Клетка

Ardabayev Saken

Клетка

Глава 1

Я медленно шёл по дороге. В шестьдесят лет спешить уже некуда – дорога всё равно никуда не денется. Асфальт тянулся вперёд серой, выцветшей лентой, по которой редко проезжали машины. Мысли крутились в голове тяжело и неторопливо, как старые воспоминания, к которым давно не возвращался. Автобус, привёзший меня из Москвы, скрылся за поворотом, и вместе с ним исчезли голоса, шум, суета. Осталась только тишина – густая, почти осязаемая. Я шёл к своему месту рыбалки. Туда, где меня никто не ждал и где никому не нужно было ничего объяснять. В колене сухо хрустнуло, и я сбавил шаг, прихромал. – Что за напасть… – тихо сказал я сам себе и остановился. Помассировал колено, будто уговаривая его потерпеть ещё немного. В шестьдесят тело живёт своей жизнью и всё чаще напоминает, что оно не вечно. До любимого места оставалось ещё три километра. Рюкзак тянул плечи, пенал с удочками оттягивал руку. Когда-то такие расстояния не замечались – шёл и шёл. Теперь каждый километр чувствовался отдельно. Через несколько шагов боль отпустила, шаг стал ровнее, но осторожность осталась. Погода была прекрасной. На рыбалку я собрался на пару дней – дом тяготил. Старая сварливая жена, шум города, вечная необустроенность, недовольство детьми, ощущение упущенной жизни. Только на рыбалке я находил утешение. С этими раздумьями я дошёл до места. Но там меня ждал сюрприз – из припаркованной машины гремела музыка. Пришлось менять место и уходить на запасной аэродром. Это был ещё час ходу. В расстроенных чувствах я брёл дальше. Когда наконец дошёл, меня встретила тишина. Пели птицы. Настроение немного поднялось. Я, не снимая рюкзака, наклонился к воде – хотел испить. Но рюкзак надавил на плечи, равновесие ушло, голова ушла в воду. Руки скользнули, и я оказался под водой. Вода была холодной. Не ледяной – просто чужой. Она сразу забралась в нос, в рот, в горло. Я дёрнулся, но тело не ответило так, как раньше. Спина будто заклинила, и вместо движения вышло только неловкое барахтанье. Руки не слушались, пальцы скользили по мокрой глине, не находя опоры. Мыслей сначала не было. Только паника – глухая, животная. Я пытался вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие пошла вода. Грудь сжало, словно кто-то навалился сверху всем весом. В ушах зашумело. Потом стало тише. Сознание вдруг прояснилось странным образом. Я перестал дёргаться. Понял, что сил уже нет. Что тело больше не вытянет. Всплыло глупое, ненужное: как в детстве учили плавать, как легко раньше держался на воде. Когда это ушло? В какой момент? Перед глазами мелькнул дом. Кухня. Старая клеёнка на столе. Жена – недовольное лицо, вечные упрёки. Я не чувствовал злости. Только усталость. Глубокую, давнюю. Такую, что уже не хочется спорить. Подумал о сыне. Коротко. Без слов. Просто образ. И мысль: я сделал, что должен был. Машину продал не зря. Вода стала будто мягче. Тело – тяжёлым. Боль ушла. Исчезло желание бороться. Я понял, что больше не держу дыхание – просто позволяю всему происходить идти своим чередом. В голове мелькнуло: вот так, значит. Без свидетелей. Без суеты. Последним ощущением была тишина. Настоящая. Та самая, за которой я шёл всю дорогу.

Глава 2

Сознание вернулось рывком. Резко, больно, будто кто-то дёрнул за верёвку. Я закашлялся, и изо рта хлынула вода. Горло жгло, лёгкие сводило судорогой. Я лежал на боку, уткнувшись лицом в мокрую траву, и хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кто-то бил меня по спине. Сильно, не жалея. Дыши, отец, дыши… – доносился голос, будто издалека. Я снова закашлялся, тело выгнуло, и ещё одна волна воды вышла наружу. Перед глазами всё плыло, мир качался, как лодка на ветру. Я попытался что-то сказать, но вышел только хрип. Меня перевернули на спину. Надо мной склонилось чужое лицо – мужчина лет сорока, загорелый, с прищуренными глазами. Рядом стояла женщина, испуганная, с прижатой к груди рукой. Где-то неподалёку кричали птицы, и от этого крика становилось странно спокойно – значит, я ещё здесь. Ну ты и напугал нас… – сказал мужчина. – Лежи. Не вставай. Я послушно лежал. Тело было ватным, чужим. Каждая мышца ныла, спина горела тупой болью. Сердце колотилось тяжело, неровно, будто работало из последних сил. Я смотрел в небо – оно было чистым, высоким, совсем равнодушным ко мне. Значит, не сегодня, – мелькнула мысль. Меня усадили, дали воды. Я пил маленькими глотками, стараясь не закашляться. Руки дрожали. Мужчина что-то говорил, спрашивал, есть ли телефон, нужно ли вызвать скорую. Я покачал головой. Не хотелось ни скорой, ни объяснений. Хотелось просто сидеть и дышать. Ты тут один? – спросил он. Я кивнул. Он вздохнул, посмотрел на меня внимательно, без жалости, но с пониманием. Один – оно всегда опаснее, – сказал он. – Особенно в нашем возрасте. Я не стал спорить. В шестьдесят спорить уже не тянет. Когда они ушли, я остался сидеть у воды. Рыбалка больше не радовала. Удочки так и остались в пенале, рюкзак – на земле. Я сидел и думал о том, как близко всё подошло. Как легко можно было не вернуться. И как странно – мне не было страшно. Было тихо внутри. И пусто. Я понял, что больше не хочу проверять судьбу. Ни сегодня, ни завтра. Я встал медленно, осторожно, как старик, которым, по сути, уже и был, и пошёл обратно. Дорога ждала. А за дорогой – жизнь, которая, как оказалось, всё ещё не закончилась. Пока.

Глава 3

Глаза резанул холодный свет. Я зажмурился, потом открыл их снова – и сразу ослеп. Снег. Белый, плотный, без конца и края. Он слепил глаза, отражая свет так, будто я лежал внутри лампы. Я лежал на спине, почти упираясь затылком в человека. Мужчина был в ватных штанах и фуфайке. От него пахло дымом, морозом и чем-то тяжёлым, земным. Я попытался пошевелиться – тело слушалось, но было ватным, чужим. Впереди, в обозримом пространстве, что-то двигалось. Чёрная, мохнатая туша поднимала клубы снежной пыли, тяжело и быстро. Я понял, что это животное, ещё до того, как осознал – кабан. Руки сами ощупали снег вокруг. Пальцы наткнулись на дерево. Деревянный дрын, грубый, тяжёлый. Я оторвал его от земли, посмотрел на заострённый конец, потом снова на приближающуюся тушу. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я инстинктивно пополз назад, пока не упёрся спиной в мужчину.– Не толкайся… тише, – шепнул он. От страха я сжал кол крепче и замер .Визг животного был таким, что свело зубы. Мужчина резко обернулся и сделал два выстрела в сторону кабана. Но расстояние было ничтожным. Всё произошло мгновенно. Я выставил кол навстречу зверю. Заострённый конец вошёл в глаз. Обратный конец палки упёрся в промёрзший приямок, и кабан, подлетев, насадился на кол всем весом. Нас обдало брызгами крови, снег окрасился тёмным. Животное билось, визжало, а потом рухнуло. Мужчина сделал ещё два выстрела в уже осевшую тушу. Кабан затих.– Ох, блин… – выдохнул мужчина, вытирая кровь с лица рукавом фуфайки. Он повернулся ко мне резко, глаза горели.– А ты кто? Откуда ты тут взялся? Я замер. Лес. Снег. Фуфайка. Кабан. Всё переплелось в голове.– Я… я из Москвы, – выдавил я, сам не понимая, что говорю. В голове пронеслось: где я? Это точно не ад и не рай. Я умер?– А ты кто? – спросил я в ответ, почти шёпотом. Мужчина нахмурился, удивляясь не меньше моего.– Я спросил первый, – сказал он. – Я Брежнев. Леонид Ильич.– Я смотрел на него и молчал. Имя прозвучало так, будто кто-то бросил камень в замёрзшую воду. Мозг отказался сразу принимать сказанное. Брежнев. Леонид Ильич. Не может быть. Просто не может.– Вы… – начал я и осёкся. – Вы шутите? Он прищурился сильнее.– А похоже, что я шучу? – спросил он сухо. – Тут, знаешь ли, не цирк. Я снова оглядел его: фуфайка, ватные штаны, шапка, ружьё в руках. Лицо – тяжёлое, знакомое по чёрно-белым фотографиям, но живое, настоящее. Не экранное. Не памятник.– Брежнев умер, – сказал я наконец. – Давно. Он хмыкнул, устало.– Все когда-нибудь умирают, – ответил он. – Это не новость. Потом добавил, чуть тише:– Вопрос в том, где потом оказываются. У меня пересохло во рту.– А где… мы сейчас? – спросил я. Он посмотрел вокруг – на лес, на снег, на мёртвого кабана.– На охоте, – сказал просто. – Под Завидово.– Был. Я сел, опершись руками о снег. Тело слушалось, но внутри всё дрожало.– Сейчас… – пробормотал я. – Сейчас две тысячи какие-то… годы. Вас нет. Страна другая. Всё другое. Он молчал, потом медленно кивнул.– Значит, и ты не отсюда, – сказал он. – Слишком уж смотришь, будто всё впервые видишь.– Я… – я запнулся. – Я утонул. Потом сердце. Я упал. Я посмотрел на него. – Я должен был умереть. Он долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на кабана.– А должен был не значит – умер, – сказал он. – Иногда человека просто… выдёргивают.– Для разговора. Или для напоминания.– Для кого? – спросил я. Он усмехнулся уголком рта.– Вот это ты и узнаешь, – сказал он. – Если доживёшь. В лесу стояла тишина. Снег медленно оседал с веток. Я вдруг понял, что не чувствую холода. И это испугало сильнее всего.– Скажите честно… – начал я. – Вы настоящий? Он посмотрел на меня внимательно, почти строго.– А ты? – спросил он. – Ты настоящий? Я не нашёлся, что ответить.– Ладно, – сказал он наконец и взялся за ружьё поудобнее. – Пошли. Тут долго не стоят. Он шагнул вперёд и бросил через плечо:– Раз уж ты из будущего… расскажешь по дороге, что мы там натворили. Ты откуда здесь взялся? Я вдохнул – и понял, что воздух входит в грудь слишком легко. Без боли. Без усилия. Так не дышат люди, которые только что умерли.– Не знаю, – сказал я честно. – Последнее, что помню – вода. Потом боль в груди. Потом темнота. А дальше… выстрелы. Кабан. Вы. Брежнев пошёл первым, не оглядываясь. Снег под его сапогами хрустел глухо, тяжело. Я поднялся и пошёл следом. Следы кабана уже затягивало порошей, будто лес спешил стереть случившееся.– Значит, умер, – сказал он наконец. – И не умер. Он остановился, повернулся ко мне вполоборота.– Знаешь, – продолжил он, – со мной это тоже уже было. Только без кабана.– Когда? – спросил я.– В сорок четвертом, – ответил он. – Сердце. Минуты три… или четыре. Врачи потом говорили – клиническая смерть. А я помню другое. Он замолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше.– Тишину, – сказал он. – Не пустоту. А именно тишину. И ощущение, что за тобой смотрят. Не сверху. Откуда-то сбоку. Мы шли между сосен. Лес был странный – слишком чистый, будто вымытый. Ни птиц, ни ветра.– И что потом? – спросил я.– Потом вернули, – сказал он. – Сказали: рано. Делай своё. Он посмотрел на меня внимательнее.– А тебя, похоже, не вернули. Тебя… перевели.– Куда? – вырвалось у меня .Он остановился снова.– А вот это и есть главный вопрос, – сказал он. – Либо ты здесь для меня. Либо я – для тебя. Он усмехнулся коротко, без веселья.– А может, мы оба – для кого-то третьего. Мы вышли на небольшую прогалину. Там стояла охотничья вышка и старый УАЗик , припорошенный снегом. Машина выглядела так, будто ждала нас давно.– Садись, – сказал он. – Поговорим по-человечески. Я открыл дверь и вдруг почувствовал запах бензина. Настоящий. Реальный. До боли знакомый.– Леонид Ильич… – начал я. Он посмотрел на меня уже из кабины.– Давай без отчества, – сказал он. – Здесь они ни к чему. Я сел рядом. Двигатель завёлся сразу, будто и не стоял на морозе.– Ну, – сказал он, глядя вперёд. – Рассказывай, Москва. Что там дальше с нами стало? И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Глава 4

– Молодец, – сказал он и вдруг усмехнулся. – Мы же с тобой, выходит, ровесники. Он покосился на меня, уже без той тяжёлой, давящей строгости.– Давай без отчества. Я – Лёня. А ты – Степан. Имя прозвучало просто. Почти по-домашнему. И от этого стало ещё тревожнее.– Степан, – повторил я вслух, будто проверяя, моё ли оно. Он кивнул.– Подходит. УАЗик катил медленно, переваливаясь на ухабах. За окнами тянулся лес – ровный, одинаковый, как декорация. Я всё ждал, что он исчезнет, рассыплется, но он был слишком настоящим.– Значит, Степан, – сказал Лёня, не отрывая взгляда от дороги, – ты из будущего.– Похоже на то.– И мы там… – он сделал паузу, – уже история? Я сглотнул.– Да. Он не спросил – хорошая или плохая. Это многое о нём говорило.– Знаешь, – продолжил он, – самое странное не в том, что ты тут появился.– А в чём?– В том, что я не удивлён. Он усмехнулся.– Я давно чувствовал, что всё это… – он повёл рукой, имея в виду и лес, и странную дорогу, и саму жизнь, – не заканчивается там, где нам говорят. Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.– Лёня… а если мы отсюда не выйдем?– Тогда, – спокойно сказал он, – значит, так надо. Он притормозил и посмотрел на меня уже совсем по-человечески.– Но раз уж мы здесь, давай поговорим честно. Без лозунгов. Без портретов на стене. Он усмехнулся.– Как ровесники. Машина снова тронулась. И в этот момент я понял: разговор, ради которого меня выдернули из смерти, только начинается. Лёня вёл молча минут пять. Дорога была узкой, колея – глубокой, будто по ней ездили всегда и никогда одновременно.– Скажи мне честно, Степан, – наконец произнёс он. – Человек вообще что-нибудь решает? Вопрос прозвучал не как проверка. Как усталость.– Думаю, решает, – ответил я. – Но не там, где ему кажется.– Вот, – кивнул он. – Я тоже к этому пришёл. Он усмехнулся.– Нам всё время говорили: история, народ, необходимость. А я смотрел – и видел конкретных людей. Слабых. Упрямых. Иногда глупых. Он повернул руль, объезжая поваленное дерево.– И каждый думал, что действует сам. А по факту – их всех толкали страх и надежда.– А вас? – спросил я. Он не ответил сразу.– Меня толкало чувство долга, – сказал он наконец. – Очень удобная вещь. Он посмотрел на меня мельком.– Под него можно подложить что угодно. Мы снова замолчали. Двигатель гудел ровно, почти убаюкивающе.– В будущем, – продолжил он, – меня будут судить?– По-разному, – сказал я. – Кто-то будет ругать. Кто-то ностальгировать.– А ты? Я задумался.– Я думаю, вы были человеком своего времени. И не самым худшим. Он хмыкнул.– Это, знаешь ли, слабое утешение. Снег начал редеть. Лес постепенно менялся, будто мы ехали не только вперёд, но и сквозь что-то.– А ты, Степан, – спросил он, – доволен своей жизнью? Вопрос ударил неожиданно.– Не знаю, – честно ответил я. – Я всё время думал, что потом. Потом станет легче. Потом пойму.– И?– Потом я умер. Он кивнул. Без иронии.– Вот это и есть главная ошибка, – сказал он. – Мы всё откладываем на «потом», будто нам его кто-то гарантировал. Он остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина накрыла сразу, густо.– Знаешь, что самое страшное? – сказал он тихо.– Что?– Что человеку редко дают второй разговор. Не шанс. Не жизнь. А именно разговор. Чтобы понять. Он посмотрел прямо на меня.– Если тебя сюда привели, значит, ты что-то ещё должен услышать.– А вы?– А я, – он усмехнулся, – возможно, должен наконец сказать. Я почувствовал, как внутри что-то сдвигается, будто лёд треснул.– Лёня… – начал я.– Подожди, – перебил он. – Дай сначала я. Он открыл дверь и вышел. Холод наконец ударил по лицу – настоящий.– Пойдём, – сказал он. – Некоторые вещи лучше говорить не в машине. Я вышел следом. Дорога за спиной исчезла. А впереди её ещё не было.

Глава 5

Мы прошли к строениям. Лёня шёл быстро, уверенно, будто всё здесь было ему знакомо до последнего гвоздя. У одного из домов стояли машины. Он коротко переговорил с капитаном, потом открыл дверцу другой машины и почти силой пересадил меня внутрь.– Потом поговорим, – сказал он сурово и захлопнул дверь. Машина тронулась. Я не успел ни спросить, ни возразить. Лес остался позади, а вместе с ним и ощущение странной свободы. Через некоторое время меня привезли в тюрьму. Да, именно так – тюрьма. Четыре стены. Шконка. Бетон, холодный и равнодушный. Запах сырости и старого железа. Я сел на край шконки и усмехнулся сам себе. Вот так и начинается новая жизнь в новой реальности, подумал я. Значит, я попаданец в прошлое. И увяз по самое не хочу. Попал так попал. Тем временем Брежнев, взяв с собой двух бойцов, привёз кабана к месту общего сбора. Охотники уже хвастались трофеями, шумели, смеялись, перебивали друг друга. Лёня без лишних слов открыл багажник, скромно вытянул тушу и сказал просто:– Повезло. Хрущёв подошёл ближе, окинул кабана взглядом, потом пнул его носком сапога и усмехнулся.– Небось всей армией, которую я тебе доверил, загнал бедное животное, – бросил он насмешливо. Хрущёв усмехнулся, покачал головой и оглядел собравшихся.– Повезло, говоришь… – протянул он. – У тебя, Лёня, всё время так: либо «повезло», либо «само вышло». Удобная формула. Брежнев спокойно закрыл багажник, вытер ладони о платок.– На охоте, Никита Сергеевич, как и в жизни, – сказал он негромко, – если слишком много объясняться, зверь уйдёт.– Зверь… – хмыкнул Хрущёв. – Ты всегда любил сравнения. Только вот зверь-то простой. А люди – нет. Он подошёл ближе, понизил голос:– Думаешь, я не понимаю, как этот кабан лёг? Думаешь, я не вижу, кто у нас метит первым? Брежнев посмотрел прямо, без вызова.– Я никуда не метил, – сказал он. – Я стрелял туда, где был зверь.– А если завтра зверем назовут кого-то другого? – прищурился Хрущёв. – Или тебя самого? Пауза затянулась. Где-то рядом смеялись охотники, щёлкали затворы, наливали.– Тогда, – ответил Брежнев, – значит, так решили те, кто громче всех кричит. Хрущёв резко рассмеялся.– Вот за это я тебя и не люблю, Лёня. Ты никогда не кричишь. Ты ждёшь. Он снова пнул тушу кабана, уже без злости.– Знаешь, чем хороша охота? – продолжил он. – Здесь всё честно. Кто промахнулся – тот и остался голодным.– Не всегда, – спокойно возразил Брежнев. – Иногда выигрывает тот, кто просто оказался рядом в нужный момент. Хрущёв посмотрел на него долго, внимательно.– Опасный ты человек, Леонид Ильич.– Времена такие, – ответил Брежнев. – Опасные. Хрущёв кивнул, словно подтверждая собственные мысли.– Ладно, – сказал он наконец. – Пойдём к столу. Сегодня можно и не думать. Он сделал шаг, потом обернулся:– Только запомни, Лёня. В политике, как и на охоте, – второй выстрел всегда важнее первого. Брежнев ничего не ответил. Он лишь посмотрел на мёртвого кабана – и впервые за день ему показалось, что тишина вокруг слишком плотная.

Глава 6

Прошло два дня. Меня кормили и поили. Было тепло. Дали матрац – мягкий. Солнце я видел только в маленькое оконце под самым потолком. Мысли роились в голове. Я вспоминал истории про попаданцев и приходил в ужас. Я же не спецназ, чтобы всех убить и выбраться из каземата. Я не учёный. Я простой электрик. Обычный человек, который даже толком ничего из будущего не помнит. Старик. Импотент. Просто старый и больной человек. Что из меня можно выжать? Когда они это поймут – я труп. Но раз уж я дожил как‑то до шестидесяти, то умел успокаиваться и находить приятное даже в камере. Ночью меня перевезли в другое место. Уже без окна. Комната была больше, стены чище, еда вкуснее, матрац мягче. Четыре дня я предавался размышлениям. Я выжил. Я оказался в прошлом. Не помолодел. Не приобрёл сверхнавыков. Но у меня перестали болеть колени. Я прислушивался к своему телу и осознавал: нет боли. Ни в коленях, ни в плечах, ни в пояснице. В свои шестьдесят я, по сути, и не болел – просто ныло на холод, просто скрипело по возрасту. А сейчас – ничего. Я находился в эйфории. Может, это был шок. Я мечтал – потому что в мечтах находил утешение. Что бы ни было – я жив. Нет жены. Нет мира, который меня тяготил. Меня кормят. Мне тепло. Правда, хотелось водки. Вспомнилась сцена из фильма: «Муся… Муся хочет водочки…»На следующий день пришёл Лёня. Он сел на стул напротив меня и произнёс: – Что будем делать с тобой? Я усмехнулся. – Лёня, я уже умер один раз. Умру и ещё разок. А ты делай что хочешь. – Не дури, – строго сказал он. – Ты умер раз, а сейчас жив. И я сделаю так, что ты умирать будешь в муках. Я приподнялся и кивнул. – Хорошо. Я не горой и не провидец. Я просто из будущего. Я могу быть тебе полезен живым. Мне нужно немного: литр водки и закуска. Леонид задумался. – Что меня ждёт в будущем? – спросил он негромко. – Ты уберёшь Хрущёва и займёшь его место. Погрязнешь во власти и лести. Станешь царьком. И приведёшь страну в бездну. Ты похоронишь СССР, – вырвалось у меня. Он вскочил и нервно зашагал по комнате. Минут через пять сел обратно. – А ты сможешь мне помочь избежать ошибок? – спросил он почти восторженно. – У тебя хватит знаний из будущего? Я задумался и приуныл. Он внимательно смотрел на меня. – Нет, – сказал я честно. – Моих знаний не хватит. Мозг деградирует. Память слабая. Я даже рыбак посредственный. Я много читал, много видел – но передать тебе не могу. Если ты найдёшь психолога, который сможет покопаться в моей голове и встряхнуть меня – возможно, что‑то получится. – А ты сам хочешь улучшить жизнь в СССР? – спросил он. Он помолчал и сказал: – Я тебя не спрашиваю, как будет в будущем. Я вижу – плохо. И слышу, что я в этом причастен. Я помогу тебе. А ты поможешь мне. – Водочки… – тихо сказал я. – Нет, – ответил Лёня и вышел. Я пролежал три дня, утешая себя тем, что ничего не болит. Пытался вспомнить прошлое – но в голове была каша. Я смотрел фильмы про Брежнева, читал книги про попаданцев, про их геройства и про то, как они меняли жизнь. Но ничего толком не помнил. На четвёртый день пришёл Лёня и спросил: – Как дела? – Мне нужны тетради и ручка. Я попробую вспомнить. Он ушёл сразу. К вечеру мне принесли стопку тетрадей и три авторучки. Я писал всё, что всплывало. Обрывки. Мысли. Фразы. Имена. Писал три дня подряд. Когда пришёл Брежнев, он молча забрал мои рукописи и ушёл. На следующий день он пришёл снова. Сел. Долго смотрел на меня. – Ты знаешь, – сказал он наконец, – самое страшное не то, что ты написал. Самое страшное – что я это чувствую. Он помолчал и добавил: – С сегодняшнего дня ты не заключённый. Ты – мой риск. И впервые за всё это время мне стало по-настоящему страшно.

Глава 7

Прошло ещё три дня. Водки по-прежнему не было.

Зато появилась тётка-доктор. Я ко всему происходящему относился философски. Если разобраться, будь я настоящим героем – давно оказался бы в шестидесятых, в Советском Союзе. И что дальше? Да ничего хорошего. Меня бы быстро вычислили, оформили как опасный элемент и отправили туда, где лечат не болезни, а несогласие.

Так что геройство – вещь переоценённая. Доктор оказалась удивительно милой. Говорила о прекрасном, о смыслах, о том, как важно внутреннее равновесие. Говорила так, будто мы сидели не в закрытом учреждении, а на скамейке в парке, кормили голубей и обсуждали жизнь. Потом предложили сеанс гипноза. Я согласился. Я не герой и ломаться не собирался. Люди в белых халатах всё равно всегда добиваются своего – вопрос лишь в количестве шума по дороге. Усыпляли меня три раза.

Каждый раз я просыпался в постели.

Руки и ноги не болели – значит, эксперимент удался. Что именно со мной делали, меня уже мало волновало. Кормить не перестали – и на том спасибо. С возрастом начинаешь понимать простые вещи. Человеку, если честно, нужно не так уж много: поесть и поспать. Всё остальное – избыточные опции. Интернет, свобода передвижения, чувство собственной значимости – приятные бонусы прошлой цивилизации, но без них тоже можно жить. Особенно если выбора не предлагают. Поэтому я решил не страдать. Страдать – занятие энергозатратное и бесполезное. Гораздо практичнее искать прекрасное в настоящем, даже если настоящее выглядит как коридор с облупленной краской. Я строчил в тетрадки как пулемёт – всё, что всплывало в памяти. Фразы, лица, куски прошлой жизни.

Лёня молча забирал записи. И, что особенно радовало, ни пыток, ни побоев не последовало.

Возможно, гуманизм всё-таки существовал. Пусть и в очень своеобразной форме На пятом сеансе гипноза я поймал себя на мысли, что вспоминать стало опасно.

Память перестала подчиняться. Она открывалась сама, без разрешения, и из неё лезло то, что я годами считал похороненным: обиды на жену, ошибки в делах, неверные решения, после которых всё и пошло не туда. От этих воспоминаний хотелось отвернуться, но отвернуться было некуда. Записи в тетрадках сократились. Я писал меньше не потому, что нечего было писать, а потому что слова начали пугать. Казалось, каждое записанное предложение кто-то потом обязательно прочтёт. Я ловил себя на том, что меняю формулировки, зачеркиваю очевидное, оставляю намёки вместо мыслей. И тогда пришёл Лёня. Он вошёл без стука и сел на стул так, будто сидел там всегда.– Есть улучшения? – спросил он. Голос был ровный, но требовательный, как у следователя, который уже знает ответ.– Да, – сказал я. – Я хочу водки. Брежнев поморщился, будто я выдал что-то лишнее.– Что ты вспомнил? – настойчиво повторил он. Я посмотрел ему в глаза и вдруг понял: отводить взгляд нельзя. Это тоже фиксируется.– Я могу преобразовать плату усилителя видеосигнала с ламповыми элементами так, чтобы она уместилась в спичечную коробочку. Он моргнул. Один раз. Слишком медленно.– Молодец, – сказал он. – Ты же наверняка знаешь, что я возглавляю космическую сферу деятельности. Он замолчал. В тишине я услышал, как где-то за стеной щёлкнуло реле.– Но что ещё? – спросил он.– Водки, – повторил я. Он встал и ушёл, не попрощавшись. Дверь закрылась без звука, и мне стало ясно, что замка у неё, скорее всего, нет. Он просто не нужен. С тех пор я видел только руки. Руки охраны, которые приносили еду и уносили парашу.