Лунное ожерелье 3

«Наша задача, Иван, – незаметно выбраться на палубу, по ходу прихватить спасательные жилеты и спасательные круги и выброситься за борт». Выйдя на палубу пиратского корабля, они заметили часового, который, оторопев, смотрел круглыми глазами, находясь буквально в метре от них. Не успев вскрикнуть, он получил от Ивана Алексеевича смертельный удар в шею. Беглецы сняли с него жилет, один заранее был уже надет на Иване Алексеевиче; спасательные круги не пришлось искать – они висели по борту. Взяв жилет и прихватив висящие круги, они крадучись направились к корме. Яхта шла под парусами, и с кормы им было удобнее и незаметнее попасть в воды океана. Шум был нежелателен: часовые механизмы на взрывных устройствах были поставлены на полчаса, и их побег мог привлечь внимание пиратов, которые по тревоге побежали бы докладывать Чарли и могли обнаружить мины. Спустившись в холодные воды Атлантики, друзья, как ни странно, почувствовали себя в большей безопасности, хотя их окружал открытый ночной океан. Мгла вместе с надвигающимися волнами окутала их своими объятиями. Яхта пиратов буквально за десять минут исчезла из виду, оставив беглецов один на один с многотонной массой воды. «Сейчас рванёт», – проговорил Иван Алексеевич, имея в виду взрыв закладных мин и пластида на борту. И действительно: по курсу раздался взрыв, на горизонте взметнулся шар огня. Примерно через двадцать минут они оказались в эпицентре разрушения – от яхты не осталось ничего, вокруг плавали лишь мелкие обломки корпуса и корабельный скарб, уносимые усилившимся ещё с вечера ветром. Рядом с ними проплывала мачта с яхты; они ухватились за реи и, стараясь не запутаться в наполовину утонувших парусах, взобрались на остов мачты. Олег Николаевич помог Ивану Алексеевичу устроиться рядом с ним. Темнота и перекатывающиеся громадные волны океана давили им на психику, но это был их выбор ― оказаться здесь. Ночь, бескрайний океан и крошечная мачта, ставшая для них островом и наполовину погружённая в тёмные волны, – так прошли первые часы после взрыва. Когда вспышка огня погасла и на горизонте остался лишь едва мерцающий след от тлеющей парусины и горящих бочек, друзья почувствовали, что самое страшное позади. Казалось, сама стихия смилостивилась: мгла всё так же висела над водой, но ветер слегка утих, волны стали ровнее, и мачта, за которую они держались, плавно покачивала их, как колыбель, уносящая в неизвестном направлении. Олег Николаевич устроил Ивана Алексеевича поудобнее, подложив под голову спасательный жилет и свернув старый парус, как импровизированную подушку. Олег Николаевич, хотя и выглядел усталым, держался спокойно: капитанская выдержка брала верх над нерешительностью и испугом.

Остаток ночи они провели в полудрёме: каждый раз, когда мачта ныряла в очередную ложбину опускающейся волны, они вздрагивали, отходили от дрёмы и смотрели друг на друга, проверяя линь, которым были привязаны к мачте. Ночной холод и надоевшая до изнеможения сырость въедались в кости, но одежда немного сохраняла тепло и спасала их от переохлаждения. Разговоров почти не вели – хватало редких реплик: о доме, о глупости тех, кто поддался влиянию пиратов, о детях, о хлебе и воде – голод и жажда давали о себе знать. Иногда Олег Николаевич тихо напевал старую морскую песню, и его ровный мелодичный голос как будто сглаживал качку и мрачное дыхание ночи. Утро первого дня порадовало их солнцем, которое, пробиваясь сквозь серые облака, дало надежду на выживание в этом беспросветном пространстве. Оно будто извинялось за ночные трагедии, начинало пригревать их тела, принося покой и надежду на будущее. Туман рассеялся, и вокруг заиграли миллионы серебристых бликов. Видимость улучшилась, но радость, изначально согревшая их сердца, сменилась тревогой и пониманием: они были в открытом океане, лишённые еды, пресной воды и нормального укрытия; у них под рукой были только обломки палубы, полузатонувшая мачта и порванные паруса. Олег Николаевич, как заправский моряк, первым делом осмотрел обломки, застрявшие в парусах и канатах. В водонепроницаемом ящике нашёлся запас консервов и несколько бутылок пресной воды, что было редкостью в такой ситуации. Они сделали небольшой перекус и пересчитали находившиеся рядом яхтенные материалы: парус, несколько реек, кусок троса, спасательный круг. Олег Николаевич, оглядывая всё это хозяйство, проговорил: «Иван Алексеевич, вот было бы здорово соорудить здесь костёр – например, на обломке корпуса». «Спичек не найдём», – однозначно ответил Иван Алексеевич. Днём волна была ласковее, но на открытой глади по-прежнему встречались мощные гребни. Они приметили стайки птиц – верный знак, что недалеко могут быть острова или хотя бы течения, приводящие к судоходным путям. Олег смастерил из паруса примитивный козырёк, чтобы дать им тень и собирать росу утром. Из отрезка троса и доски от корпуса получился неуклюжий, но импровизированный якорь-плавник, который уменьшал скорость дрейфа и позволял остову держаться относительно устойчиво. Иван Алексеевич удивлялся решительности капитана: тот, не смотря на усталость, не только руководил, но и своим видом вселял уверенность в их трагическом положении. Второй день оказался ещё труднее: небо вновь затянуло, и шквалистый ветер поднял большие волны. Иногда на мгновение казалось, что обломки, которые они кое-как прикрепили к канатам и остову, вот-вот оторвутся от мачты. Одна особенно высокая волна швырнула обломком палубы, и лишь быстрая реакция помогла им удержаться. В этот миг, прижавшись друг к другу на мачте, они молча молились о спасении, прося Всевышнего, чтобы не оказаться снова в открытом океане. Ближе к вечеру их лица уже покрылись коркой соли, кожа сильно обветрилась, глаза горели от жажды и переутомления, но дух их не был сломлен. Не смотря на пережитые дни плена, пытки и жестокие избиения, они были готовы до конца бороться за свои жизни. Олег Николаевич часами наблюдал за горизонтом, считывая малейшие его изменения: он отмечал направление ветра, силу волн и мог предугадывать, как поведёт себя их плот при следующем порыве ветра и набежавшей волне. Иван Алексеевич же оттачивал внутренний слух: он стал первым, кто заметил слабый гул дизеля вдалеке на второй день, но сначала звук казался всего лишь игрой ветра. Они подали сигналы, и теперь, когда надежда вновь вернулась к ним, они воспрянули духом. Но проходящий вдалеке корабль через десять минут исчез за горизонтом, обрушив все их ожидания. Следующей ночью, под слабым мерцанием звёзд, друзья делились остатками провианта, и их голоса становились всё слабее от усталости и пережитых эмоций, но, самое главное, среди них не было паники. Каждая минута, каждая миля дрейфа давалась им с трудом, но с маленькой, почти непобедимой уверенностью, что это испытание можно перетерпеть.

К концу вторых суток они выглядели как люди, перенёсшие долгое плавание: кожа была загорелой и потрескавшейся, пальцы натружены, в мозолях и царапинах, глаза были напряжены до предела, но живые, смело смотрящие вперёд. Ветер, который ещё утром был слабым и ласковым, усилил свои порывы. На горизонте они начали замечать птиц. «Скорее всего, чайки, – с надеждой в голосе сказал Олег Николаевич, – значит, земля близко: чайки дальше пятнадцати миль от своего жилища не улетают».

Олег Николаевич, вытерев ладонью кровь с руки, улыбнулся – если так можно было назвать гримасу на его лице – не от радости, а от тихого облегчения, что они вместе со своим другом продержались двое суток в открытом океане на полузатонувшей мачте, чудом удерживаясь на ней, и выдержали это испытание. А это не каждому дано. К вечеру чайки всё чаще стали кружиться над полузатонувшей мачтой, где нашли спасение два друга ― Иван Алексеевич и Олег Николаевич, полные радости от того, что все их мытарства наконец кончились. Истощение было очевидно: скудный запас воды и пищи наглядно сказывался, превращая их в постаревших за короткое время людей – с иссохшей, шелушащейся кожей на лице, но с горящими, пытливо смотрящими вперёд глазами, выискивающими землю на горизонте. Второй день их пребывания в открытом океане подходил к концу, и близкая встреча с землёй вдохновляла, настраивая на разговор.

«Ваня, – заговорил первым Олег Николаевич, – как повернулась наша жизнь… Значит, нам были предначертаны судьбой все эти испытания; значит, мы все на яхте «Арабелла» были направлены высшими силами по этой водной дорожке. Не находишь ли ты в этом знак свыше?» Иван Алексеевич молчал, переваривая слова Олега и вспоминая, с чего всё началось.

«А началось всё с телепередачи о сокровищах, спрятанных оккупантами в Крыму», – мысленно подытожил он. Впереди, чуть левее по течению, показалась тёмная полоска. «Земля!» – вдруг истошно прокричал Олег. «Земля, Ваня!» Он вскочил на мачту, чуть не упал; к счастью, был привязан канатом, и начал махать руками, выражая радость. Волна, пробежавшая под полузатонувшей мачтой, на которой они ютились эти двое суток, отозвалась в пространстве длинным, томным дыханием, словно старинная мелодия. Чайки, словно белые записки судьбы, чертили своими виражами над ними строки судьбы. Иван Алексеевич поднял руку, прикрыл глаза от солёного ветра и вдруг понял, что в груди у него нет ни привычной тревоги, ни прежней боли, а только тихая, приглушённая радость – почти болезненная оттого, что их судьба не управляется ими, а лишь следует по заранее указанной дороге. Он посмотрел на Олега Николаевича: тот стоял с покрасневшими, словно от вина, щеками, и в его лице, иссечённом солнцем и печалью, вдруг зажглось детство – та простая вера в то, что все невзгоды кончатся благополучно. «Может быть, – сказал наконец Иван, и голос его был каким-то отчуждённым, – всё то, что мы называли несчастьем, было лишь путём к одному открытию: что земля – не только место под ногами, но и суть смысла, которая возвращает нас к жизни. Вся эта боль, голод, жажда и холод будто шлифовали нас; мы стали тоньше, светлее и, наверное, чище душой». Он замолчал, а море в это время отвечало ему лишь монотонным колебанием их пристанища ― полузатонувшей яхты. Олег улыбнулся его витиевато сказанным словам, и в той улыбке чувствовались и покаяние, и благодарность. Он поднял руку, указал на узкую тёмную линию на горизонте и проговорил таинственным голосом: «Ваня, как странно устроена жизнь! Мы сейчас радуемся, а сами ещё не знаем, что нас ждёт на этой обетованной земле: то ли благополучие, то ли печали?» Вечернее небо растаяло по краям, мягкий свет опалил всё вокруг и уже прятался за нагромождением камней и скалистых вершин на побережье острова. Они замолкли, будто боялись своим словом нарушить священное появление полоски земли. Пространство будто вздохнуло надеждой – тонкой, но реальной – и звало их к тому месту, которое вдруг стало таким желанным.

Иван не выдержал тишины. Он опустил взгляд на темнеющую линию горизонта и прошептал: «Олег, если это и знак, то не о злате и не о славе. Это знак, что человек может вернуться к себе ― не в территориальном смысле слова, а в душевном. Мы как те люди, кто долго блуждал по ночному лесу и наконец увидел просвет между стволами». Про себя он подумал: «Может, клад, о котором говорили в тех передачах, был внутри меня, а море и океанские волны лишь смывали с него налёт всё это время?»

Они спустились с мачты осторожно, как возвращающиеся в храм после долгой службы. Канат, которым они были привязаны всё это время, держал их, словно пленников, но нога Ивана скользнула по доске, и неуверенность в движении тела подвела его: он ушёл под воду с головой. Но он быстро вскарабкался вновь на своё спасательное средство и начал всматриваться в прибрежную полосу. У берега показалась тонкая лодка, и за ней мелькнула человеческая фигура, но прежде чем он успел всё это разглядеть, в воздухе прозвучал крик – не человеческий, а певучий, похожий на звон. Это были чайки: они взметнулись над ними и, будто благословляя, устремились к полосе земли, приглашая следовать за собой.

Доверившись этой простой, почти детской радости, они поплыли к берегу. Их мачту – пристанище и спасательный предмет с пиратского корабля – сносило течением вправо от острова. Благо до берега было недалеко, да и они были в спасательных жилетах и со спасательными кругами в руках. Не опасаясь, что от слабости они могут утонуть, Иван Алексеевич и Олег Николаевич начали грести к острову. Каждый взмах рукой в сумерках отбрасывал мелкие всполохи света, и с каждым гребком казалось, что они преодолевают не только расстояние, но и невидимую черту. На той стороне их ожидало не просто спасение – там было возвращение к жизни, которое дороже любых найденных сокровищ.

Когда мачта уплыла от них, растворившись в океане, земля приняла их так, как когда-то принимали путников за большим трапезным столом: молчаливо и с достоинством опустила их измождённые тела на песчаный берег. Иван Алексеевич, уткнувшись лицом в песок, даже заплакал от душевного перенапряжения, но слёз не было: организм, пребывавший так долго среди многотонной массы океанской воды, был иссушен отсутствием питья, и он даже не смог выдавить ни одной слезинки. Узкую лодку, похожую на каноэ, и людей на берегу они не увидели; следов от их присутствия тоже не было.

Пройдя по побережью в одну и другую сторону, Иван Алексеевич проговорил: «Олег, может, нам всё это померещилось, и здесь не было никаких людей и лодок?»

Сильно хотелось пить: их иссохшие тела просили влаги, отзываясь внутри спазмами и невыносимой болью. Идя вдоль побережья в западном направлении, они неожиданно наткнулись на небольшое озерцо, буквально в двадцати шагах от берега. Жажда подсознательно подтолкнула их к озеру, и, примчавшись туда, они упали на колени и сделали по нескольку глотков живительной влаги. Но тут же выплюнули содержимое: солёность воды вызвала рвоту. Они переглянулись и, нерешительно черпая воду пригоршнями и выливая её обратно, растерянно смотрели друг на друга. И тут на Ивана Алексеевича снизошло озарение, и он радостно поделился им со своим другом: «Олег, – проговорил он радостным голосом, чем удивил Олега Николаевича, – вода, скорее всего, разбавлена океанской водой, пришедшей с приливом, а пресная, вероятно, попала сюда из родника, который должен быть неподалёку». Они обогнули озерцо и увидели ручей, стекающий с возвышенности острова. Пройдя по ручейку, они обнаружили небольшой водопад, падающий отвесно с невысокой горы. Внизу водопада образовалось озеро значительно большего размера, чем то, что они видели у моря. Надеясь, что здесь вода пригодна для питья, они бросились в озеро и начали пить, проглатывая воду крупными глотками, как люди, долгое время лишённые воды. Напившись вволю, они ещё долго не отходили от озера, время от времени прикладываясь губами к живительной влаге. Насытив организм водой, они улеглись тут же, на берегу пресного озера, и сразу уснули. Ивана Алексеевича разбудила острая боль в спине: полусонный, он вскочил на ноги, но тут же был повержен на землю. Присмотревшись внимательнее в темноте, он увидел людей с копьями; наверное, этими копьями они и кололи его в спину. Он не успел опомниться, как его связали по рукам и ногам. Он закричал, но тут же получил удар ногой в бок. Скосив глаза в сторону, он увидел Олега, лежащего так же связанным.

Больше всего его удивило то, что все эти действия – внезапное нападение и пленение – происходили в гнетущей тишине при свете ярко-оранжевой луны. Их долго вели вглубь острова по широкой, ровной, хорошо утоптанной тропе, без камней и рытвин. Было видно, что дорога ведёт к поселению похитителей и, вероятно, по ней ходит много людей к берегу моря. «А может, к водопаду?» – мелькнула у него мысль, не имеющая к текущей ситуации никакого отношения. Олег Николаевич шёл за Иваном Алексеевичем, ошарашенный нападением незнакомых людей, похожих на индейцев. Шёл как во сне, толком не понимая, что происходит.

Шли долго – часа три – и, наконец, оказались на большой поляне, где по краю располагались остроконечные строения, похожие на жилища: стены их были из хвороста, а крыши покрыты большими листьями. Их завели в одно из жилищ и уложили на пол, покрытый сухой травой. Их не развязали и положили по разным сторонам. Оставив двух человек у входа, все удалились. Наступила тревожная тишина. Как только Иван Алексеевич, обращаясь к Олегу Николаевичу, заговорил, к нему подбежал один из стражей, стоявших у входа, и уколол его копьём. Удар остриём был не сильным, но Иван Алексеевич почувствовал, как кровь начала стекать по телу. Он замолчал и больше не пытался разговаривать. Олег Николаевич тоже молчал, понимая, что если он заговорит, его ждёт та же участь, что и друга. Тишина в жилище стала невыносимо гнетущей; казалось, можно было слышать, как шуршит трава в лесу. В полумраке жилища тускло мерцали отблески луны, просачивавшиеся сквозь крышу из больших листьев и плетёные стены. Каждое дуновение ветра вносило в воздух запах костра с площади поселения и влажной земли. Иван Алексеевич лежал и считал удары сердца; кровь из ранки успела подсохнуть, оставив лишь тёмную, липкую дорожку. Он хотел попросить воды, хотел выговориться, спросить, куда они попали и за что их пленили, но боялся получить ещё один удар остриём копья. Он пытался понять, почему их связали и бросили на пол жилища, почему им не дают разговаривать. Так и не найдя ответов на свои вопросы, Иван Алексеевич задремал. Олег Николаевич посмотрел на друга, потом снова на плетёную стену, пытаясь прочесть в узорах ответ на свои вопросы, которые давно мучили его. Наверху жилища тихо зашелестел лист; потом послышались шаги за стеной. У входа, помимо двух стражей, оказался ещё кто-то; силуэт стоял рядом со стражами, у самого порога, молча наблюдая за ними. К кому-то за порогом этот силуэт обратился негромко; слова были похожи на плеск воды и на щёлканье сухих веток, и Иван Алексеевич понял, что не способен их даже повторить, не то чтобы понять. Лицо пришедшего, внезапно освещённое луной, оказалось женским – это была женщина средних лет с глубоко посаженными глазами, а её шея была украшена нитями ракушек. Она стояла, принюхиваясь, словно пыталась уловить запах, исходящий от их тел. Её взгляд задержался на ране у Ивана Алексеевича. Она молча вынула из-за пояса большой лист и прижала его к ране. Запах травы и горечи ударил в нос Ивану Алексеевичу; горькая влага сочного листа остудила кожу вокруг раны и слегка пощипывала. Женщина сжала губы, потом жестом показала: «Лежи, не шевелись». Под её руку кто-то положил деревянную чашу с мутной жидкостью – то ли отваром, то ли иным снадобьем. Иван Алексеевич хотел заговорить, но её рука, опустившаяся на его плечо, словно заставила его замолчать. Он уловил взгляд Олега Николаевича: в нём были боль, желание помочь другу и опасение за них обоих. Со стороны поляны донёсся отдалённый гул – сначала едва различимый, затем становившийся всё отчётливее и громче; вероятно, били в большой деревянный барабан, и вибрация разлеталась по всей округе. Женщина отстранилась, через щёлку в стене были видны огни – ряд факелов, окружённых фигурами, которые медленно шли по кругу. В их движениях было нечто ритуальное. Когда шаги приблизились к жилищу, в проёме двери они увидели мужчину в плаще из шкур. На голове у него был венок из перьев. Он остановился у входа, заглянул внутрь и тут же вышел. Зайдя повторно, он заговорил на чужом языке, вытянул вперёд руку с маленьким предметом, блеснувшим в свете факела, и указал им сначала на рану, затем на губы. Женщина у входа кивнула, и звуки барабана усилились, будто отвечая на кивок. Иван Алексеевич захотел вскрикнуть, вырваться, спросить о предмете, о смысле этой сцены, но когда мужчина приблизился ещё ближе и его лицо оказалось в полуметре от него, в груди у Ивана Алексеевича словно что-то щёлкнуло внутри, и он уже ничего не соображал: кто к нему прикасается, зачем всё это делается с ним и с его другом Олегом Николаевичем. Он отчётливо понимал, что находится среди людей, похожих на индейцев, в повязках на бёдрах и с перьями на головах. Но внутри себя он ощущал тупое безразличие ко всему, что происходило с ними. Он видел, что начиналось утро: восходило солнце, и его первые лучи ярко просачивались через плетёную стену жилища, где они находились. Но безразличие и отрешённость от действительности делали его послушным, как неодушевлённый предмет. Его и Олега Николаевича вывели из жилища. Солнце уже поднялось над горизонтом. Их привязали к одинокому столбу посреди площади и начали танцевать вокруг них: извиваясь, выкрикивая угрозы и по очереди бросая свои копья в столб, к которому они были привязаны. Прошло около трёх часов, но пляски вокруг столба не утихали. Воины с копьями, сменяя друг друга, танцевали боевые танцы, устрашающе выкрикивая и наполняя дикими воплями всю округу. Свои копья они методичными движениями, с интервалом в минуту-полторы, втыкали в стоящий на площади столб, чуть выше голов Ивана Алексеевича и Олега Николаевича. Когда в столб вонзили множество копий, пляски на время прекратились: воины кружили вокруг столба минут двадцать, затем вытаскивали копья и, с новой силой и не менее ожесточёнными криками, снова бросались в пляс – и всё повторялось. В этом праздном буйстве участвовало почти всё мужское население племени, кроме древних стариков, которые восседали неподалёку на возвышенности, и женщин, стоявших в отдалении, в тридцати шагах от танцующих. У Ивана Алексеевича в голове немного прояснилось; начали появляться вопросы: что же всё это значит и почему после прикосновения предмета в руках чужестранца к его голове и к голове Олега, они впали в прострацию. Он посмотрел на Олега Николаевича, стоявшего рядом с ним у столба, и окликнул его. Тот сжал ему руку, давая понять, что слышит и всё понимает. «Олег, что всё это значит?» – громким шёпотом спросил Иван Алексеевич, не разжимая губ, чтобы не привлекать внимания. «Скорее всего, это их воинский обряд, или, быть может, они готовятся к войне с другим племенем и нас принесут в жертву», – ответил он Ивану тем же способом, не разжимая губ. И был прав: племя действительно готовилось воевать с другим племенем, называвшим себя «синими», которое проживало на соседних островах. Наши друзья были бы совершенно ошеломлены, если бы знали заранее, что племя, называвшее себя «синими», держало в плену их товарищей – механика Остапа Степановича, кока Николая Михайловича и матросов Михаила и Артёма.

Конец 3 главы.

Глава 4. Война племён. Военная база на острове.

Дикие пляски продолжались долго, монотонно отмеряя ритм движения толпы индейцев на площади. Краем глаза Иван Алексеевич заметил большой деревянный чан, вероятно, наполненный какой-то жидкостью. Во время коротких ритуальных перерывов, при обходе столба, к которому были привязаны пленники, танцующие воины подходили к чану и пили из него специальным ковшом. «Возможно, это мате ― парагвайский чай, тонизирующий напиток, который употребляли индейцы, в том числе племена тупи и гуарани», – пришла Ивану Алексеевичу на память когда-то прочитанная им информация об индейцах. Дотошные мысли не унимались в его голове: «А может, это кофейный напиток или ещё какой-нибудь растительный энергетик, или местный наркотик? Не может же обычный человек проводить в танцах почти целый день?» – подумал он.

К концу священного действа, танцев вокруг столба, пленники уже не могли стоять самостоятельно. И после того, как их отвязали от ритуального столба, они просто рухнули на землю и не могли даже пошевелиться. Их отнесли в то же жилище, куда поместили изначально, и положили на пол – не бросили, а аккуратно положили на пол, хорошо застеленный травой и шкурами животных. Это сильно удивило Ивана Алексеевича. После того, как напоили их напитком, напоминавшим крепкий терпкий чай, они погрузились в забытье – в полноценный сон. Проснулись сами, их никто не будил. На улице было темно. Сквозь плетёную стену жилища они увидели, что племя не спит, а воины, которые почти весь день танцевали с копьями на площади, сидят в кругу на коленях и, молча, под заунывное мычание, раскачиваются. Так продолжалось до самого утра.

Иван Алексеевич обратился к другу с вопросом: «Олег, что всё это может быть?» «Моё вчерашнее предположение оказалось верным: они готовятся к войне с другим племенем. Этими танцами настраивают себя на победу, а сейчас, скорее всего, готовятся, в случае гибели, к загробной жизни, обращаясь к своим богам», – ответил Олег. «Я только не пойму, какая роль отведена нам?» – продолжал задавать вопросы Иван Алексеевич, хотя понимал, что они скорее риторические. «Наша роль… Скорее всего, либо жертвоприношение, чтобы умилостивить их богов, либо… нас сделают божествами, чтобы одержать победу», – произнёс Олег. «Уж лучше бы второй вариант», – проговорил Иван Алексеевич то ли серьёзно, то ли шутя. Тем временем на площади началось движение, загремели барабаны: индейцы встали, построились в ряды и молча слушали человека в плаще из звериной шкуры и с множеством птичьих перьев на голове. Дверь в жилище, где были помещены пленники, открылась. Вошла та самая женщина; теперь они уже поняли, что это жрица. Сопровождающие её воины аккуратно положили рядом с ними плащи из шкур животных и головные уборы из перьев. Их раздели догола, надели плащи на голое тело, лица им намазали кровью, а на голову водрузили венки из перьев. Одеваясь, Олег и Иван незаметно взяли лежавшие в траве, служившей им подстилкой, пистолеты в кобурах и нож, прикрепив всё это к поясу. После того как их облачили в наряды, в руки им дали посохи – не копья, а отполированные палки, на концах которых висели небольшие засушенные человеческие черепа, – и вывели к воинам. Те, издавая истошные крики, упали перед ними на колени и начали отвешивать поклоны до самой земли. Их поклоны и грохот барабанов не прекращались в течение долгого времени. Дым костров бил в нос, проникая в волосы и одежду, хотя теперь, кроме шкур, на них ничего не было. Полированные палки с черепами стучали у них в руках в такт ударам барабанов. Жрица остановилась перед ними, подняла свой посох и замерла, будто вслушиваясь в барабанный ритм. Затем заговорила – голос её был хриплый и низкий, слова не походили ни на один из языков, которые Иван Алексеевич и Олег Николаевич слышали прежде; в них угадывались древние слоги, затяжные, как скрип дерева. Олег сжал плечи Ивана. «Будь осторожен, – прошептал он своему другу, – они все смотрят на нас как на начало легенды». Иван почувствовал, как под маской крови и перьев дрожит его лицо; каждый жест теперь имел вес – не его собственный, а навязанной ему роли. Он уже не мог отступить: толпа глядела преданными глазами, ждала чуда или приговора. Жрица обошла их по кругу; крошечные колокольчики на её поясе прервали тишину. Она прижала ладонь к груди Ивана, затем к груди Олега; пальцы были горячими и липкими от каких-то мазей. От её прикосновения до самых костей дошло странное ощущение значимости: на миг они действительно почувствовали себя не людьми, а причиной жизни и смерти этой общины. Народ закричал, один крик за другим, словно волна пронеслась через толпу. «Станьте лицом к закату!» – велела жрица, показывая им направление рукой. Они сначала не поняли её наставления, но двое стражей развернули их, и они увидели: за рядами воинов лежали лодки, похожие на каноэ; рядом в ряд были сложены копья, луки и стрелы – в большом количестве. На небольшом возвышении стоял каменный жертвенник, окружённый деревянными и каменными резными идолами с вытянутыми клювами и глазами из чёрного обсидиана. Иван понимал, что именно туда может привести их «божественная» роль – либо идти впереди индейской армии как символ везения, либо подниматься вверх по ступеням к жертвеннику, в последней, пугающей кульминации. Но в этот момент из толпы раздался детский голос, дрожащий от слёз. Из толпы вышел ребёнок с раскрасневшимися щеками; он протянул новым божествам крохотные амулеты, завёрнутые в тряпицу. Жрица заметила это и улыбнулась – неожиданный и почти человеческий жест. Она сама взяла эти амулеты, прикоснулась к посохам Ивана и Олега, затем к их лбам. И вновь толпа поклонилась, но уже с другой интонацией – не звериной и злобной, а благоговейной. Олег, изначально зажатый и нерешительный в своих движениях по площади, немного раскрепостился и тихо прошептал своему другу: «Если они видят в нас богов, будем играть эту роль до конца. Лучше править ими сегодня, чем умирать завтра». Иван кивнул. Внутри у них зарождался простой, человеческий расчёт: сила придаёт свободу, почёт и уважение – путь к компромиссу. Они могли попробовать говорить от имени богов, указывать, предлагать мир или, по крайней мере, выиграть время, чтобы в нужный момент просто сбежать от индейцев. Жрица подняла руки, и барабаны снова загремели, превращая утро наступающего дня в дрожащий отголосок войны. Двое пленников, укрытые шкурами и венками, уже не были просто Иваном и Олегом – теперь они были знаком победы индейцев этого племени, теми божествами, что ведут воинов на смерть. Их понесли на специально для них сделанных носилках высоко над головами, через ряды преклонённых тел и поднятых копий, под аккомпанемент возгласов, полных надежды и страха. Иван, глядя на множество лиц внизу, понял: это уже не игра, а жестокая реальность. Под звуки барабанов всё население индейского посёлка спустилось к берегу океана. Женщины и старики остановились на берегу, а воины с каноэ вошли в воды океана, вооружённые копьями и луками; в руках у каждого было по одному веслу. Ивана и Олега поместили в большое каноэ и усадили посередине лодки; два гребца – на корме и на носу – первыми оттолкнулись от берега, за ними устремились остальные воины. Пока их усаживали в каноэ, Иван начал считать количество лодок; дочитав до полутора сотен, он сбился со счёта. Олег заметил, что тот вертит головой, догадался, что друг подсчитывает каноэ, и сказал: «Здесь больше пятисот лодок – а это тысяча человек, Иван. Вот какую мы ведём с тобой армию!» Иван даже закашлялся от слов друга и ответил: «Положение у нас патовое, Олег: если наши индейцы победят своих собратьев, нас, скорее всего, возведут на жертвенник; а если победят их – прикончат другие индейцы». Помолчали, вслушиваясь в ритмичный плеск, издаваемый тысячей вёсел. Они плыли уже половину дня, каноэ растянулись почти на полмили, а соседних островов ещё не было видно. Солнце начинало понемногу склоняться к западу, растягивая по поверхности океана золотую дорожку; ветер был тёплый, солёные брызги от вёсел гребцов ежеминутно окропляли их лица и изрядно впитывались в их плащи из шкур. Вёсельный строй шевелился, как муравьиная река: то приближаясь, то снова растягиваясь, покачивая лодки, как детские игрушки в луже. Ритм гребли начал увеличиваться. Иван смотрел на воду, на каноэ, исчезавшие в плоской синей дали, и чувствовал, как в груди забилась тоска по дому, по простой городской квартире, по запаху мыла в ванной. Олег же, напротив, был оживлён; он строил планы, как им сбежать, как затеряться в суматохе, когда столкнутся воины двух племён. Вдруг барабанный бой переменил звучание: такт участился, удары стали короче и резче. По левому борту, где до этого мелькал лишь океан, на горизонте возникла тёмная полоса – сначала тонкая, затем всё явственнее проступила полоска земли. Каноэ увеличили скорость, будто готовясь к столкновению. И тут Олег и Иван, плывущие впереди, заметили каноэ неприятеля, отходящие от прибрежной полосы острова. Они шли в ряд, ровным строем; расстояние между двумя флотилиями неумолимо сжималось. Вооружённые воины с той стороны поднялись в каноэ, размахивая копьями; натянулись тетивы, и над морем пронзительно зазвенел звук стрел. Толпа женщин на берегу, оставшаяся позади лодок индейцев, начала петь низким, почти плаксивым голосом. Эта песня вызывала в душе Ивана смешанные чувства – страх и жалость к поверженным; кто сегодня будет повержен – с их стороны или с той – пока неизвестно. Олег в мыслях готовил отчаянную попытку сбежать. Чем ближе подходили другие лодки, тем отчётливее становились различия между двумя флотилиями: у подплывающих индейцев соседнего племени кожа, лица и головы были синего цвета, и они выглядели намного щуплее, чем индейцы, с которыми плыли Олег и Иван. Между двумя рядами оставалось всего несколько метров, и теперь каждый удар весла отдавался эхом по воде, словно отсчитывал секунды до чего-то неизбежного. Иван попытался поймать взгляд воина с соседнего каноэ: тот лишь холодно посмотрел на него и снова повернул лицо в сторону противника – в этом взгляде не было ни надежды, ни злобы, была только готовность умереть. «Если начнётся бой, – тихо сказал Олег Ивану, – нам уже не спастись: здесь начнётся такая водная толчея и неразбериха, что мы с тобой погибнем от стрел тех или других». Иван кивнул; ему казалось, что мысли о спасении ― пустая трата времени и сил. «Но надежда не должна покидать нас, что бы ни случилось», – думал он, напрягая мозг мыслями о побеге. «Олег, нужно ждать момента: как только столкнутся два войска, сбросим плащи и нырнём», – проговорил он скороговоркой, так как до столкновения оставались считанные секунды. Армада, шедшая на большой скорости навстречу друг другу, столкнулась. Закипела кровавая битва между враждующими племенами. Иван Алексеевич и Олег Николаевич, как и договаривались до начала схватки, сбросили намокшие плащи из шкур животных, отбросили венки с перьями с голов и, не задумываясь, бросились в воду океана. Опустившись на глубину 5–6 метров, они поплыли к берегу. Плыли под водой по диагонали, взяв чуть правее: по прямой плыть было невозможно, так как всё вокруг было забито каноэ и мёртвыми телами. Плыли под водой долго, пока хватало дыхания; всплыв на поверхность, они глотнули воздуха и продолжили своё движение под водой. Так повторялось три раза: они через некоторое время выныривали на поверхность, набирали полные лёгкие воздуха и снова уходили под воду.