Чудо, тайна и авторитет

Дверь открываю аккуратно, боюсь протяжным скрипом ржавой петли разбудить сестру, хоть до нее три этажа. Выхожу, оглядываюсь на подъезд. Черные дыры окон в серых панелях. Так не только в Наташином доме, так везде. Улица освещена фонарями и от этого только сильней контраст с ночной теменью.

В моих планах разведать ночную жизнь Доброго. Чем живут местные по ночам? Творятся ли здесь темные делишки? Я уверен, что творятся. Где есть эта сволочь – человек – там всегда творятся темные делишки. Но дети должны быть вне этого… Дети – это святое. Пацану надо помочь, так что хоть и западло мне с ментами снюхиваться, я могу заставить свою совесть это стерпеть.

Кабина телефона-автомата одиноко стоит у перекрестка в конце главной дороги. Разумеется, в ней больше нет стекол. Желтые и красные ошметки краски скупо покрывают ржавое железо. Под аппаратом черным маркером написано: «Олеся – шлюха» и местный номер телефона – видимо, чтобы каждый мог проверить. Надпись была старая, но ее никто не оттирал. Всем было плевать на рекламу Олеси, как и на рисунок прыщавой жопы на двери таксофона. Вся страна в «наскальных» надписях, прямо эпидемия какая. Хотя задница нарисована не без таланта, стоит отметить.

Сняв трубку, с облегчением слышу гудение. Работает. Это хорошо, только номер Егоров дал энский, а у меня нет с собой никакой мелочи, чтобы звонить по межгороду. Да и что он здесь принимает? Смотрю на монетоприемник, ухмыляюсь. Разумеется, аппарат никто здесь не модернизировал. Стоимость звонка – две советские копейки, вот только где я их возьму?

Меня выручает справочная табличка под диском с цифрами. Телефон «ноль-два» – звонок бесплатный.

– Дежурная часть энского района Иркутской области, лейтенант милиции Левина. Слушаю вас.

– У меня информация для Егорова Константина Игоревича. Он из Энска, лейтенант. Можете меня соединить?

– Одну минуту…

Из трубки раздается щелканье, шуршание. И, наконец, этот противный голос. Жаль, я как-то надеялся, что его не смогут найти и я просто оставлю сообщение, чтобы передали. А он, сука, даже ночью работает.

– Я вас внимательно слушаю.

– Это Рубцов Евгений.

– Что у тебя?

– Да пока ничего. Я, собственно, доложить, что приступил к работе и хотел спросить, с чего лучше начать. У вас там источники какие-то… Может, знают, где мне искать?

– Рубцов, я знал, что ты тупой, но не думал, что ты олигофрен. Если бы я знал, где ребенок, я бы его уже нашел.

Если такой умный, то и искал бы его сам, думаю про себя, но ответить лейтенант Егоров мне не дает:

– В следующий раз звони по делу. По прямому номеру, а не через «ноль-два». Все, работай.

Разговор окончен. Даже не попрощался. Я таких знаю – если сядут, то уже не слезут. Вешаю тяжелую трубку на железный рычаг. Едва я выхожу из таксофона, гаснут последние фонари, и Доброе погружается во тьму. Спасает только полная луна. Вскоре мои глаза привыкают к ее слабому свету. На фоне звездного неба черным прямоугольником торчит недостроенная многоэтажка. Несмотря на всего лишь семь этажей, она должна дать неплохой обзор на поселок.

На улице пусто и тихо, я стараюсь не шуметь, чтобы не привлекать внимание. Но мое шарканье все равно кажется мне слишком громким. Недострой огорожен покосившимся деревянным забором. Пробираюсь на территорию вокруг многоэтажки. Ступаю осторожно, раздвигая перед собой плотный бурьян. Под ногами хрустит строительный мусор, обещающий незабываемые ощущения, если я споткнусь и упаду. Подволакивая больную ногу, вхожу в черный проем подъезда, с которого уже давно сняли входную дверь. Чиркаю зажигалкой, осматриваюсь. Внутри меня встречают темно-серые стены с черными потеками, вдоль которых набух мох. В этой обстановке квартиры воспринимаются больше как отсеки корабля. Пыльная лестница не имеет перил. Без привычной решетки и поручня по левую сторону ступеньки выглядят странно и жутко. Я инстинктивно прижимаюсь ближе к стене, опираюсь на нее рукой и начинаю подъем.

Мои неспешные шаркающие шаги эхом отдаются от голых бетонных стен. Внутри здания гуляет странный подвывающий ветер, чувствую его порывы кожей. Ощущения не из приятных, тем более он, сука, все время гасит пламя зажигалки. Когда это происходит, я вообще ничего не вижу. Жалею, что не взял с собой фонарь. Решаю про себя – если потеряю зажигалку, просто лягу на пол и буду ждать утра. Не стоит бродить здесь на ощупь – точно навернусь в шахту лифта или слечу с лестницы.

Но все проходит относительно благополучно. Я выбираюсь на несостоявшийся восьмой этаж. Черные пятна лестничных пролетов на плоском бетонном полу, ставшим крышей, различимы неплохо.

Медленно подхожу к краю. Хотя внизу практически ничего не видно, ком подступает к горлу по памяти. Всегда боялся высоты. Я точно не будут сидеть на крыше, свесив ноги вниз, так что я подползаю к обрыву на карачках, а затем и вовсе ложусь на пол. Пыльный и грязный – это лучше, чем мертвый.

Я мог бы сказать, что Доброе передо мной как на ладони, если бы оно не представляло сейчас черно-серую картину квадратных пятен домов посреди черного леса. Хрущевки все как одна – с черными окнами. Никто не бодрствует. Тишину нарушает только мое дыхание и шорох одежды об пол, когда я ворочаюсь.

Идея кажется мне плохой, но я решаю с часок понаблюдать. Терпение довольно быстро вознаграждается – в здании ДК я вижу мелькающее пятнышко белого света. Приглядываюсь… Точно, все так. Сомнений быть не может – кто-то шарится по дому культуры с фонариком.

Что он там ищет, в два часа ночи? Вряд ли пришел за билетами на концерт. Да и какой здесь концерт, в этом богом забытом месте?

Стоит проверить. Медленно встаю, нахожу ближайшую лестницу. Спуск дается тяжелее – ноет нога, когда я пытаюсь перенести на нее свой вес. Впрочем, пацаны такое терпят. Родная зажигалочка спасает меня от темноты и на этот раз. У меня бензиновая – как в «Крепком орешке», я всегда о такой мечтал.

Когда выхожу из здания, в дверном проеме слышу за спиной посторонний шум. Не обычное эхо, а другая составляющая звука – вроде шага. Огладываюсь, вожу зажигалкой, силясь рассмотреть в коридоре хоть какое-то движение. Вот выскочит на меня кто-нибудь…

Ничего не происходит. Наверно, послушалось, нервы разыгрались. Конечно, за мной могли следить… Никаких признаков этого нет, и я силой подавляю беспокойство. Кому я тут нужен?

На улице стало как-то полегче. Можно снова двигаться без источника света, спасибо луне. Я шагаю уверенно, практически не хромая.

Дом культуры «Шахтер» выглядит намного лучше недостроенного панельного дома. Тут даже стекла кое-где остались, и красная краска с букв над входом еще не слезла. Я толкаю перед собой дверь и захожу внутрь, стараясь не шуметь.

Когда я смотрел с крыши, фонарик мелькал в окнах вестибюля, но теперь здесь не видно никаких признаков жизни. Снова включаю зажигалку и сразу радуюсь – на полу свежие следы из полусухой грязи. Спасибо дождю. Мужские ботинки, размер… Ставлю свою ногу рядом и оцениваю – почти как у меня. Это явно не Юра. Его похититель? Не факт, но вероятность нет. Тип обуви… Возможно, армейские сапоги или даже берцы – крупный рисунок подошвы выглядит весьма внушительно.

Следы расположены неровно – расстояние между правым и левым шагами различается. Иногда между левыми следами на полу заметны смазанные. Как будто он подволакивает ногу – только не правую, как я, а левую, и намного сильнее. Даже жаль, что я не следак. Профессионал наверняка сделал бы точные выводы. Следы ведут меня в глубину здания, и это мне не нравится. К тому же они становятся все хуже различимыми – подошвы высыхают с каждым шагом. Я вытаскиваю ножик из тайного кармана в рукаве. Надеюсь, что он мне не пригодится, но лучше подготовиться заранее.

За углом меня ожидает неприятная неожиданность. Хотя как неприятная – во всяком случае, не для меня. На полу следы какой-то возни. Скорее всего, произошла драка – о чем говорят крупные темно-алые пятна на полу. Кровь мутно отсвечивает от дрожащего пламени – свежая, не успела засохнуть.

Теперь следы стали неровными, шаги – короткими, но самое главное – вдоль них на полу метят свою дорожку мелкие кляксы. Меня нервирует, что я не вижу других следов – значит, нападавший располагался в здании долгое время и не запачкал ботинки. Пока что мне трудно судить о намерениях участников событий, я скорее хочу узнать, чем дело кончилось, и задать вопросы – если будет кому.

Кровавые кляксы встречаются на полу все чаще, становятся крупнее. В конце концов они сменяются толстой мазней. Похоже здесь раненный упал и начал ползти. А, может быть, это от волочения трупа… Кровавый след уходит под двери, ведущие в концертный зал.

Выглядит все это как предупреждение. Случайно так получилось, или специально оформлено – с повышением градуса? Стоит ли лезть на бандитский рожон? Ну, это определенный выбор – скажем так, между смелостью и разумом. Но я рациональностью никогда не отличался. Колеблюсь какое-то время, но решаю идти до конца.

Выключаю зажигалку. Лучше какое-то время двигаться вслепую, чем объявить о своем появлении… кому бы то ни было. Открываю дверь и вхожу в темноту. В зале не видно ни зги. Я ориентируюсь только на ощупь – благо, этому способствуют аккуратные ряды кресел, пусть и облезших.

Замираю и прислушиваюсь к окружению. Рассчитываю, что зрение привыкнет, однако эта надежда остается напрасной – здесь слишком темно. Но не тихо – помимо моего собственного дыхания, до меня отчетливо доносится тоскливый скрепящий звук. Ночью такой слышно на морском пирсе – когда лодки качаются на волнах, их удерживает причальный канат.

Только здесь моря не наблюдается.

Звук идет со стороны сцены, и я медленно продвигаюсь к ней. Умом я понимаю, что этот скрип очень тихий, но здесь, в пустом концертном зале, он звучит просто оглушительно. Вот он уже не впереди, а где-то сверху… Кресла кончаются, руки упираются в деревянную поверхность. Это сцена, а скрипит где-то надо мной. Впереди различается еще одна составляющая этой симфонии – еле слышный и очень редкий звук падения капель на деревянный пол.

Мне примерно понятно, что ждет меня впереди. Собравшись с духом, я щелкаю зажигалкой… Я действительно вижу то, что ожидал, но меня все равно пробирают мурашки. Таких живописных покойников я видел только в страшных фильмах. В черное пространство над красными кулисами уходит конец толстого каната, на котором медленно покачивается неизвестный мне старик с бледно-синим лицом. Узел вокруг его шеи не похож на висельный, это обычный бантик. Старику не сломали шею при повешении и даже не задушили. Очевидно, он умер от потери крови – его одежда обильно пропиталась от многочисленных ножевых ран. На правом ботинке медленно накапливается алая капля, стекающая под воздействием силы тяжести. Наконец, она срывается вниз и с едва слышным шлепком растворяется в луже крови на сцене.

Я смотрю на сцену и едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Кровь из этой огромной лужи, словно краска, стала материалом для надписи, сделанной тут же – весьма аккуратным почерком. Это послание, и, видимо, адресат – я.

«Уходи. Это не твое дело».

Человек, который совершил это убийство, знал, что я сюда приду. И убедительно и весьма доходчиво просил не вставать у него на пути.

Возможно, именно этот человек похитил и удерживает Юру Дивова.

Когда я размышлял о «темных делишках» в Добром, я не такое имел в виду.

Все очень плохо.

Пассажир. Глава IV

– Вставай, братишка! Уже семь.

Наташа будит меня так рано, и я ворочаюсь, не желая вставать, а потом подскакиваю как по щелчку. Как это – семь? Как это – вставай?

Оглядываюсь – я лежу на диване, у нее дома. Не могу вспомнить, когда я вернулся сюда из ДК. Выдыхаю, страх сменяется радостным облегчением – тем самым, которое освобождает от ночного кошмара. Это был просто сон… Но какой же, сука, реалистичный.

– Бутерброды и чай на столе. Не забудь сменить повязку, – предупреждает меня Наташа. – Если будешь выходить, запасной комплект ключей на трюмо.

– Доброе утро, спасибо, – я едва успеваю поблагодарить ее, как она уже закрывает за собой дверь. Не успеваю даже окликнуть. Вроде бы я хотел ее о чем-то спросить… Да и ладно, все равно не помню, о чем. Значит, дело неважное.

Заботливая сестра приготовила мне прекрасный завтрак. Радио бурчит новостями, теперь не раздражает. Видимо, я взрослею. Или старею.

Громыхающий автобус постепенно затихает, удаляясь. Я слышу, как он уезжает, через открытую форточку.

Сегодня в моих планах – знакомство с местными жителями. Не может быть, чтобы все на стройке вкалывали. Старики должны оставаться, а где их искать? В нормальных городах и деревнях они сидят на каждой свободной лавочке, обмениваются новостями. Но здесь… Я ухмыляюсь своей догадке.

В магазине, конечно. Элементарно.

Кто знает, из меня мог бы действительно выйти неплохой следователь.

Меняю повязку, отмечаю, что рана хорошо затягивается. Довольно ухмыляюсь – на мне заживает, как на собаке.

Утренний поселок смотрится иначе, чем ночной. Хотя, если не считать вчерашний сон, что я в нем видел? Теперь Доброе не стремится напугать меня темными углами, куда не проходит лунный свет. Теперь оно стремится высосать мне всю душу – настолько тоскливо выглядит окружение.

Насквозь проржавевшая гнутая лестница на детской площадке. Качели, торчащие из густой плотной травы. Сломанный грибок над песочницей, смутно угадывающейся в виде зеленого холмика. Напоминает старую заросшую могилу. Трудно поверить, что здесь когда-то играли дети.

Асфальт на центральной улице в рытвинах, кое-как засыпанных мелкими камнями и битым кирпичом. Эти дыры уплотнены почвой, из которой торчат робкие травянистые побеги. Дорога разрушается сама по себе, от времени – автомобили по ней ездят очень редко. Тротуар выглядит не лучше – кое-где он вздымается слоями, обнажая глубокие трещины, занятые вездесущим одуванчиком.

Самое тяжелое впечатление – от панельных домов. Отдельные из них – мрачные, пустующие, заросли бурьяном практически по кругу. Где-то совсем нет окон, где-то они разбиты или треснуты. Кирпичные дома кое-где покрыты зеленоватым мхом, панельные местами лишились облицовочной плитки. Внизу у стен лежат ее мелкие квадратики. Помню, я в детстве их собирал и очищал от цементного раствора. Коллекционировал. Иногда даже тайком выковыривал из стен перочинным ножиком, когда попадались особенно симпатичные. Это только издалека кажется, что они все белые. При ближайшем рассмотрении внимательный ценитель заметит немало нюансов окраски и узора.

Кажется, что людей в Добром вовсе нет. Я даже голосов не слышу. Никаких пьяных подзаборных матерных воплей, стука домино, бормотания бабок на лавках у подъездов. В Энске они повсюду сидят, прямо с утра.

Серое угрюмое небо не обещает ни дождя, ни солнца, но своей унылой белизной нагоняет на меня еще большее уныние.

Решаю просто идти куда глаза глядят. Доброе не настолько большое, чтобы заблудиться. За час я здесь все обойду, даже неспешной хромающей походкой.

Стук шагов звонко отдается от окружающих стен, порождает эхо, резонирует и усиливается. Если здесь есть живые люди, они меня точно слышат.

Но часа бродить не требуется. Я нахожу гастроном неподалеку от центральной площади.

Когда вхожу, надо мной звонит колокольчик – надо же, как в Америке. Из-за прилавка на меня удивленно смотрит полная старушка, отложившая в сторону «Спид-инфо». Какая современная бабулька. Ладно, насчет старушки перебор – томная мадам скорее бальзаковского возраста. Я знаю отдельных ценителей таких женщин, но все же меня тянет на тех, кто помоложе.

На обложке «первой эротической» громкий заголовок – «Ласки римских пап». Заметив направление моего взгляда, продавшица прячет срамную газету.

– Доброе утро! – я улыбаюсь до ушей, стараясь произвести хорошее впечатление. Продавщицы в сельских магазинах – как бабки у подъездов, все знают. Будь менты поумнее, содержали бы их на зарплате.

– Доброе утро, молодой человек. А вы чей будете?

Едва не ответил «с какой целью интересуетесь?». Надо бы отвыкать от подобных рефлексов.

– Наташки Жемчужной брат. Знаете ее?

– Знаю, знаю. Не похож ты на нее, добрый молодец.

– Мы сводные, не родные.

Она машет рукой – мол, ври да не завирайся.

– Напрасно стесняешься, дорогой. Девушка она хорошая, хоть и не русская. А то, впрочем, и неважно. Никто вас не осудит, и скрывать ваши отношения незачем.

Меня забавляет ее однозначный вывод, и я решаю ее не разубеждать. Мне нужно в доверие втираться, а не убеждать незнакомых людей в их неправоте.

– Я вот прикупиться зашел. Да негусто у вас.

– А что вам, городским, еще надо? Хлеб есть, свежий, четыре дня лежит. Окорочка – вот, пожалуйста…

Я смотрю на витрину – замороженные окорочка свалены в большую кучу, здоровенные и желтые. «Ножки Буша», мать их.

– А наши есть? – спрашиваю.

– Смеешься?

– Понял, – вздыхаю. – Просто сестру травить не хочу.

– Какие мы нежные. Ну, тушенку возьми или сайру. Сгущенка есть. Макароны, крупы, рис. Молоко сухое бери, кашу сваришь.

– А есть что-нибудь… ну, особенное? Мне бы рыбки.

– Есть камбала.

– Я имел в виду, красную.

– Горбушу через месяц должны завезти, могу отложить.

Через месяц я надеялся быть уже в Энске, и Наташу туда отвезти. И нормальной рыбой красной накормить – форелью или семгой.

– Ладно, так и быть…

Я закупаюсь на неделю вперед. Пельмени, камбала, консервы… Хочу порадовать Наташку – она наверняка слишком экономит и плохо питается.

– Еще бы пакет, – прошу я скромно, но продавщица только хмыкает в ответ.

– Ну ты даешь, дорогой. Откуда ж у нас тут пакеты? Вот, авоську возьми. Завтра вернешь.

Запихиваю продукты в перештопанную сетчатую сумку. Игнорирую попытки заговорить мне зубы, разузнать всякое… Сухо прощаюсь и выхожу обратно, в серое бетонное одиночество.

Наверно, в этих панельках есть и живые люди. Старые, больные, шаркающие в пустой квартире одинокие старики и старухи. Страшно быть старым. Я гоню от себя эту мысль, но она настырно стучится в мою голову.

Придет время – и мне ничего не станет нужно, кроме тишины и покоя. Не захочу женщину, не захочу что-нибудь отметить с пацанами, не захочу видеть собственных детей. У меня нет, но я думал завести одного-двух, когда женюсь. Сейчас оглядываюсь и думаю – зачем?

Я думаю, что никогда не буду жить в подобном месте долгое время, но ведь и жители Доброго вряд ли рассчитывали оказаться посреди разрухи и нищеты. Кто сказал, что через десять лет Энск не будет таким? Иркутск? Есть принципиальная разница?

Мои дети будут вкушать то же дерьмо, что и я. Может, и похуже. Что я им дам? То, что мне не дали?

А меня ведь мать очень любит. Она всегда заботилась, и что – помогло это? Я так хотел вырваться из ее ласковых объятий, теперь вот пашу на отмороженных, конченых. Как я буду свои детям объяснять, кто я такой и почему нельзя такими быть? А если моя дочь на панель пойдет? А если сын сторчится?

А самое плохое – даже если они вырастут умными, красивыми, добрыми, они все равно умрут. Как я, как Наташка, как каждый на свете человек – от алкаша до президента (впрочем, в нашем случае одно другому не противоречит). И зачем тогда это все – маленькое счастье встанет на свои неуклюжие ножки, вырастет, выучится, женится и разведется, снова женится, состарится, тоскуя, и умрет в одиночестве. Это чушь, что вокруг нас окажутся любимые люди в последний момент, подадут воды и так далее. Даже если в твою последнюю минуту вокруг будет сто человек твоих детей и внуков – умрешь в одиночестве. Одиночество – это последнее, что мы чувствуем.

Дети? Черт. Вот я тупой! Плюю себе под ноги и возвращаюсь назад в магазин. Философия – это точно не мое. Я человек дела, и у меня как раз есть такое.

Снова над головой звонит колокольчик, возвещая о приходе клиента.

– Что-то забыл, дорогой? – удивляется продавщица, возвращаясь из подсобки.

– Да нет. Я вот чего хотел спросить… У вас тут совсем детей нет?

– Сам посуди – откуда? А тебе зачем дети?

– Незачем. Просто как-то тихо – в Энске-то детей полно, все дворы забиты.

– Так тут не Энск.

– И никто даже в гости не приезжает?

– Только на выход. У кого дети были – все уже выехали.

– Оно и правильно, пожалуй. Значит, Наташа ошиблась… – медленно разворачиваюсь, делаю вид, что собираюсь уходить.

– А что Наташа? – продавщица жадно глотает крючок.

– Она говорит, живет еще ребенок тут. Какой-то Юра… То ли Дивов, то ли Чудов. Не помню.

– Дивов. Сестра твоя совсем заработалась. Выехали они уже. И слава Богу. Хорошая семья, интеллигентная. Нечего им тут делать.

– Понятно. Ну, спасибо, было приятно поговорить. Меня, кстати, Женя зовут.

– Любовь Павловна.

– Любовь – прекрасное имя, – подмигиваю, но не ухожу. Наружу просится еще один вопрос, не имеющий отношения к делу. А, может, и имеющий.

– А у вас ДК еще работает? – спрашиваю.

Любовь Павловна крутит в ответ пальцем у виска.

– Ты как будто с другой планеты, – говорит она.

Не знаю, иногда мне кажется, что так и есть.

– Просто увидел здание, стало интересно. Оно вроде не так плохо выглядит.

– Видать, увидал издалека. Вот в семидесятых – да, выступали люди. Даже «Лель» приезжала.

Ух ты, действительно, большая группа. Сейчас, конечно, все уже не то. Прощаюсь и теперь уже с концами выхожу. Но возвращаться домой не спешу. На другой стороне центральной площади серой громадиной стоит дом культуры. Подхожу поближе. С какого-то момента нога сама собой начинает болеть сильнее, шаги становятся реже и неувереннее. Над входом ДК гордо и величественно закреплены крупные красные буквы: «Шахтер».

Мне становится не по себе. Фасад здания очень похож на тот, что я видел во сне. Это пугает – я ведь здесь все-таки не был раньше.

Или был?

Ну, если был… Найду следы.

Толкаю входную дверь. Вроде бы скрипит иначе, не так, как во сне. А, может, мне просто хочется в это верить. Внутри светлее, свет проникает через окна. Я замечаю раздевалку, вроде бы ночью ее не видел. Впрочем, я не имел возможности хорошо осмотреться. Крючки для одежды отсутствуют – все отодрали.

Пол выглядит относительно чисто. Но это не удивительно – стекла в окнах в основном целы, откуда грязи наметать?

Пол могли отмыть.

Зачем?

Чтобы замести следы, очевидно.

Ставлю авоську у входа, чтобы не мешала, и подхожу к большой двери в концертный зал. Она открывается тяжело, пружины сильно сопротивляются. На этот раз мне нужна не маленькая щель, чтобы проскользнуть внутрь. Я хочу открыть двери нараспашку, чтобы впустить в помещение максимальное количество света.

Вздох облегчения вырывается сам собой. Конечно, это был сон – все выглядит совсем по-другому. Доски на полу сцены потемнели от сырости, никаких красных кулис.

Никакой крови.

Выхожу из ДК, не забыв прихватить продукты, уже с другим настроением. По дороге заворачиваю к одинокому телефону-автомату. Вместо оскорбительной надписи в адрес неизвестной Олеси – приклеенная бумага с коротким сообщением: «Автомат не работает!». Поднимаю трубку, убеждаюсь, что это и в самом деле так – телефон молчит.

Значит, все сон, и даже звонок Егорову. Вот и хорошо.

Возвращаюсь домой, решаю пожарить рыбу. Хорошо, что не забыл купить подсолнечное масло, так и знал, что у Наташи его не будет. Она предпочитает варить – говорит, оно для здоровья полезнее. Может, и так, но поесть хочется прежде всего вкусно.

Нормальной антипригарной сковороды, типа «Тефали», у сестры нет, приходится использовать обычную чугунную. Готовлюсь к тяжелой битве за ужин. Когда мама на такой жарила, у нее ничего не пригорало – ума не приложу, как она этого добивалась.

После чистки, обваливаю плоскую рыбину в муке, но на скворчащую сковороду положить не успеваю. Меня прерывает стук в дверь. Раздраженно выключаю электроплитку, иду открывать – мне боятся и скрывать нечего. По крайней мере, надо соответственно себя вести.

На пороге стоит необычный гость – сухой старик, лет на шестьдесят-семьдесят.

– Чем могу? – спрашиваю. Фартук со следами муки не снял, демонстрирую таким образом гостю – он явился не вовремя.

– Добрый день. Вы, как я понимаю, Евгений – брат Натальи Бахтиевны, – он говорит, словно допрашивает.

Я киваю. Удивляюсь про себя – ничего себе здесь скорость распространения слухов. Прямо световая.

– С кем имею честь? – спрашиваю. Войти деда не приглашаю.

– Александр Викторович меня зовут. Не пригласишь?

Начал тыкать. Ощущаю в нем что-то ментовское.

– Да мы вроде вас не приглашали.

– Ну и не надо. Я и так скажу, что хочу. Только ты меня выслушай, сынок. Хромаешь ты странно. Как будто подстреленный.

Ишь ты, внимательный какой. Сохраняю каменную морду, но поневоле начинаю паниковать.