Темный страж пустоши

– Трещина! – указала Силь.

В центре ущелья зияла глубокая расселина в самой большой зеркальной плите. Из нее исходило мощное, пульсирующее свечение.

– Нужно что-то в нее вложить! Что-то, что вызовет резонанс на нужной частоте! – крикнул Локк.

Орда пробужденных тварей уже врывалась в ущелье. Времени не было. Аэлиндрейя вспомнила о диске. Нейтральном, не резонирующем диске. Что, если его нейтральность – это и есть ключ? Абсолютный ноль в мире хаоса.

– Держите их! – крикнула она и бросилась к трещине.

Она выхватила диск из мешочка. Печать на руке молчала. Он был инертным, как и прежде. Подбежав к краю трещины, она увидела, что в глубине бушует сгусток искаженной энергии – само сердце аномалии. Она занесла руку, чтобы бросить диск.

И в этот момент из трещины вырвалась… рука. Не каменная, не энергетическая. Человеческая. Женская. Изнанка кожи была покрыта мерцающими рунами. Она схватила Аэлиндрейю за запястье с диском. Хватка была ледяной и железной.

Из трещины, преодолевая сопротивление энергии, стало появляться существо. Оно было похоже на женщину, но сотканную из осколков зеркал и теней. Ее лицо постоянно менялось, показывая то знакомые, то совершенно чужие черты. На ее груди, прямо на месте сердца, сияла печать. Но не синяя, как у стражей, а черная, поглощающая свет. И в центре печати был тот самый узор – расходящаяся спираль.

– Ключ… – прошипело существо миллионом голосов, звучавших из каждого осколка ее тела. – Наконец-то… ключ пришел… чтобы открыть… или закрыть навеки…

Аэлиндрейя попыталась вырваться, но хватка была невероятной. Существо тянуло ее в трещину, в самый эпицентр бушующей энергии.

– Кто ты? – выдохнула она.

– Я – Эхо, – ответило существо. – Первое. ТО, что ОСТАЛОСЬ от того, кто должен был стать Стражем, но застрял между мирами. Я – печаль белого города. Я – боль разлома. И я знаю твое имя, Аэлиндрейя. Я знаю имя твоей матери. И я знаю, что с ней происходит. Отпусти диск… и я покажу тебе.

Сердце Аэлиндрейи упало. Искушение было огромным. Узнать правду. Увидеть мать. Но что-то в этом существе, в его черной печати, кричало об опасности. Это была ловушка.

– Нет, – прошептала она. – Ты не покажешь. Ты поглотишь.

И тогда она не стала вырываться. Она рванулась навстречу, в трещину, увлекая за собой Эхо. И в полете, из последних сил, она не бросила диск, а прижала его, той стороной со спиралью, прямо к черной печати на груди Эхо.

Произошла тишина. Абсолютная. Словно все звуки мира были выключены. Потом – тонкий, высокий звон, как от самого хрупкого стекла. Черная печать на груди Эхо треснула. Спираль на диске засветилась белым, чистым светом. И этот свет пошел по трещинам в теле Эхо, заливая осколки, из которых оно состояло.

– Нет… – прошептало Эхо уже одним, жалким, почти детским голосом. – Не закрывай… меня снова… в темноту…

– Я не закрываю, – сказала Аэлиндрейя, все еще держа диск. – Я отпускаю.

Белый свет полыхнул, ослепив всех. Когда он погас, Эхо исчезло. Трещина в плите затянулась, оставив лишь гладкую поверхность. А в воздухе медленно падали, тихо звеня, два предмета. Первый – тот же металлический диск, но теперь спираль на нем светилась мягким, постоянным светом. Второй – маленький, прозрачный кристалл, внутри которого мерцало, как в капле воды, отражение белого города в его былом величии.

Шторм на окраине ущелья стих так же внезапно, как и начался. Ожившие твари, лишившиеся подпитки, замерли на месте и начали рассыпаться в обычный песок и камни. Тишина, звенящая и хрупкая, вернулась в Пустошь.

Аэлиндрейя стояла на коленях, дрожащими руками подбирая диск и кристалл. К ней подбежали другие.

– Что это было? – спросил Локк, ошеломленно глядя на затянувшуюся трещину.

– Эхо, – сказала Аэлиндрейя. – Первый страж. Тот, кто не смог пройти до конца. Он застрял. И стал… этим.

– А диск? – Калхан взял его из ее рук. Спираль светилась. – Это… стабилизатор. Один из ключей от первоначального механизма. Он не просто скрывал свою суть. Он ждал правильного носителя. Того, чья печать еще не окончательно искажена. Тебя.

– И что он делает?

– Догадываюсь, что суживает.– сказал Калхан, глядя на светящуюся спираль. – Он стабилизирует связь. Делает ее… двусторонней. Возможно, с ним… можно не только получать видения из прошлого. Можно… отправлять сигналы. В мир живых. Очень слабые. Очень короткие.

Надежда, острая и болезненная, как удар ножа, пронзила Аэлиндрейю.

– Мама… Я могу дать ей знак? Что я жива?

– Возможно. Но один раз. И это привлечет внимание. И сюда, и там. Ты готова к последствиям?

Аэлиндрейя сжала кристалл с отражением белого города. Он был теплым, почти живым.

– Нет. Но я сделаю это.

Они вернулись в Бастион. Шторм отступил, оставив после себя опустошение, но стены устояли. Эхо первого стража было побеждено, но цена оказалась высокой – они узнали, что их проклятие имеет лицо, голос и невероятную, искаженную болью мощь.

Аэлиндрейя сидела в своей нише, держа в одной руке теплый диск, а в другой – холодный кристалл с пеплом. Она смотрела на светящуюся спираль и думала о матери. О том единственном слове, которое она должна передать. Не «беги». Не «помоги». А нечто, что будет понятно только им двоим. Кодовое слово их маленького, уничтоженного мира.

Она прижала диск к печати, закрыла глаза и, вложив в мысль всю свою любовь, всю тоску и всю надежду, прошептала:

«Незабудка».

Цветок, который мать сажала каждый год под ее окном. Символ памяти. Символ того, что их связь не разорвана.

Диск дрогнул в ее руке. Спираль вспыхнула так ярко, что свет просочился сквозь ее веки, а потом погасла, оставив после себя лишь тусклое, едва заметное свечение. Энергия, огромная волна энергии, вырвалась из нее и ушла… в никуда. Сквозь барьеры миров.

Аэлиндрейя почувствовала страшную усталость, как будто отдала часть своей души. Она рухнула на шкуры, едва успев спрятать диск и кристалл.

А далеко-далеко, в мире, где было солнце, дождь и запах земли, в маленьком домике на окраине Вериндара, женщина по имени Лиора внезапно проснулась среди ночи от острого, сладкого запаха, которого не могло быть в это время года. Запаха незабудок. И в ту же секунду она с абсолютной, неопровержимой уверенностью узнала – ее дочь, ее Аэлиндрейя, жива. И борется. И помнит.

Лиора заплакала. Но это были слезы не отчаяния, а ярости и решимости. Если ее дочь борется там, то и она будет бороться здесь. Она встала, подошла к окну и посмотрела на спящий город. Ей внезапно пришло в голову, что она не одна. Другие, наверное, тоже теряли близких таким же таинственным образом. И если существует сила, которая забрала Аэлиндрейю, значит, должна существовать и сила, которая может вернуть ее. И Лиора поклялась себе, что найдет ее. Или создаст сама.

А в Пустоши, в Башне из Слоновой Кости, в разбитом зеркале, один из осколков, тот, что показывал лицо Аэлиндрейи, вдруг покрылся тончайшей паутиной трещин. И свет, который лился из него, стал немного ярче. И тот, кто смотрел из-за стекла, впервые за долгие эпохи… отступил на шаг, прикрыв глаза от неожиданной вспышки.

Игра изменилась. Игроки наконец-то увидели друг друга.

Глава 5 Битва за сердце и бездну

В Бастионе началась новая эра – эра трещин. После шторма и явления Эхо напряжение витало в воздухе гуще пепла. Артефакты, добытые на Складе, Криг, страж-инженер, встроил в защиту убежища. Теперь над руинами дрожал сине-золотой купол, отражающий случайные выбросы хаотической энергии. Но безопасность была иллюзорной. Все знали: раз Герим и его банда ушли ни с чем, они вернутся. И Эхо не было последним сюрпризом Пустоши.

Аэлиндрейя восстанавливалась после передачи сигнала. Использование диска вычерпало из нее не только энергию, но и что-то глубинное – будто часть ее жизненной силы ушла вместе с посланием. Она была слаба, ее руки дрожали, а тени под глазами стали похожи на синяки. Но внутри горел новый огонь – хрупкая, но несгибаемая надежда. Мать получила знак. Значит, связь есть. Значит, борьба имеет смысл.

Именно в этот период уязвимости к ней стали приходить.

Первым был Локк.

Он появлялся будто случайно – то с порцией сконцентрированной энергии, вкус которой он «случайно» улучшил, добав туда, по его словам, «щепотку ностальгии из глубин памяти». То с парой заточенных обсидиановых клинков, идеальных для скрытого ношения.

«На, пригодятся, пока твоя фантазия отдыхает».

Его забота была ненавязчивой, обернутой в фольгу иронии и бравады. Он шутил, подкалывал, но его глаза, эти слишком быстрые, слишком наблюдательные глаза, постоянно отслеживали ее состояние.

Как-то раз, после изнурительной тренировки с Горганом, когда Аэлиндрейя сидела, прислонившись к стене, и пыталась заставить дрожь в ногах утихнуть, он уселся рядом, не спрашивая разрешения.

– Ну что, звездочка, как ощущения после свидания с собственным отражением?

– Как будто меня переехали каменным катком, – честно ответила она, не открывая глаз.

– Знакомое чувство, – он усмехнулся. – У меня было похожее, когда я впервые попытался украсть эхо у Тишины. Кончилось тем, что я неделю слышал в голове белый шум и голоса, предлагавшие мне вступить в клуб любителей разложения. Но ты справилась изящнее. Обняла свою тьму. Красиво. Рискованно, но красиво.

Она посмотрела на него. При призрачном свете Бастиона его черты казались менее острыми, более уставшими.

– А как ты… справляешься? Со всем этим? С вечной охотой, с предательствами, с тем, что дома тебя, наверное, уже не помнят?

Локк перестал улыбаться. Он перебирал монетку в пальцах, заставляя ее исчезать и появляться.

– Я помню одну вещь. Не место. Не лицо. Ощущение. Тепло солнечных лучей на коже в тот миг, когда ты выиграл у уличного шулера его же краплеными картами. Восторг от того, что перехитрил систему. Это мое. Это никому не отнять. А все остальное… – он пожал плечами. – Игра. Очень сложная, очень опасная игра. И я намерен в ней выиграть. А ты, я смотрю, тоже записалась в чемпионы.

Его взгляд был пристальным, оценивающим, но в нем не было привычной насмешки. Было что-то вроде уважения. И чего-то еще. Какого-то интереса, который выходил за рамки простого любопытства к ее необычным способностям.

– Локк, почему ты помогаешь мне?

– Потому что ты – самый интересный артефакт, который я встречал за последнюю сотню лет, – ответил он легко, но в его глазах промелькнула искренность. – И потому что в этой игре неплохо иметь на своей стороне дикую карту. А ты, милочка, именно она.

Он встал, потянулся, кости затрещали.

– Отдыхай. Завтра Калхан хочет поговорить с тобой о диске и о том, что ты там натворила. Готовься к допросу с пристрастием.

Он ушел, оставив после себя легкий запах озонa и что-то еще – чувство, что за его маской циничного пройдохи скрывается человек, который так же глубоко устал и так же отчаянно цепляется за любую соломинку.

Разговор с Калханом состоялся на следующий цикл, но не в общем зале, а в маленькой боковой камере, которую старый страж использовал как хранилище знаний. Стены здесь были испещрены выцарапанными символами и картами, которые постоянно менялись, словно дышали.

Калхан сидел на грубом каменном сиденье, его посох лежал поперек колен. Он смотрел на Аэлиндрейю тем проницательным, древним взглядом, от которого хотелось спрятаться.

– Расскажи. Все. Что почувствовала, когда использовала диск.

Она рассказала. О том, как представила мать, цветок незабудки, вложила все в один образ. О волне энергии, которая вырвалась из нее. О страшной опустошенности после.

– Ты отдала часть своей искры, – сказал Калхан, когда она закончила. – Не накопленной силы. Часть самой сути, которая делает тебя стражем. Это было безрассудно.

– Оно того стоило.

– Пока – да, – он кивнул. – Сигнал, отправленный с таким фокусом, мог пробить барьер. Твоя мать, если у нее есть хоть капля чувствительности, его получила. Но теперь ты уязвима как никогда. И не только для тварей. Герим почувствует твое ослабление. Другие тоже. А еще… тот, кто по ту сторону. Он мог почувствовать всплеск.

– Что нам делать?

– Тебе – восстанавливаться. Быстрее, чем когда-либо. И осваивать диск. Он не просто передатчик. Силь изучила его колебания после… инцидента. Она считает, что он может работать как стабилизатор твоей собственной печати. Не давать Пустоши искажать ее дальше. А возможно, и очищать уже нанесенные искажения.

Он встал и подошел к стене, коснулся ладонью хаотичных линий.

– Я показывал тебе начало. Пора показать настоящее. Ты готова увидеть, что такое Пустошь на самом деле? Не пейзаж. Не твари. А ее суть?

Аэлиндрейя кивнула, хотя сердце екнуло. Калхан положил руку ей на лоб. На этот раз не было боли. Был… полет. Падение в бездну.

Она не видела образов. Она воспринимала напрямую. Пустошь была не местом. Она была существом. Огромным, раненым, спящим существом. Его тело – бескрайние серые поля. Его сны – твари и аномалии. Его боль – разлом в реальности, который когда-то нанесли маги белого города, пытаясь пробурить туннель в иное измерение за ресурсами, за знанием, за бессмертием. Они не нашли ресурсов. Они разбудили Хозяина. И он, в агонии и ярости, схватил их мир и… прижал к своей ране, как пластырь. Печати стали иглами, скрепляющими эти две реальности. Стражи – клетками иммунной системы, которые борются с инфекцией, собственной жизнью Хозяина, пытающейся просочиться в мир людей. Они не герои. Они антитела в теле спящего титана. Их борьба, их уровни, их искры – всего лишь побочный продукт метаболизма чудовищного существа, пытающегося залечить дыру, через которую в него ворвались.

А белый город? Он был не уничтожен. Он был… поглощен. Втянут в самую сердцевину раны. Он до сих пор там, в самом центре Пустоши, в состоянии вечного, мучительного распада. И оттуда, из этого ядра боли, до сих пор исходит сигнал бедствия, который печати интерпретируют как «призыв новых стражей». Это не зов на помощь. Это агония, приманивающая новых жертв, чтобы подпитать систему.