Не будь как все

Голограмма погасла. В классе повисла тишина. Каждый измерял внутренними взорами свои шансы на ту или иную судьбу.

– А как… как выглядит сам Магазин Ярлыков? – робко спросила Мишель, не выдержав.

Мистер Торн повернул к ней свою маску. – Это не магазин в привычном для старых хроник понимании. Это… зал Присвоения. Граждане называют его «Залом Вечного Выбора». Он находится в самом сердце Административного Блока. Попасть туда можно только в день десятого рождения по специальному пропуску, который генерирует твой паспорт.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Представьте себе абсолютно белое, стерильное помещение. Ни окон, ни украшений. Только семь постаментов, расположенных по кругу. На каждом постаменте под стеклянным колпаком покоится эталонная Маска – идеальный образец своего вида. Когда ты входишь, твой паспорт синхронизируется с системой Зала. Твой рейтинг – сумма всех твоих лайков – является ключом. Подсвечиваются только те постаменты, к которым твой ключ подходит. Ты не можешь выбрать Маску Звезды, имея рейтинг Просто Хорошего. Система не допустит ошибки.

– А что… что происходит потом? – прошептала Мишель.

– Ты подходишь к выбранному постаменту. Колпак поднимается. Ты прикасаешься к Маске… и она… оживает. Она ощупывает твое лицо, считывая биометрию, и если ты соответствуешь… она прирастает. Сначала это просто холодная пластина на лице. Но с первым же принятым решением в соответствии с ее типом начинается симбиоз. Она питается твоими поступками, твоими мыслями, постепенно замещая твою первоначальную личность новой, более эффективной. Это безболезненно. Это… прекрасно.

В его голосе прозвучала нота, которую Мишель никогда раньше не слышала. Почти благоговение.

Вечером того дня Мишель не могла думать ни о чем другом. Она сидела в своей комнате и смотрела на свой паспорт. 1845. Эта цифра была не просто числом. Это был ключ, который отопрет одну из семи клеток в том белом Зале. Какую? «Просто Хороший»? «Ни то ни сё»? Может, если очень постараться, «Рабочий»?

Она снова достала коробку с фотографиями. Она смотрела на живое, морщинистое, доброе лицо бабушки Анны. На ее глазах, в которых плескалась настоящая, ничем не фильтрованная жизнь – и радость, и грусть, и любовь.

«Они питаются твоими чувствами, – думала Мишель, с ужасом глядя на снимок. – Поглощают душу».

И самый страшный вопрос родился у нее в голове: а что, если ее душа, ее настоящие, неподдельные чувства, ее воспоминания о бабушке, о тепле, о настоящих цветах – все это всего лишь… пища? Топливо для будущей Маски? И чем ярче она горела сейчас, тем сытнее и сильнее станет эта Маска, тем быстрее она поглотит ту, кем была Мишель.

Она сгребла фотографии и прижала их к груди, как будто пытаясь защитить их от ненасытного будущего, которое поджидало ее в стерильном Зале Вечного Выбора, в этом страшном Магазине Ярлыков, где торговали не масками, а человеческими судьбами.

Год до Выбора. Теперь он казался ей не просто сроком, а отсчетом времени до собственного добровольного уничтожения. И с каждым потерянным или полученным лайком тикали часы, приближающие ее к этому дню.

Она сгребла фотографии и прижала их к груди. Холод от пластины паспорта на тумбочке казался взглядом из будущего. Оно поджидало ее в стерильном Зале Вечного Выбора, в этом страшном Магазине Ярлыков, где торговали не масками, а человеческими судьбами. Но что происходило после? Что скрывалось за туманными фразами Регламента о «превращении» и «бессмертии»?

Страшные истории ходили по школе, передаваемые шепотом, как запретное знание. Их рассказывали старшие братья и сестры, уже носящие Маски, в те редкие моменты, когда Система давала сбой, и в их глазах на секунду просыпалось что-то настоящее, прежде чем маска вновь затягивала их сознание в свои сети.

Симбиоз. Поглощение. Превращение.

Вживление Маски не было просто механическим процессом. Это был ритуал. В день Инициации, после того как Маска «выбирала» тебя в Зале, тебя проводили в соседнее помещение – Камеру Симбиоза.

Маска, холодная и безжизненная сначала, в момент контакта с кожей начинала излучать едва ощутимое тепло. Она не приклеивалась и не привинчивалась. Она… прорастала. Микроскопические нейро-нити, тонкие, как паутина, выходили из ее внутренней поверхности и впивались в поры, в нервные окончания на лице. Это не было больно. Это было похоже на легкое, навязчивое щекотание, которое медленно расползалось под кожу, достигая мозга.

Первый этап – «Стадия Эйфории». Маска, как голодный зверь, впивалась в самый доступный источник – в яркие, сильные эмоции. Она усиливала их, даруя носителю невероятный прилив сил, ясность ума, ощущение всемогущества. Будущий Бизнесмен чувствовал непобедимую хватку, Звезда – ослепительную красоту, Рабочий – абсолютную концентрацию. Это была приманка, первая доза наркотика.

Затем начинался второй этап – «Стадия Питания». Маска начинала требовать определенного «рациона». Она поощряла те поступки и мысли, которые соответствовали ее типу, и подавляла все остальные. Постепенно, она начинала не просто потреблять эмоции, а производить их сама, подменяя собой настоящие чувства. Всплеск искренней радости у Звезды маска заменяла на гордость от полученного одобрения. Приступ жалости у Рабочего – на холодный расчет по устранению неэффективности. Тоска по старому другу у Бизнесмена – на анализ его полезности для будущих сделок.

И, наконец, финал – «Стадия Сращивания». Личность, ослабленная и оттесненная, начинала угасать. Ее воспоминания блекли, теряя эмоциональную окраску. Они превращались в сухие факты, архивные данные. Маска занимала освободившееся место, становясь новым «Я». Человек переставал быть человеком. Он становился носителем Маски. Его тело начинало меняться, подстраиваясь под ее требования. Кожа под маской грубела, становясь похожей на ее материал. Мышцы двигались с механической точностью. Глаза, эти зеркала души, тускнели, отражая лишь данные и алгоритмы.

Бессмертие, обещанное Регламентом, было не наградой, а конечной стадией этого процесса. Оно наступало, когда Маска поглощала последние остатки человеческого, завершая превращение. «Стать всемогущим роботом» – это означало, что твое тело окончательно и бесповоротно становилось идеальным инструментом для твоей социальной функции. Ты больше не старел, не болел, не чувствовал усталости. Ты служил. Вечно. Ты мог «увидеть своих внуков» – но это были бы не твои внуки в человеческом понимании, а новые Социальные Единицы, прошедшие тот же путь. Ты смотрел бы на них стеклянными глазами, не испытывая ни любви, ни нежности, лишь регистрируя их социальный рейтинг и полезность для Системы.

А те, кто «делал что-то не так»… их ждало «Перепрофилирование». Их Маска, недополучившая нужного «питания», признавала симбиоз неудачным. Но Система не терпит потерь. Носителя разбирали на части. Его сознание стирали, оставляя лишь базовые моторные функции. Его тело… переплавляли. Кто-то становился стулом в офисе, на котором сидел его бывший одноклассник. Кто-то – дверной ручкой в доме, где когда-то жил. Кто-то – просто безликой коробкой в чулане, которую все забывают, пока однажды не выбросят на свалку как окончательно устаревший хлам. Они не умирали. Они просто переставали быть кем-либо.

Эти мысли вихрем проносились в голове у Мишель, когда она сидела за ужином с матерью.

Ольга. ее мама, когда-то, очень давно, на тех самых фотографиях, она была другой. У нее были живые, лукавые глаза, которые смеялись вместе с ней. Она обнимала Мишель так крепко, что та чуть не задыхалась от счастья, и шептала на ушко сказки о принцах и драконах, а не цитаты из Регламента. Она пахла не озоном, а домашним хлебом и какими-то духами с запахом полевых цветов.

Теперь Ольге было 35 лет. Ее маска Рабочего, матовая и практичная, занимала верхнюю часть лица. Мишель с ужасом осознала, что уже не могла вспомнить в деталях, как выглядело настоящее лицо матери. Маска стерла его из памяти, подменив собой.

Поглощение на две пятых – это было не просто число. Это была пропасть между ними. Раньше, если Мишель плакала, мама садилась на край кровати, гладила ее по волосам и спрашивала: «Что случилось, солнышко? Расскажи мне». Она слушала, ее глаза наполнялись участием, и Мишель чувствовала, что ее боль важна, что ее любят не за что-то, а просто так.

Теперь, если Мишель выглядела расстроенной, Ольга говорила: «Проанализируй причину негативного состояния. Представь его в виде диаграммы. Разработай план по его устранению. Твоя продуктивность падает». Ее голос был ровным, как линеечка. В нем не было ни капли тепла. Она не слышала боли дочери, она слышала «сбой в работе Социальной Единицы».

Они больше не говорили о любви. Это слово исчезло из их лексикона, как исчезли цветы и птицы. Оно было признано «неэффективным понятием, не поддающимся количественной оценке». Вместо «Я тебя люблю» Ольга говорила: «Я высоко оцениваю твой потенциал и прикладываю ресурсы для его реализации».

Они не вспоминали прошлое. Попытки Мишель спросить: «Мама, а помнишь, мы ходили в тот парк?» наталкивались на стеклянную стену. «Воспоминания, не несущие функциональной нагрузки, подлежат архивации для освобождения оперативной памяти, дочь. Сконцентрируйся на настоящем».

Маска выедала Ольгу изнутри, как жук-древоточец. Она оставляла оболочку – эффективную, трудолюбивую, но пустую. Ее пластмассовые руки, которые так пугали Мишель, были лишь внешним проявлением внутреннего процесса. Она мечтала о металлических суставах не потому, что это было ее детской мечтой, а потому что Маска Рабочего диктовала: максимизировать эффективность тела. Мужская работа? Неважно. Твое тело должно соответствовать задаче.

Иногда, очень редко, обычно поздно вечером, когда Ольга, казалось, вот-вот отключится от перегрузок, с ней происходило что-то странное. Она сидела, уставясь в стену, и ее взгляд, обычно затуманенный, на мгновение становился острым, ясным и… бесконечно уставшим. В такие моменты она могла негромко, сама того не осознавая, напеть обрывок старой мелодии. Ту самую, что пела бабушка. Или ее пальцы, пластмассовые и настоящие, начинали непроизвольно перебирать край скатерти, выводя тот самый узор «снежинки», которому научила ее мать.

Это длилось секунды. Потом она вздрагивала, ее маска будто бы emitting тихий щелчок, и она снова становилась Ольгой-Рабочим, и ее глаза снова заволакивала дымка служебных алгоритмов.

Именно в эти мгновения Мишель понимала – ее мама еще там. Она заперта внутри, погребена под двумя пятыми Маски. Но она жива. И это знание было одновременно и самым страшным, и самым дорогим, что у нее было.

Она смотрела на мать across стола и знала: если надеть Маску, она станет такой же. Холодной. Эффективной. Бессмертной и… мертвой. Она потеряет самое себя, как мама потеряла ту, кем была. Она станет роботом, который будет смотреть на свою будущую дочь стеклянными глазами и говорить о продуктивности, когда та будет плакать.

А мир до Масок… он не был раем. Бабушка рассказывала и о войнах, и о болезнях, и о несправедливости. Но в нем было главное – свобода. Свобода чувствовать. Ошибаться. Любить без причины. Грустить без плана по устранению грусти. Быть живым, а не эффективным.

Мишель сжала кулаки под столом. Год. Всего год. Она не знала, что будет делать. Но она знала, что не хочет становиться вещью. Ни всемогущим роботом, ни мебелью в чулане. Она хотела остаться человеком. В мире, где человечность стала самой страшной и самой редкой девиацией.

Мысль о «табуретке» преследовала ее. Это не была просто метафора. Это была официальная, холодная терминология Регламента.

«Неудачная интеграция». «Понижение статуса до объекта обеспечения». В школе об этом говорили шепотом, с примесью брезгливого страха. Самый известный случай – мальчик из параллельного класса, который после Инициации в маске «Художник» не смог генерировать «социально полезные» идеи. Его Маска, не получая должного питания, сочла его «браком». Через месяц его не стало. А в кабинете директора появился новый, идеально отполированный сосуд для канцелярии, из которого доносился едва слышный, непрекращающийся шепот. Говорили, это он все еще пытался читать стихи.

Конечная стадия была не для всех. «Бессмертие» в виде всемогущего робота было наградой для избранных, пиком социальной пирамиды. Для этого нужно было не просто носить Маску. Нужно было с ней идеально слиться, стать эталоном своего типа, накапливать лайки десятилетиями, без единого провала. Нужно было, чтобы Маска съела тебя целиком, не оставив и крошки, и заняла твое место, став новой, совершенной сущностью.