Мороз студит слёзы на щеках.

Вот он – выродок хановский, как и накануне, доволен собой. Восседает средь площади, окружённый стягами и знамёнами чужеземными, держат грамоту податную пальцы в перстнях. И советник с ним, и толмач. И вся дружина.

Продирается Борислав сквозь толпу, да хватают его люди ханские, отнимают клинок. Князь стоит, сотрясаясь от беззвучных рыданий и холода, а подручные Тогур-Шейра подносят тому изъятый меч. С интересом оглядывает он его, прежде чем бросить к остальному добру, идущему к Хану.

Улыбается погань!

И говорит, говорит, говорит.

– Славный клинок, – переводит толмач, – только что же вы, князь, одеться то не потрудились? Воздух стылый. Так ли горяча кровь северян? Иль спешили? Да мы никуда не торопимся, почивали бы себе преспокойно, много вашего напитка медового, надо думать, накануне испили…

– Гнида! – перебивает Борислав, – скотина узкоглазая, ты почто мою княгиню убил! Отвечай! Снесу твою дрянную башку! Падла! Погань желторожая!

Бегло мечутся глазёнки мелкие толмача. Не осмеливается он втолковывать Тогур-Шейру велигорскую ругань. А оный сидит, склонившись вперёд, на колени локтями опершись, да ждёт терпеливо.

– Переводи, – требует князь, – всё, как я сказал! Пусть ответ держит!

Нерасторопно, путанно, бормочет толмач.

Слушает ханский отпрыск и кивает, хмуря брови. Почёсывает редкую бородёнку на гладком, широком по-детски лице. А как взгляд переводит на Борислава, то становятся злыми его черты, словно хищник добычу учуял.

Молвит всего несколько слов на своём языке.

– Что он сказал?! – торопит князь толмача.

– Бросить в темницу, а если дословно… – кашлянув, ответствует он, – то «уберите прочь этого шута».

– Сам ты шут! – взрывается Борислав, – чучело ханское! Разоделся, очи намалевал, что девка! Посмешище жалкое! Не место ему на нашей земле! Вставай север, вставай Белояр, вставай Зиморось! Не потерпим измывательства чужеземцев!

Молчит толпа, расступаясь, да головы опускает, пока волоком тащат кричащего князя. Никто не встает. Лишь Мученику молитвы возносят одними губами, чтобы ханское посольство не слышало. Принять просят к себе неспокойного князя, да наставить на верный путь.

«В страдании есть избавление от греха».

***

Не доводилось Бориславу прежде в темницу спускаться. Добрым князем он был, милосердным, да справедливым, избегал сие место всеми путями. Коли кто провинится – распоряжался выпороть и отпустить, не неволить. А терпяки только рады – им в сладость мучение, егда ивовый прут по заду голому ходит. После все в Предел ударялись молиться, а домой возвращались чистыми, облегчёнными.

Слышал Борислав, что при старшом князе было иначе, оный с повинными не церемонился, да не сильно жаловал веру новую. Поговаривали, что тайком возносил требы старым богам, да не видел Борислав отца за этим своими глазами. Молва многое говорит, нечего уши развешивать. Так то тятя исправно являлся в Предел, да повинную приносил. Мудрый был. Сильный правитель.

Не позволил бы он разгуляться чужим на своей земле.

Чтобы князя северного, аки душегуба какого, в темницу кидали!

Отволакивают Борислава люди ханские в подземелье, срытое под белоярским кремлем, и бросают на каменный пол. Закрывается с лязгом клеть. Воздух влажный и сырой, темно, что глаз выколи. И уходят – оставив князя злиться впустую. Кричит он проклятия во след, покуда шаги на узкой лестнице не смолкают.

Смыкается вокруг тишина, лишь где-то капает с потолка, медленно, монотонно.

«Вот и всё, – думает князь, – подержат меня, пока подать собирают, а потом и голову долой».

А что же Ясна?

Какая участь её ждёт?

Тяжко на сердце у князя. Глубоко сожалеет Борислав, что на ханского гада накинулся, не подумав о дочери. Только тятя у неё и остался. Кто ещё её защитит, егда Милорада почила?

В это верится неохотно, да встаёт пред внутренним взором картина ужасная её бездыханного тела. Слёзы сами собой льются из зениц. Горько плачет князь, пряча в ладонях лицо. Безутешен он. Не покоят его заверения терпяков, что болью покупается вечная жизнь. Предпочёл бы Борислав живой видеть свою супружницу, да здоровой, облегчённой от бремени, с чадом их на руках, а не мученицей.

– Соколица моя, – всхлипывая, шепчет он, – мудрая, чистая… Да за что ж тебе это!

Ведь сама же хотела в жертву себя принести, пострадать за других, как Мученик наказал!

Дуреха!

Глупая девка!

– Эй, – вдруг доносится до Борислава из темноты глас, – кто там воет?

– А кто спрашивает? – откликается князь, утирая лицо от слёз рукавом. Думал он, что в темнице один-одинёшенек, да сыскался ещё какой-то несчастный. Чудно это – не припомнит Борислав, чтобы сюда кого-то сослал. Неужто узник этот со времен старого князя томится?

– Мирош меня звать, – отвечает невидимый человек, – звали когда-то. А ты кто таков будешь? И за что тебя? Чего хнычешь?

Говорит незнакомец тихо совсем, да сбивчиво, будто речь позабыл. Голос низкий и хриплый. Ищет князь глазами его источник, но в темнице не видно ни зги.

– Борислав я, – ответствует он, опустив княжеский титул, но не причину своего заточения, – я на ханского гада напал, что он супружницу мою порешил.

Молчит другой узник, шуршат лишь одёжа, да сырая солома, коей покрыт каменный пол.

– Прими Немизра к себе в Сырь убиенную, – шепчет незнакомец.

– Немизра? – огорошено повторяет Борислав, – это та, что богиня смерти у староверов? Отчего ж ты просишь её, а не Мученика?

– Она самая, – с сухим смешком откликается Мирош, – я божка терпячского не признаю. Кличником ходил при самом Чёрном тереме, им и помру. Да не знаешь ты, поди, что это такое…

Забывает Борислав о своём горе, услышав такую нелепицу.

– Знаю, – перебивает князь, – я читал грамоту старую, где про это написано. Только… как же это выходит? Чёрного терема давно нет в помине. Не выдумывай ерунды! Сколько ж тогда лет тебе, коли ты при нём служил? Двести?

– Не обучен я счёту, государь, – признается Мирош, – но, наверное, где-то так. На всё воля Богини. Пометила она меня, смерть отводя, абы сделал, что должно…

– И что должно тебе сделать? – интересуется Борислав, – в темнице сидеть и голову людям морочить?

– Отыскать, где закопали последнюю из хорониц, – отвечает узник, – чтобы помогла вернуть старых богов и безобразие прекратилось.

Хоть и согласен князь, что в нынешние времена творится сплошь «безобразие», он сочувствует помешательству несчастного. Вот же ж выдумка! Поди начитался сказок старых горемыка, да уверовал всей своей больной душой.

А как ещё скрасить годы заточения, будучи запертым в тёмном подземелье, как не думам предаваться?

Если не казнят Борислава за покушение на ханского выродка, так ждёт его та же судьбинушка. Сидеть ему тут, покуда дух не испустит. Хоть не един, и есть, кому за него помолиться. Что старым богам, что Мученику, всё равно.

– Что смолк? – окликает князя Мирош, – не веришь мне?

– Не верю, – признается Борислав, – чудно звучат твои речи.

– Правда твоя, – соглашается невидимый во тьме узник, – а коль я скажу, что и тебя Богиня отметила?

Печально смеётся князь. Выходит, недолго ему осталось по свету ходить. Вот-вот спустятся за ним люди ханские. Смерть ему уготована, раз самой хозяйкой Сыри помечен.

– Каким это образом? – всё-таки спрашивает он.

– Знак был тебе, – глаголет Мирош, – не видал ли ты накануне чёрного ворона?

– Видал! – восклицает князь, от волнения подпрыгнув на месте, – да откуда ж тебе знать!?

– Нюх у меня на подобные вещи, – спокойно заверяет Мирош, – я ж кличник, забыл? Многих из нас брали в деревнях супротив воли, но я сам в Чёрный терем пошёл. Отец и братья мои кузнецы были, научали и меня ремеслу. Но явился ко мне чёрный ворон, чтобы путь указать. Выходит, и ты годишься для службы Немизре.

– Отрадно слышать, – мрачно говорит Борислав, – только птица – лишь птица, а мы сидим с тобой под землей, и богиня твоя не торопится вызволять нас отсюда.

– На Богов надейся, да сам не плошай, – старой присказкой ответствует узник, – птиц разных здесь тьма, и я всех их знаю по голосам, но отродясь не водились вороны в наших краях. Знак это. И скоро придут за тобой. Коль останется голова твоя на плечах, воротись ко мне. Поведаю тебе, что надобно делать…

– Что надобно делать? – переспрашивает князь.

Не успевает Мирош ответить. Лязгает замок наверху, да со скрежетом отворяется тяжелая дверь. Озаряется светом узкая лестница, и жмурит Борислав очи, привыкшие к темноте. Слышит, как приближается, поступь чужая, и ханские люди переговариваются между собой на своём языке.

Тащат к лесенке князя, и, открыв глаза, силится он разглядеть того, кто скрасил ему время в ожидании казни. Не достает свет до дальних углов, вот и чудится Бориславу, что узилище пусто, и никакого старовера здесь нету.

Только стоит князю оказаться снаружи, видит он черную птицу, восседающую на зубце крепостной стены Белояра.

Оглашает ворон округу своим хриплым кличем.

Глава вторая.

205 зим назад.

Не отстроился в ту пору ещё град Белояр, а в том месте, подле реки Леденицы, лишь безымянная деревенька лежала.