Темный страж пустоши

Верея, вернувшаяся с осмотра периметра, кивнула.

– Ушли. Но оставили следы-маяки. Они вернутся. С подкреплением.

– Значит, нам нужно быть быстрее, – сказал Калхан, выпрямившись. Его голос снова стал обычным, скрипучим. – Берите все, что может пригодиться для защиты Бастиона. У нас есть полчаса, не больше.

Пока они собирали артефакты под чутким руководством Силь, определявшей их ценность, Аэлиндрейя подошла к тому месту, где стоял пьедестал. Среди обломков лежал небольшой, невзрачный металлический диск. Он не светился. Но когда она потянулась к нему, печать на руке не отозвалась ни теплом, ни холодом. Полная нейтральность. Это было странно. Она подняла диск. Он был тяжелым для своего размера, на одной стороне был выгравирован едва заметный узор – спираль, расходящаяся из центра.

– Что нашел? – Локк возник рядом, как тень.

– Не знаю. Кажется, ничего.

– Дай-ка. – Локк взял диск, повертел, поднес к уху, постучал по нему ногтем. – Глухой. Не резонирует. Странно. Обычно даже булыжник здесь имеет какую-то энергетическую подпись. Это либо абсолютный мусор, либо нечто очень хорошо замаскированное. Бери. На всякий случай.

Аэлиндрейя положила диск в мешочек рядом с пеплом павшего стража. Интуиция подсказывала, что это важно.

Их уход со Склада был стремительным и осторожным. По пути назад они наткнулись на следы – группа Герима явно двигалась параллельным курсом, не скрываясь. Это был вызов.

Вернувшись в Бастион, они передали сердечник и другие артефакты стражу, выполнявшему роль инженера, – тому самому соляному человеку по имени Криг. Тот, молча кивнув, принялся за работу.

Аэлиндрейя отправилась к Источнику. Серебристый туман на этот раз показался ей не просто пищей, а бальзамом. Он успокоил дрожь в руках, прояснил мысли. Сидя у чаши, она чувствовала на себе взгляды. Не все были довольны ее возвращением с ценным грузом. Некоторые смотрели с откровенной завистью. Другие – с подозрением.

Вечером, если это слово здесь имело смысл, Калхан вызвал ее к центральному столу, где уже сидели основные члены их группы.

– Ты проявила себя, – сказал он без предисловий. – Но и создала проблему. Герим теперь знает о тебе. И о твоих способностях. Он из тех, кто либо подчинит, либо уничтожит. Ты стала мишенью.

– Что мне делать? – спросила Аэлиндрейя.

– Стать сильнее. Быстрее всех. Завтра мы начинаем тренировки. Горган будет учить тебя основам боя. Силь – контролю над ментальным щитом. Локк – чувствованию ловушек и скрытых угроз. А я… я попытаюсь помочь тебе понять твою связь с печатью. И с тем, что ты увидела в ядре.

– А что с тем зовом? С севера? – не удержалась она.

Калхан и Силь обменялись взглядом.

– Это твой личный путь. И твоя личная опасность. Сначала научись выживать здесь. Потом ищи ответы там.

Аэлиндрейя кивнула. Она понимала. Но в глубине души знала – рано или поздно она пойдет на этот зов. Потому что в нем было что-то не просто знакомое. В нем было что-то родное.

Перед сном она достала металлический диск. При свете кристаллов Бастиона узор на нем едва угадывался. Она провела по спирали пальцем. И тогда диск согрелся. Не сильно. Едва заметно. И на секунду, короткую, как удар сердца, ей показалось, что она слышит далекий, знакомый голос. Голос матери. Но не спокойный и ласковый, а полный ужаса, выкрикивающий одно слово:

«Беги!»

Диск снова остыл. Аэлиндрейя сидела, застыв, сжимая его в ладони, пока холод металла не начал жечь кожу. Это было не воспоминание. Это было сейчас. Мать была в опасности. Мир живых напоминал о себе. И напоминал ужасом.

Теперь у нее был не просто мотив выжить. У нее был срок. Она должна была стать сильнее, найти способ вернуться или повлиять на ту сторону, и сделать это быстро. Потому что там, дома, время текло своим чередом. И оно, судя по всему, истекало.

Она спрятала диск, легла на шкуры и уставилась в темноту свода. Динамика событий захлестывала. Битва со слизнекором, схватка с другими стражами, видение прошлого, таинственный диск… Все это кружилось в голове, складываясь в мозаику, где не хватало самых важных фрагментов. Но один кусочек она теперь знала точно: ее появление здесь не было случайностью. И, возможно, не было несчастьем. Это было частью чего-то большего. Игрища сил, о которых она не имела понятия.

«Хорошо, – подумала она, и впервые за все время в ее душе зажглась не надежда, а холодная, стальная решимость. – Если это игра, я выучу правила. И изменю их».

Снаружи, в вечных сумерках Пустоши, где-то далеко на севере, в Башне из Слоновой Кости, разбитое зеркало снова дрогнуло. В его осколках замелькали образы быстрее: лица стражей, битвы, серые поля. И снова лицо Аэлиндрейи. На этот раз оно было сосредоточенным и твердым. И что-то по ту сторону отражающей поверхности… перестало улыбаться. Оно наклонилось ближе, словно разглядывая добычу. И миллион осколков прошептали в унисон одно слово, которое затерялось в пустоте:

«Скоро…»

Глава 4 Глаз бури

В Бастионе не было утра, но был цикл пробуждения. Кристаллы в потолке начинали светиться чуть ярче, издавая едва слышное гудение, пробуждающее стражей от тревожных видений. Аэлиндрейя открыла глаза с чувством, что не спала вовсе. Слово «Беги!», прозвучавшее из диска, все еще отдавалось эхом в ее костях. Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует энергия семи искр и новой, второй отметины уровня, заработанной вчера.

К ней подошел Горган, его доспехи скрипели от ссохшейся слизи и пыли.

– Вставай. Площадка за руинами. Сейчас. – Его тон не терпел возражений.

Она встала, размяла онемевшие конечности и последовала за ним. Вчерашняя булава не появлялась по желанию. Она сконцентрировалась, представила ее вес в руке, ощутила призрачное эхо удара по слизнекору. В ладони что-то дрогнуло, потеплело, но оружие не материализовалось. Только легкое, темное свечение вокруг кулака.

Площадка оказалась плоским, гладким плато, окруженным кольцом острых кристаллических образований. Здесь уже были другие. Силь парила в центре, абсолютно неподвижная. Локк сидел на одном из кристаллов, жонглируя тремя горящими угольками. Верея, свернувшись калачиком в тени, казалось, спала, но ее змеиные глаза были прищурены, следя за всем вокруг.

– Первое правило выживания, – начал Горган, не глядя на Аэлиндрейю, уставившись куда-то за горизонт. – Знай свое оружие. Не то, что ты хочешь, а то, что у тебя есть. Покажи.

Аэлиндрейя выдохнула и позволила инстинкту взять верх. Вспышка страха от крика матери, смешанная с решимостью защитить то, что важно. Из тьмы, сгустившейся вокруг ее руки, вырос не щит, не булава и не кнут. Выросло нечто среднее: прочный, но гибкий наруч-браслет на левое предплечье, от которого тянулась длинная, живая цепь с тяжелым, шипастым ядром на конце. Оружие защиты и захвата, способное и блокировать, и атаковать на расстоянии.

Горган кивнул, как будто что-то подтвердил для себя.

– Цепь. Инструмент контроля. Пытаешься удержать мир от распада. Понятно. Теперь атакуй меня.

– Что?

– Атакуй. Полной силой. Не беспокойся, ты меня не зацепишь.

Аэлиндрейя колебалась секунду, потом взмахнула рукой. Цепь со свистом понеслась к массивной фигуре стража. Горган даже не пошевелился. За полфута до его груди ядро цепи ударилось о невидимый барьер с глухим стуком и отскочило. От барьера пошли круги синего свечения.

– Слишком прямо, – пробурчал он. – Предсказуемо. Тварь умнее тебя – увернется. Еще.

Она атаковала снова и снова. Цепь описывала дуги, пыталась зайти сбоку, снизу. Каждый раз – барьер. Горган стоял, как скала. Его учительская методика была простой до жестокости: исчерпать, заставить понять бесполезность очевидных путей.

Через двадцать минут Аэлиндрейя уже тяжело дышала, рука горела, цепь в ее пальцах стала вязкой, непослушной.

– Думай, – сказал Горган. – Ты не только атакующая. Ты – точка. Точка, вокруг которой вращается цепь. Где еще ты можешь быть?

И тогда она поняла. Она не дернула цепь на себя. Она рванула себя к ядру, использовав цепь как якорь. Ее тело метнулось вперед, к Горгану, а в правой руке, в ответ на потребность в сокрушительном ударе вблизи, выросла короткая, тяжелая палица. Она вложила в удар всю накопленную усталость и раздражение.

Палица обрушилась на барьер. На этот раз он дрогнул, затрещал, и Горган отступил на полшага. В его вертикальной прорези-глазнице мелькнуло что-то вроде одобрения.

– Лучше. Нестандартно. Теперь – Силь.

Парящая женщина медленно повернула к ней свое безликое лицо.

– Защити свои мысли, – сказала Силь, и ее голос прозвучал прямо в голове Аэлиндрейи, обойдя уши.

Атака была не физической. Это было чувство ледяного щупальца, входящего в разум, липкого и бесцеремонного. Оно рылось в воспоминаниях, выискивая самое слабое, самое болезненное: лицо матери в последний миг перед исчезновением, ощущение падения в Пустошь, холодную тоску одиночества. Боль была острой, реальной. Аэлиндрейя вскрикнула, упав на колени, цепь рассыпалась.

– Соберись, – прозвучало в голове безжалостно. – Твои эмоции – дверь. Закрой ее.

Как? Как закрыться от этого вторжения? Она попыталась оттолкнуть щупальце силой воли – бесполезно. Оно пробивалось сквозь любую мысленную стену. И тогда она вспомнила диск. Металлический, нейтральный, не резонирующий ни с чем диск. Она представила его. Не как предмет, а как состояние. Абсолютную нейтральность. Отсутствие отклика. Пустоту, которая не отражает, а поглощает.

Она стала этим диском. Не пыталась сопротивляться, а просто… перестала быть интересной. Ее страх, тоска, боль – все это она мысленно свернула и спрятала в тот самый черный карман, куда прятала сердечник. Ее разум стал гладким, скользким и безжизненным, как полированный металл.

Ледяное щупальце Силь замерло, заскользило по поверхности и отступило. Давящее присутствие ушло.

– Необычно, – произнес вслух голос Силь. Она выглядела слегка озадаченной. – Большинство строит крепости. Ты сделала себя несуществующей. Опасный путь. Можно забыть, как вернуться.

Локк спрыгнул с кристалла, угольки исчезли у него в рукаве.

– Моя очередь. Видишь эту площадку? – он широко развел руками. – Она чиста. Наверное. Твоя задача – дойти до меня, не активировав ни одной из моих игрушек.

Он сделал несколько легких, небрежных шагов в сторону, рассыпая по пути невидимые глазу зернышки энергии. Аэлиндрейя напрягла зрение. Печать на ее руке слабо вибрировала, указывая на области искажения. Но их было слишком много. Локк установил не просто ловушки, а целую паутину.

Она сделала первый шаг, и камень под ногой слегка подался. Она отпрыгнула назад как раз в тот момент, когда из земли вырвался сноп искр, обжегший подол ее одежды. Второй шаг – и воздух перед ней сгустился, пытаясь схватить. Она проскользнула, использовав цепь как шест для прыжка. Третий, четвертый… Каждый шаг был минным полем. Локк наблюдал, слегка улыбаясь.

Она была в полутора метрах от него, когда печать вдруг забилась тревогой, указывая на опасность… сверху. Она задрала голову. Казалось, ничего. Но инстинкт кричал. Она не стала раздумывать. Вместо того чтобы отпрыгнуть, она рванулась вперед, к Локку, обхватив его за талию и падая вместе с ним на землю.

Над их головами с шипением пронеслась и растворилась тень, похожая на огромную бритву.

– Ого, – сказал Локк, лежа под ней. – Рисково. А если бы я и был ловушкой?

– Но ты же не был, – отдышавшись, сказала Аэлиндрейя и откатилась в сторону.

Локк рассмеялся, поднимаясь.

– Чутье есть. И готовность к нестандартным решениям. Принимается. Но запомни: в Пустоши иногда спасает только паранойя. Доверяй только тому, что можешь проверить. И то не всегда.

Тренировки продолжались весь цикл. Калхан не принимал в них прямого участия, наблюдая со стороны. Он смотрел, как Аэлиндрейя из последних сил пытается совместить цепь и палицу, как учится чувствовать ментальные атаки и ловушки, как ее тело, подгоняемое волей и печатью, начинает двигаться быстрее, точнее.

Вечером, когда она, едва живая, пила свой паек тумана у Источника, к ней подошел Калхан.

– Доволен? – хрипло спросила она.

– Доволен – не то слово. Ты учишься. Выживаешь. Теперь вторая часть. То, что ты увидела в ядре. Ты готова увидеть больше?

Она кивнула, хотя внутри все сжалось от страха.

– Что мне делать?

– Дай мне руку.

Она протянула руку с печатью. Калхан обхватил ее своими холодными, костлявыми пальцами. Он не смотрел на нее, его взгляд был обращен внутрь, в глубину памяти.

– Печать – это не только ключ в тюрьму. Это и нить, связывающая всех нас. Нить, уходящая в прошлое. Я помню… обрывки начала. Я был среди вторых. Не среди создателей, но среди первых пойманных. Я видел белый город в его последние дни. Попробуй увидеть его через меня.

Боль была иной. Не ледяной, как у Силь, а древней, выжженной. Печать Аэлиндрейи вспыхнула, и сознание провалилось в чужую память.

Она снова была в белом городе, но теперь он был охвачен паникой. Небо, прежде ясное, было изрезано черными, дымящимися шрамами. С башен падали кристаллы, которые не разбивались, а растворялись в воздухе, оставляя после себя воронки мерцающего ничто. Маги в разорванных одеждах кричали, пытаясь удержать колоссальные щиты, трескавшиеся под ударами невидимых сил.

Калхан, но молодой, с лицом, еще не скрытым капюшоном, с ужасом смотрел на центральный шпиль, где сиял огромный, сложный механизм – источник всех печатей. Вокруг него метались фигуры в золотых мантиях – создатели.

«Оно сознательно! – кричал один из них, старый маг с бородой, белой как снег. – Мир за гранью не пуст! Он мстит за вторжение!»

«Надо отключить матрицу!» – вопил другой.

«Нельзя! Без сдерживания разрыв поглотит все миры! Печати должны держаться! Они должны запечатать разлом изнутри!»

И тогда главный из создателей, женщина с лицом, источенным горем и решимостью, обернулась к ним, к первым носителям. Ее голос прозвучал в каждой голове: «Простите нас. Мы искали защиту для всех. Но защита требует жертв. Вы будете якорями. Вы будете держать дверь закрытой, пока мы не найдем иной путь. Или пока… пока не кончатся миры».

И Калхан почувствовал, как что-то вцепляется в его душу, как крюк. Боль. Падение. И первый взгляд на бесконечную серость Пустоши. Но в тот миг, в момент перехода, он увидел нечто еще. Увидел, как из разлома, в самую сердцевину белого города, врывается не тень, а луч ослепительного, чужого света. И в этом свете – силуэт. Человеческий, но состоящий из хрусталя и ярости. И этот силуэт смотрел прямо на него, на Калхана, и губы его шептали слово, которое стало первым законом Пустоши: «МОЁ».

Аэлиндрейя вырвалась из хватки, задыхаясь. Ее терзал сухой кашель.

– Силуэт… – выдохнула она. – Кто это?

– Хозяин, – тихо ответил Калхан. Его голос дрожал. – Или один из них. Тот, чью территорию мы нарушили. Он не просто враждебная среда. Он – разум. Мстительный, могущественный. Возможно, именно он искажает печати, превращая их из якорей в насосы, выкачивающие души для поддержания своей… своей реальности. А может, и он сам – жертва, прикованная к этой стороне разлома. Мы не знаем. Но он есть. И иногда… он смотрит.

– А белый город? Он пал?

– Он исчез. Скорее всего, был стерт с лица реальности или отброшен в другую ветвь. Мы, стражи, – все, что от него осталось. Живые памятники величайшей ошибки.

Он замолчал, и в тишине между ними повисло тяжелое знание. Они были не просто узниками. Они были симптомом болезни мироздания, бандажем на ране, которая гноилась.

– Зачем ты мне это показал? – спросила Аэлиндрейя.

– Чтобы ты поняла масштаб. Твоя борьба за возвращение, наша борьба за выживание – это песчинка в буре. Но иногда, – он посмотрел на нее, и в глубине его капюшона, казалось, мелькнула искра, – одна песчинна может изменить направление ветра. Особенно если она не такая, как все.

На следующий «день» тренировки продолжились, но с добавлением теории от Калхана. Он рассказывал о структуре Пустоши: о «тихих» зонах, где почти нет тварей, но время течет иначе, и можно состариться за час; о «блуждающих местах силы», которые могут дать невероятную мощь или безумие; о других Бастионах, редких и далеких, где царили иные, чуждые законы.

Аэлиндрейя училась жадно. Каждый новый навык, каждая крупица знания были кирпичиками в стене, отделявшей ее от безумия и гибели. Ее цепь стала послушнее, она научилась создавать простые ментальные щиты (хотя метод «диска» оставался ее козырем), начала чувствовать ловушки не только по вибрации печати, но и по малейшим искажениям воздуха, по аномалиям в рисунке пыли.

Прошло несколько циклов. И однажды, когда она отрабатывала комбинацию с цепью, пытаясь одновременно блокировать воображаемую атаку с двух сторон, тишину Бастиона прорезал пронзительный, леденящий душу звук. Не крик, а скорее вой – высокий, чистый, полный такой нечеловеческой тоски, что у Аэлиндрейи кровь застыла в жилах.

Все в Бастионе замерли. Силь, которая обычно была невозмутима, вдруг схватилась за голову.

– Тишина… – прошептала она. – Нарушена. На глубинном уровне. Это не атака. Это… пробуждение.

Калхан уже был на ногах, его посох в руке.

– Все к входу! Горган, усиль барьеры! Силь, сканируй периметр на максимум!

Они высыпали наружу. Небо Пустоши, вечно серое и статичное, изменилось. Вдалеке, на севере, именно оттуда, откуда шел зов, теперь висела черная воронка. Она медленно вращалась, затягивая в себя тусклый свет и даже, казалось, саму субстанцию реальности. Из ее центра и доносился тот самый вой. А вокруг, по земле, расходились круги. И там, где они проходили, Пустошь… оживала. Камни начинали двигаться, складываясь в подобия скелетов. Песок сбивался в рои агрессивных насекомоподобных тварей. Тени отрывались от поверхности и начинали ползти к Бастиону, становясь гуще и злее.

– Шторм реальности, – хрипло сказал Калхан. – Одна из худших вещей здесь. Он ломает местные законы. Пробуждает спящую хаотическую материю. Это надолго.

– Источник? – крикнул Горган, уже стоявший у главных ворот, его меч был готов.

– Север. Башня. Что-то произошло. Что-то, что потревожило самого Хозяина или его сны.

В этот момент земля под ногами дрогнула. Из трещин прямо перед стенами Бастиона полезли существа, которых они никогда не видели. Они были похожи на ожившие геологические формации – глыбы базальта с горящими рубиновыми щелями вместо глаз, кристаллические пауки, со звоном режущие воздух острыми конечностями.

– К бою! – рявкнул Горган и первым ринулся навстречу волне. Его меч, на этот раз без обычного свечения рун, обрушился на ближайшего базальтового голема. Раздался оглушительный треск, и голем разлетелся на куски, но из трещин уже лезли новые.

Закипела битва. Локк метал свои иллюзии, создавая двойников и отвлекая тварей. Верея, словно тень, скользила между кристаллическими пауками, оставляя за собой глубокие порезы на их конечностях. Силь, парившая над полем боя, сжигала сгустки агрессивных теней лучами чистого ментального света.

Аэлиндрейя стояла рядом с Калханом, цепь готова в ее руке. Первый кристаллический паук бросился на нее. Она отступила, послав ядро цепи ему в «голову». Удар отскочил со звоном, лишь отколов осколок. Паук продолжал движение, его острые ноги-лезвия пронзили воздух у ее лица. Она рванула цепь, обвив ею одну из конечностей, и изо всех сил дернула на себя. Паук потерял равновесие, и в этот момент она метнула палицу в другую ногу. Хруст, паук рухнул. Она добила его, вогнав шипастое ядро цепи в рубиновый глаз.

Но их было слишком много. Волна пробуждающейся Пустоши нарастала. Бастион дрожал под ударами големов.

– Мы не удержим! – крикнул Локк, отскакивая от сгустка живой тени, обжегшей ему руку.

– Надо увести их! – закричала Аэлиндрейя. – Отвлечь от стен!

Калхан посмотрел на нее, потом на черную воронку на севере.

– Слишком рискованно. В эпицентре шторма законы физики отказывают.

– У меня есть идея! – это была Верея. Она указывала на восток. – Ущелье Разбитых Зеркал! Там резонирующая энергия. Если заманить их туда и обрушить своды, резонанс может их раздробить!

– Это в километре! Мы не дойдем! – возразил Горган, отбивая удар каменной кулачищи голема.

– Дойдем, – сказал Калхан. Он ударил посохом о землю. – Я проложу тенью тропу. Она продержится несколько минут. Быстро! Все за мной! Горган, Локк – арьергард! Аэлиндрейя, Силь – с нами!

От его посыха побежала по земле черная, как смоль, река. Она растекалась, образуя узкий мост над бушующей землей. Они бросились по нему. Твари пытались атаковать, но тень, казалось, пожирала их, замедляла, делала невесомыми. За ними, громя все на своем пути, двигалась орда пробудившейся Пустоши.

Ущелье Разбитых Зеркал получило свое название неспроста. Его стены были покрыты миллионами плоских кристаллических пластин, которые отражали и искажали свет, создавая бесконечный, сумасшедший лабиринт отражений. Даже в спокойном состоянии здесь кружилась голова. Сейчас же, под воздействием шторма реальности, отражения ожили. В них мелькали чужие лица, силуэты несуществующих тварей, обрывки кошмаров.

– Силь! – крикнул Калхан. – Найди точку резонанса!

Парящая женщина закрыла глаза. Ее ленты трепетали. – В центре! Трещина в самой большой плите! Но она охраняется… отражениями нас самих.

И тут Аэлиндрейя увидела их. Из зеркал выходили… они сами. Точные копии, но с пустыми глазами и искаженными, жестокими гримасами. Зеркальный Горган с окровавленным мечом. Зеркальный Локк с лицом, полным злобного любопытства. Зеркальная Верея, чей язык был настоящим клинком. И ее собственная копия – с цепью из светящегося льда и глазами, полными ненависти ко всему живому.

– Они бьют по нашей сути! – предупредила Силь. – Не поддавайтесь на провокации! Их сила – в нашем признании их реальными!

Но это было легче сказать, чем сделать. Зеркальный Горган атаковал первым, и настоящему Горгану пришлось скрестить с ним мечи. Удар был абсолютно реальным, и отбрасывал с той же силой. Зеркальный Локк засыпал настоящего Локка градом иллюзий, которые кусались и жгли.

Аэлиндрейя оказалась лицом к лицу с самой собой. Ее двойник смотрела на нее с холодным презрением.

– Жалкая, – прошипела копия ее голосом, но искаженным, как плохая запись. – Цепляешься за призраки. Зачем? Чтобы снова испытать боль потери? Давай, я освобожду тебя. От всего.

Ледяная цепь двойника метнулась к ней. Аэлиндрейя парировала своей, темной. Металл и лед столкнулись с визгом. Удар был точной копией ее собственного стиля, но более опытным, более жестоким. Она отступала, едва успевая блокировать удары. Двойник знала каждое ее движение, каждую слабость.

– Ты думаешь, ты особенная? – насмехалась копия. – Ты просто еще одно звено. Еще одна ошибка. Твоя мать уже мертва. Твой мир забыл тебя. Останься здесь. Стань частью Пустоши. Это единственный покой.

Слова били больнее цепей. Они находили отклик в самом темном углу ее души, в том месте, где жил страх, что все усилия напрасны. Аэлиндрейя споткнулась, и ледяное ядро цепи хлестнуло ее по плечу. Боль была обжигающе-холодной, парализующей.

Она упала на колени, глядя в глаза своему отражению. И в них, в этих пустых, ненавидящих глазах, она вдруг увидела не себя. Она увидела страх. Такой же животный, всепоглощающий страх, который грыз ее саму. Но у двойника не было имени «Лиора», за которое можно было бы зацепиться. У нее не было ничего, кроме ненависти к тому, что имело хоть каплю надежды.

И Аэлиндрейя поняла. Это не просто иллюзия. Это ее собственная тень. Часть ее, отраженная и усиленная безумием этого места. И с ней нельзя сражаться как с врагом. Ее нужно… принять.

Она опустила оружие. Цепь в ее руке рассыпалась. Она смотрела в глаза двойнику.

– Ты права, – тихо сказала Аэлиндрейя. – Я боюсь. Я тоскую. Я не знаю, выйду ли отсюда. Но у меня есть то, чего нет у тебя. У меня есть то, за что стоит бороться, даже если шансов нет. И это делает меня сильнее тебя.

Ледяная цепь двойника замерла в воздухе. Пустые глаза отразили смятение. Искаженное лицо дрогнуло. И тогда Аэлиндрейя не атаковала. Она сделала то, чего отражение не ожидало. Она шагнула вперед и обняла его.

Лед обжег ее кожу, но она не отпускала. Она вложила в этот жест не силу, а понимание. Признание этой части себя – темной, отчаявшейся, жестокой.

– Я тебя не отвергаю, – прошептала она. – Но ты – не вся я.

Ледяная цепь рассыпалась в мелкую снежную пыль. Двойник задрожал, его форма поплыла, исказилась и с тихим звоном разбитого стекла вернулась в зеркало, оставив после лишь холодное пятно на стене.

Вокруг нее битва с другими отражениями тоже подходила к концу. Горган, поняв, что не может победить копию силой, просто опустил меч и повернулся к ней спиной, доверив свою защиту Силь, чье ментальное давление заставило двойника замереть и рассыпаться. Локк перехитрил самого себя, создав иллюзию, что он уже побежден, и когда копия наклонилась над «трупом», настоящий Локк ударил сзади. Верея просто растворилась в тенях, оставив своего двойника в замешательстве.