Не будь как все

Александра Пак

Не будь как все

Глава 1. День, когда тебя еще нет

Последний сон всегда обрывался в один и тот же момент – за мгновение до того, как скрипучий голос диктора по утреннему каналу произносил: «Проснись и сияй, гражданин! Время – это социальный капитал!». Мишель научилась просыпаться за секунду до этой фразы, чтобы не слышать этот пронзительный, как скрежет металла, звук. Она лежала с закрытыми глазами, вжимаясь в подушку, пытаясь удержать обрывки теплых, разноцветных снов, которые уплывали, как дым. В этих снах не было масок.

Сегодня ей исполнилось девять лет.

Цифра «9» мерцала на маленьком экране ее детского паспорта, лежавшего на тумбочке. Он был холодным и плоским. Через ровно триста шестьдесят пять дней на нем появится цифра «10», и он станет тяжелее, обретет новые функции. Главная из которых – доступ к выбору.

Выбору Маски.

Мишель потянулась и села на кровати. Комната была маленькой, но очень аккуратной. Каждая вещь знала свое место, как предписывал Регламент благоустройства жилого пространства для граждан с потенциалом Рабочего. Стены были окрашены в успокаивающий серо-голубой цвет, рекомендованный школьным психологом-нейроинтерфейсором для повышения концентрации. Никаких лишних предметов, только самое необходимое: кровать, шкаф, стол, стул. И единственное, что нарушало этот стерильный порядок, – потертая картонная коробка под кроватью.

Она прислушалась к звукам квартиры. Из кухни доносился ритмичный, лишенный всякой мелодичности стук. Это мама, Ольга, готовила завтрак. Не готовила, в общем-то, а активировала питательные батончики и синтезировала протеиновый напиток. Но звук ее движений – точных, выверенных, но лишенных плавности, – был безошибочным. Звук человека, чье тело уже на две пятых принадлежало не ей.

А лайки – это все. Валюты в городе Неврозе не было. Были только лайки, начисляемые за правильные поступки, правильные слова, правильные мысли. Они копились в паспорте с самого первого дня рождения. И в день, когда тебе исполнялось десять, от их количества зависело, какую Маску ты сможешь выбрать. Вернее, «приобрести». Маску нельзя было купить, ее можно было только «заслужить».

Она вышла из комнаты. На кухне пахло озоном и металлом. Ольга стояла у синтезатора, ее спина была прямой, как доска. На ее лице, на той самой маске Рабочего, что когда-то была розовато-телесного цвета, а теперь поблекла до серовато-бежевого оттенка, не было ни одной морщинки. Маска покрывала лоб, скулы и нос, оставляя свободными только рот и подбородок, но даже они двигались с какой-то механической экономичностью. Ее глаза, настоящие, серо-голубые, смотрели из-под маски чуть стеклянно, будто сквозь легкую дымку.

– С Днем Рождения, дочь, – произнесла Ольга, не оборачиваясь. Ее голос был ровным, без эмоциональных модуляций. – Твой питательный батончик на столе. В нем добавка для когнитивного развития. Не забудь его сканировать перед употреблением для начисления лайка.

– Спасибо, мама, – тихо сказала Мишель, садясь за стол.

Она взяла плотный, безвкусный брикет. Батончик был идеальной прямоугольной формы, цвета пыли и пепла. На упаковке красовалась надпись: «Одобрено Регламентом питания для будущих Социальных Единиц высшего эшелона». Мишель повертела его в руках. Он был тяжелым для своего размера, будто напичканным не питательными веществами, а свинцом обязанностей.

Она не сканировала его сразу. Вместо этого ее взгляд упал на крошечный, пыльный подоконник кухни, где когда-то, в другой жизни, стоял горшок с геранью. Бабушка Анна его поливала. Теперь подоконник был пуст. Идеально чист, как и предписывал Регламент.

– Мама? – тихо начала Мишель, откладывая батончик.

Ольга, стоявшая у пищевого синтезатора и проверявшая его показания, замерла на секунду. Ее пластмассовые пальцы застыли в воздухе. Это был не вопрос, требующий логического ответа, а прелюдия к чему-то иному, и это всегда вызывало у нее микропаузу для обработки.

– Да, дочь?

– А помнишь… – голос Мишель дрогнул, но она сделала над собой усилие. – Помнишь, у меня был день рождения, когда мне исполнилось три года? Еще до… до всех этих нововведений?

Ольга медленно повернулась. Ее маска Рабочего была бесстрастна, но в ее настоящих глазах, казалось, промелькнула тень – быстрая, как падающая звезда в ночном небе Невроза.

– Архивные воспоминания, – произнесла она ровно. – Их активация без служебной необходимости не рекомендована.

– Но я помню, – настаивала Мишель, ее голос стал громче, настойчивее. Она цеплялась за этот обрывок, как за спасительную соломинку. – Было лето. Настоящее лето, мама! За окном не было снега, а трава была зеленая. И бабушка… бабушка испекла торт. Он был большой, круглый, и пах… он пах ванилью и чем-то молочным, сладким. А сверху были ягоды. Настоящие, красные, с блестящими боками. Они лопались во рту, и было кисло-сладко.

Она закрыла глаза, переносясь в тот день. Она сидела на высоком детском стульчике, на ней было платье с рюшами, которое теперь казалось костюмом из другого измерения. Перед ней дымился тот самый торт, с одной единственной свечкой. Бабушка, вся в морщинках от улыбки, подпевала, а мама, ее настоящая мама, с живыми, сияющими глазами, обнимала ее сзади, и ее смех смешивался с общим хором. «Задувай, Мишенька, загадывай желание!».

– А еще был сок, – шептала Мишель, уже почти не видя кухни перед собой. – Апельсиновый. Он был холодный, в большом стеклянном кувшине, с кусочками льда, который звенел. Он был таким ярким, оранжевым, как солнце, которого мы больше не видим. И мы пили его из высоких стаканов, и он был сладкий, с маленькой горчинкой. А на дне оставалась мякоть.

Она открыла глаза. Перед ней лежал серый батончик. Рядом стояла мерная чашка с протеиновым напитком цвета грязной воды.

– Мама, а мы можем… – она проглотила комок в горле. – Мы можем сегодня, хоть немного… сделать торт? Не настоящий, конечно, но… может быть синтезировать что-то похожее? Или купить? Я… я накоплю лайков, я буду лучше учиться, я обещаю!

Ольга смотрела на нее. Молча. Ее взгляд был тяжелым и непроницаемым. Тишина затягивалась, становясь густой, как желе.

– Нет, – наконец произнесла она. Одно слово. Плоское, как поверхность ее маски.

– Но почему? – голос Мишель сорвался в слезливый визг, который она тут же ненавидела. – Ты же сказала, у нас недостаточно лайков? Мы экономим на твои новые суставы? Я же говорю, я отработаю! Это мой день рождения!

– Причина не в лайках, дочь, – перебила ее Ольга, и в ее голосе впервые за весь разговор появилась неуловимая металлическая нотка, нотка раздражения, вызванного неэффективностью диалога. – Хотя, да, приобретение генномодифицированных аграрных продуктов требует значительных социальных инвестиций. Но дело не в этом.

Она сделала шаг к столу, и ее тень упала на Мишель.

– Те «натуральные» продукты, о которых ты говоришь, о которых вспоминает твой архив… они были ядом.

Мишель отшатнулась, будто ее ударили.

– Что?

– Ядом, – повторила Ольга с ледяной уверенностью. – Сахар, содержавшийся в том торте, вызывал неконтролируемые выбросы дофамина, разрушал нейронные связи, вел к ожирению, диабету и снижению когнитивных функций. Натуральные жиры засоряли сосуды, приводя к атеросклерозу и преждевременному старению. Те «натуральные» ягоды, – она произнесла это слово с явным презрением, – были источником пестицидов, гербицидов и непредсказуемого набора аллергенов. Их генетический код был хаотичным, нестабильным. Они несли в себе хаос.

Мишель сидела, онемев. Ее самый светлый, самый теплый воспоминание объявляли актом саботажа против собственного организма.

– А тот сок, – продолжала Ольга, наступая. – Концентрированная фруктоза, разрушающая печень. Кислоты, разъедающие эмаль зубов. И все это – пустые, не несущие питательной ценности калории. Твой идеализированный «праздник», дочь, с точки зрения современной медицины и диетологии, был медленным самоубийством.

– Но… но это было вкусно, – смогла выдавить Мишель, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. – И это делали все…

– «Все» ошибались, – отрезала Ольга. – «Все» жили в невежестве. Регламент питания и синтезированная пища – это величайшее благо, которое Система дала человечеству. Мы победили голод. Мы победили болезни, вызванные неправильным питанием. Мы оптимизировали процесс потребления. Этот батончик, – она ткнула своим пластмассовым пальцем в упаковку, – содержит идеально сбалансированный набор белков, жиров, углеводов, витаминов и ноотропов. Он дает твоему мозгу и телу все необходимое для развития без каких-либо вредных примесей и непредсказуемых последствий. Он не отвлекает тебя вкусовыми ощущениями от действительно важных мыслей.

Мишель смотрела на батончик. Теперь он казался ей не просто безвкусным, а враждебным. Инструментом пытки.

– А фигура? – прошептала она, вспомнив один из самых частых упреков в адрес девочек в школе. – Ты говоришь, это вредно для фигуры.

– Естественно, – кивнула Ольга, и в ее тоне появилось что-то похожее на удовлетворение от того, что дочь наконец-то заговорила на языке логики. – Контроль веса – одна из основ социальной эффективности. Избыточная масса тела свидетельствует о недостатке самоконтроля и снижает физические показатели. Продукты старого мира напрямую вели к ожирению. Наша пища позволяет поддерживать идеальный вес без усилий. Зачем тебе торт, который сделает тебя слабой, больной и… некрасивой?

Последнее слово повисло в воздухе, холодное и остроконечное. «Некрасивой». В мире, где главной валютой были одобрение и лайки, это был приговор.

Мишель представила, как ее тело, подчиняясь идеальному рациону, становится таким же строгим, выверенным и безжизненным, как интерьер их квартиры. Никаких лишних изгибов, только функциональность.

– Я не хочу быть идеальной, – выдавила она, почти не слышно. – Я хочу быть счастливой.

Ольга вздохнула. Это был не человеческий вздох усталости или разочарования, а звук, похожий на стравливание лишнего давления в системе.

– «Счастье» – это побочный продукт правильного функционирования, дочь. Ты будешь испытывать удовлетворение, когда твой социальный рейтинг достигнет нужной отметки. Когда твое тело будет работать с максимальным КПД. Когда ты получишь свою Маску и встанешь на путь бессмертия. Это и есть настоящее счастье. Не мимолетная химическая реакция от поглощения сахара.

Она повернулась обратно к синтезатору, демонстрируя, что разговор окончен.

– Теперь съешь свой батончик и отсканируй его. Ты теряешь время. Опоздание на утренний инструктаж приведет к вычету лайков.

Мишель медленно, механически поднесла батончик к сканнеру на паспорте. Раздался короткий писк. На экране появилась зеленая галочка и надпись: «+1 лайк за соблюдение режима питания».

Она откусила кусок. Он был таким, каким и был – безвкусным, песчанистым, требующим усилий, чтобы проглотить. Она жевала, глядя в пустой подоконник, и представляла тот торт. Ванильный, с ягодами. Она представляла вкус взбитых сливок и хруст песочного бисквита. Она представляла холодок апельсинового сока, обжигающий горло сладостью и свежестью.

В этот момент она поняла страшную правду. Они отняли у нее не просто торт или сок. Они отняли у нее вкус. Они отняли цвет, запах, самую возможность получать простую, безусловную радость от еды. Превратили процесс насыщения в акт служения, в способ заработка виртуальных очков.

Она сглотнула безвкусную массу. Внутри все сжималось от тоски. Тоски по тому, что она едва успела узнать, но что навсегда осталось в ней как эталон чего-то настоящего.

– Спасибо за пищу, мама, – автоматически прошептала она, заканчивая батончик.

Ольга не обернулась.

– Всего лишь выполняю предписания Регламента по обеспечению тебя ресурсами, дочь.

Мишель выпила свой протеиновый напиток. Он был таким же безликим. Вкус тоски был единственным ярким ощущением, которое у нее оставалось. И она боялась, что однажды и его отнимет у нее будущая Маска, сочтя «неэффективным».

Мишель медленно, почти нехотя, потянулась к холодной пластине паспорта. Каждое утро этот ритуал казался ей маленьким предательством – предательством самой себя, своего голода, который хотел не безликой питательной массы, а чего-то настоящего, пахнущего, живого. Но правила были правилами. Не отсканируешь – не получишь лайк. А за пропуск сканирования могли и оштрафовать, списав баллы за «недисциплинированность».

Она провела батончиком над черной матовой поверхностью паспорта. Сработала тонкая, почти невидимая линия сканера, и устройство издало нежный, мелодичный писк – совсем не тот, что был у утреннего будильника. Этот звук должен был вызывать приятные ассоциации, положительное подкрепление, как в опытах Павлова, о которых они проходили на биологии.

Экран паспорта вспыхнул, показывая голограмму батончика, которая медленно вращалась в воздухе. *«Продукт: Батончик питательный “Когнитив”, серия 7-А.* Состав: оптимизирован… Энергетическая ценность: 250 кЭ… Витаминный комплекс: активирован…»

Мишель скользнула взглядом по знакомым цифрам. Ее глаза уже почти не цеплялись за эти данные. Но потом случилось нечто непривычное. Голограмма батончика вдруг раздвоилась. Рядом с основным изображением возник его золотистый силуэт, а затем еще один.

*«+ Бонус: “Стабильность”. Начислен за 30 дней без пропусков утреннего приема пищи. Социальный рейтинг увеличен: +5 ед.»*

Мишель моргнула. Пять единиц? Это было немало. Почти как за хороший ответ на уроке. Она машинально посмотрела на мать. Ольга стояла к ней спиной, но ее поза, казалось, выражала молчаливое одобрение. Система фиксировала ее «стабильность», ее предсказуемость – качества, столь ценимые Регламентом.

Не успела она осмыслить первый бонус, как появился второй. Голограмма снова изменилась. На этот раз батончик оказался заключен в тонкую, мерцающую голубую рамку.

*«+ Бонус: “Оптимальное усвоение”. Начислен за сканирование продукта в течение первых 5 минут после активации. Эффективность когнитивных усилителей повышена на 3% на следующие 24 часа.»*

Мысль о том, что ее мозг теперь будет работать на 3% эффективнее, не вызвала у Мишель никакой радости. Это звучало так, будто ее готовят к экзамену. А может, так оно и было. Вся ее жизнь была одним сплошным экзаменом.

И тут, словно вспомнив о чем-то, система выдала еще два оповещения. Они были другими – не строгими и функциональными, а… праздничными. Вокруг голограммы заплясали виртуальные конфетти, и прозвучала короткая, жизнерадостная мелодия – жалкая пародия на ту музыку, что звучала когда-то из старого бабушкиного радиоприемника.

*« + Бонус дня рождения: “Потенциал”. Ваш социальный лимит на день увеличен на 10%. Используйте эту возможность для максимально продуктивной деятельности!»*

*«+ Бонус дня рождения: “Перспектива”. Вам предоставлен временный доступ (24 ч.) к расширенной аналитике вашего рейтинга. Анализируйте, стройте стратегии, достигайте большего!»*

Мишель смотрела на эти надписи. Два «подарка» от Системы. Вместо торта – увеличение социального лимита. Вместо свечей – доступ к аналитике. Они казались такими же бездушными и искусственными, как и все вокруг. «Потенциал» и «Перспектива» – это были не подарки, это были авансы. Вложения в ее будущую эффективность. Система давала ей понять: даже в твой день рождения ты не можешь просто быть, ты должна становиться лучше.

Она украдкой взглянула на мать. Ольга обернулась, и на ее маске на мгновение проступила едва заметная зеленоватая подсветка – аналог улыбки, одобрения.

– Поздравляю, дочь, – произнесла она, и в ее ровном голосе послышался отзвук чего-то похожего на удовлетворение. – Система высоко оценивает твою дисциплину и предоставляет тебе дополнительные ресурсы. Это признак твоего роста. Не растрать этот потенциал впустую.

– Я… постараюсь, – тихо ответила Мишель.

Она опустила взгляд на паспорт. Ее рейтинг теперь был 1852. Цифры росли, но внутри оставалась пустота. Эти бонусы были похожи на яркие, но пластмассовые украшения на мертвом дереве. Они не могли заменить ни вкуса бабушкиного торта, ни тепла ее объятий, ни того смеха, что когда-то звучал на кухне.

Она допила свой протеиновый напиток. Он был таким же безвкусным. Но теперь, с бонусом на «оптимальное усвоение», он, вероятно, усваивался еще эффективнее. Мишель почувствовала, как по телу разливается холодная, ясная волна – ноотропы вступали в работу. Ее мозг просыпался, готовый к новым свершениям, к накоплению лайков, к построению стратегии по завоеванию права на Маску.

А ей так хотелось, чтобы по телу разливалось тепло от горячего чая и счастливых воспоминаний. Но в мире, где главной валютой были лайки, а не любовь, ее день рождения был оценен Системой ровно в +15 единиц рейтинга и временный доступ к аналитике. И этот подарок был страшнее любого равнодушия.

***

– Сегодня у нас важный день, – продолжила Ольга, поворачиваясь. Ее движения были четкими, угловатыми. Когда она подошла к столу, Мишель услышала тихий скрип. Это скрипели ее пластмассовые руки. Ольга работала инженером-наладчиком на фабрике по производству деталей для систем вентиляции. Женщин на такой работе почти не было, и ее тело, еще человеческое, не справлялось с нагрузками. Сначала заменили кисти рук, потом предплечья. Теперь она копила лайки на металлические плечевые суставы. «С ними легче будет управляться с мужскими делами», – говорила она. Мужа у нее не было. И вот сегодня, в день рождения, старая рана в душе Мишель снова заныла.

– Мама, – начала она, откладывая батончик, ее голос дрогнул от смеси надежды и страха. – Сегодня мне девять. В прошлом году ты сказала, что когда-нибудь… Может, сейчас ты расскажешь про папу?

Ольга замерла. Скрип ее рук стих. Ее маска была непроницаема, но плечи напряглись почти неуловимо.

– Дочь, этот вопрос не является продуктивным, – произнесла она, глядя куда-то в пространство за головой Мишель.

– Но мне важно! – настаивала девочка, и ее голос сорвался. – Я каждый год спрашиваю. Я просто хочу знать. Какой он был? Откуда? Есть ли у меня его глаза? Или волосы? Как вы встретились? Ты же его… любила?

Последнее слово повисло в воздухе, странное и архаичное, как руна.

Ольга медленно перевела на нее взгляд. Ее глаза, казалось, плавали в густом тумане, пытаясь сфокусироваться на вопросе, который не имел алгоритма решения.

– Любила? – она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус незнакомый, возможно, ядовитый плод. – Это понятие не использовалось при формировании семейных партий согласно Регламенту. Оно было признано неэффективным и изъято из оборота.

Мишель сжала кулаки под столом. Ее сердце бешено колотилось.

– Хорошо, не любила. Но как вы встретились? Где? Он ухаживал? Дарил тебе цветы?

– Цветы, – повторила Ольга с легкой гримасой, которую не смогла скрыть даже маска. – Биологически неэффективные организмы, пылесборники. Нет. Мы были внесены в общий реестр совместимых кандидатов. Наши социальные рейтинги, психологические профили и генетические показатели демонстрировали высокий процент комплементарности. Вероятность получения здорового и социально адаптивного потомства оценивалась в 94,3%. Это была высокая оценка. Он подходил мне по параметрам.

Мишель чувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Ее отец был «кандидатом». Их союз – «высокой оценкой». А она – «здоровым и социально адаптивным потомством».

– И что же? Как его звали? Где он сейчас? Почему вы расстались?

Ольга на мгновение закрыла глаза. Казалось, она не вспоминала, а сканировала свой внутренний архив, пытаясь найти файл с соответствующими данными. Файл, похоже, был поврежден или намеренно очищен.

– Его идентификационный номер… я его не помню. Имя… стандартное, мужское. Возможно, Алексей. Или Дмитрий. Система не сочла нужным сохранять эти данные после расторжения контракта. Он был… адекватным кандидатом. Но после твоего рождения… параметры изменились. Моя эффективность как матери-одиночки, по расчетам Системы, оказалась выше, чем в модели «семейная ячейка» с данным кандидатом. Нас перепрофилировали. Ему была предложена другая кандидатка с более релевантными на тот момент показателями. Мы расстались. Это была логичная оптимизация ресурсов.

Логичная оптимизация. Мишель представляла, как ее отца, человека с именем «Алексей или Дмитрий», просто стерли из памяти матери, как устаревший файл. Не из-за ссоры, не из-за измены, а из-за падения каких-то цифр в компьютерной программе.

– Значит, ты его… толком не знаешь? – прошептала она, и в ее голосе звучало непереносимое отчаяние. – И не помнишь?

Ольга снова посмотрела на дочь. И в этот миг Мишель показалось, что сквозь толщу маски и промороженного сознания пробился крошечный лучик чего-то настоящего – не боли, не тоски, а леденящего, абсолютного недоумения.

– Дочь, – сказала она, и ее голос на секунду потерял металлическую уверенность, став почти человеческим, усталым. – Зачем хранить данные, которые более не несут функциональной нагрузки? Он был хорошим кандидатом. Он дал тебе жизнь. Этого достаточно. Все остальное – информационный шум. Он лишь помешает твоей концентрации на главном – на твоем будущем Выборе.

Она повернулась, и снова послышался скрип пластмассы.

– Теперь закончи завтрак. Мы теряем время.

Мишель сидела, окаменев. Она получила ответ. Самый страшный из всех возможных. Ее отец был не человеком, а «кандидатом». Их история – не историей любви, а «логичной оптимизацией». А ее собственное существование было результатом удачного стечения «параметров».

В мире, где у всего была цена в лайках, у нее не было даже истории. Не было корней. Не было отца. Было лишь пустое место, заполненное бессмысленными терминами Регламента. И от этой пустоты в ее душе стало еще холоднее.

***

Мишель молча сглотнула последний кусок. Безвкусная масса застряла в горле, но не от консистенции, а от подступивших слез. Она смотрела на голограмму паспорта, где все еще мерцали ее «подарки» – увеличение лимита и доступ к аналитике. Они казались таким жалким подменом настоящего праздника.

Отчаянная надежда, упрямая и детская, снова зашевелилась в ней. Если уж нельзя торт, может, можно хоть что-то? Что-то, что согреет душу?

– Мама… – снова начала она, и Ольга, уже собиравшаяся погрузиться в терминал, с едва слышным скрипом повернула голову. – Если не торт… Может, я могу пригласить… ну, кого-нибудь? Из соседнего подъезда? Свету, например? Или Петю? Чтобы просто… посидеть.

Ольга медленно, как маятник, развернула все тело, чтобы лицом к дочери. Ее взгляд был тяжелым и безразличным.

– С какой стати? – спросила она. Ее голос резал слух своей плоской практичностью.

– Это же день рождения! – голос Мишель снова предательски задрожал. – У других бывают гости. Я хочу, чтобы было не так тихо. Хочу немного… веселья.

– «Весёлье», – произнесла Ольга, будто это было ругательство, – является результатом нерациональной траты временных и эмоциональных ресурсов. У тебя строгий график. После вечерней самоподготовки тебе предстоит пройти новые модули по логистике, которые я активировала. Социальные взаимодействия в нерегламентированное время снизят твою продуктивность. Ты не успеешь качественно подготовиться, и твои показатели упадут.

– Но я все сделаю! Я буду заниматься быстрее! – взмолилась Мишель, чувствуя, как стены кухни смыкаются вокруг нее. – Мы могли бы просто поговорить.

– Поговорить? – Ольга подняла бровь, и маска на лбу слегка сдвинулась. – Проанализируй, с кем ты хочешь «просто поговорить». Светлана – «Просто Хорошая». Ее средний рейтинг едва превышает 1700. Ее академические показатели находятся в нижнем квартиле. Петр и вовсе классифицирован как «Ни то ни сё». Неформальное общение с ними не принесет тебе ни лайков, ни полезных навыков. Напротив, их низкая дисциплина и отсутствие амбиций окажут на тебя демотивирующее воздействие. Я уже замечала, что после ваших случайных встреч у подъезда твоя концентрация на следующий день падает.

Мишель онемела. Она думала о Свете как о девочке с доброй улыбкой, которая всегда делилась ластиком. А для матери она была лишь набором низких показателей, вирусом, который мог заразить ее дочь недостаточной эффективностью.

– Но они же мои… друзья? – прошептала она, в последний раз пытаясь найти хоть какую-то опору в этом рушащемся мире.

Ольга вздохнула – долгий, механический выдох, полный разочарования в неспособности дочери к базовому анализу.

– Дружба, Мишель, – произнесла она, растягивая слова, – это архаичное понятие, порожденное временами нестабильности и эмоциональной зависимости. В обществе, основанном на эффективности, существуют стратегические альянсы и сети контактов. Ты должна выстраивать отношения с теми, кто повышает твой собственный статус. Проводить время с теми, кто тебя тянет вниз – это не дружба. Это саботаж. Саботаж твоего будущего, твоей Маски, твоего бессмертия.