Лунное ожерелье 3

Любой лишний шум сейчас был для них смерти подобен. Друзья бесшумно соскользнули в чёрную воду Атлантики. Как ни странно, в холодном ночном океане они почувствовали себя в большей безопасности, чем на пиратском судне. Мгла и тяжёлые волны тотчас поглотили их. Яхта быстро растворилась в темноте, оставив беглецов один на один с бескрайней водной пустыней. «Сейчас рванёт», – выдохнул Иван Алексеевич, глядя в ту сторону, где исчез корабль. И будто в ответ – вдали полыхнуло, взметнулся огненный шар, и глухой удар прокатился над водой. Минут через двадцать их течением поднесло к месту катастрофы: от яхты не осталось почти ничего – лишь мелкие обломки да куски корабельного скарба, которые быстро уносил усилившийся ветер. Рядом с ними проплывала обломанная мачта. Они ухватились за реи, с трудом высвобождая их из намокшей парусины, и вскарабкались на шаткий остов. Олег Николаевич помог Ивану Алексеевичу устроиться поудобнее. Темнота, грохот волн, бескрайняя стихия давили на психику, но это был их выбор – оказаться здесь. Ночь, холодный океан и полузатопленная мачта, ставшая крошечным островком, – так начались первые часы после взрыва и их освобождения из плена. Когда последние отблески пламени погасли за горизонтом, а ветер слегка утих, друзья почувствовали: самое страшное позади. Казалось, сама природа смилостивилась над ними. Волны стали ровнее, и мачта теперь покачивала их, как колыбель, унося в неизвестном направлении. Олег Николаевич подложил товарищу под голову спасательный жилет, свернул кусок старого паруса в подобие подушки. Капитан, несмотря на усталость, держался удивительно спокойно – выучка и сила духа брали верх над страхом. Остаток ночи они провели в тревожной полудрёме. Каждый раз, когда мачта ныряла в ложбину между волн, они вздрагивали, приходили в себя и, переглянувшись, проверяли линь, которым были привязаны к спасательному обломку. Холод и сырость въедались в кости, но одежда ещё держала тепло, не давая переохлаждению окончательно сковать тела. Разговоров почти не вели – хватало редких, обрывочных фраз: о доме, о детях, о хлебе и воде. Голод и жажда давали о себе знать с каждым часом всё сильнее. Иногда Олег Николаевич тихо напевал старую морскую песню, и его ровный, мелодичный голос словно сглаживал качку и приглушал мрачное дыхание ночи.

Утро первого дня порадовало солнцем. Пробившись сквозь серую пелену облаков, оно подарило веру в успех там, где, казалось, надежде уже неоткуда взяться. Светило будто извинялось за ночные трагедии, мягко пригревая измученные тела, принося мимолётный покой. Туман рассеялся, и вокруг, насколько хватало глаз, заиграли миллионы серебристых бликов. Видимость улучшилась, но первоначальная радость быстро сменилась трезвым пониманием: они одни в открытом океане, без еды, без пресной воды, без нормального укрытия. Всё, что у них было, – полузатонувшая мачта да рваные паруса. Олег Николаевич, как заправский моряк, первым делом взялся осматривать обломки, застрявшие в такелаже. Удача улыбнулась им: в водонепроницаемом ящике, привязанном к куску переборки, нашлись банки с консервами и несколько литровых бутылок пресной воды – редкое везение в подобной ситуации. Они сделали небольшой перекус, строго ограничив себя, и пересчитали всё, что оказалось рядом и могло им пригодиться: куски паруса, несколько реек, обрывки троса, спасательный круг. «Иван, – задумчиво проговорил Олег Николаевич, оглядывая это нехитрое хозяйство. – Вот бы костёр здесь соорудить. Рядом с нами, на небольшом обломке можно попробовать». «Олег, у нас спичек нет», – резонно заметил Иван Алексеевич. Днём волна была ласковее, но и в тихую погоду мощные гребни нет-нет, да и окатывали их солёными брызгами. После обеда они приметили в небе стайки птиц – верный знак: где-то рядом могут быть острова или оживлённые судоходные пути. Олег смастерил из обрывка паруса подобие тента, чтобы укрываться от солнца и собирать утреннюю росу. Из отрезка троса и парусины сделал неуклюжий, но действенный плавающий якорь, который придавал их утлому островку относительную устойчивость. Иван Алексеевич втайне удивлялся решительности и находчивости капитана: несмотря на усталость и побои, Олег не просто руководил – он самим своим видом вселял уверенность, не позволяя отчаянию взять верх. Второй день их нахождения в открытом океане переносился тяжелее. Небо вновь затянуло свинцовыми тучами, шквалистый ветер поднял высокие волны. Несколько раз казалось, что импровизированный плот вот-вот развалится, не выдержав напора стихии. Одна особо крупная волна с размаху швырнула в них обломком палубы, невесть откуда взявшейся, и только молниеносная реакция помогла увернуться. Перепугавшись после случившегося, они прижались друг к другу на покачивающейся мачте. Долго и молча молились, прося Всевышнего об одном: не дать им снова оказаться в чёрной бездне, смытыми за борт. К вечеру второго дня лица покрылись коркой соли, обветренная кожа горела, глаза слезились от жажды и перенапряжения. Но дух их не был сломлен. Пережив плен, пытки и жестокие избиения, они готовы были до конца бороться за свои жизни. Олег Николаевич часами всматривался в горизонт, отмечая малейшие изменения: направление ветра, силу волн, поведение их хлипкого плота. Он словно снова нёс вахту на капитанском мостике. Иван Алексеевич же оттачивал внутренний слух. Это он первым уловил слабый гул дизеля к концу дня. Они начали подавать сигналы, воспрянув духом, махали кусками брезента, но корабль прошёл далеко от них, и через десять минут скрылся из вида за горизонтом, разбив их надежды в пух и прах. Следующей ночью, под слабым мерцанием звёзд, друзья делили последние остатки провизии. Голоса их звучали всё тише от усталости, но главное – в них не было паники. Каждая минута, каждая миля дрейфа давались с трудом, но где-то в глубине души теплилась маленькая, почти непобедимая уверенность: это испытание можно перетерпеть. К концу третьих суток они выглядели как люди, перенёсшие долгое плавание: обветренная, потрескавшаяся кожа, руки в мозолях и царапинах, слезящиеся глаза, напряжённые до предела. Но глаза эти по-прежнему смело и с большой надеждой смотрели вперёд. Ветер, стихший к утру, к полудню снова усилил порывы. И тут на горизонте показались птицы. «Чайки, – с надеждой в голосе произнёс Олег Николаевич. – Понимаешь, Иван? Чайки дальше пятнадцати миль от берега не улетают. Земля где-то рядом». Олег Николаевич вытер ладонью кровь с руки и улыбнулся – если так можно было назвать гримасу на его лице. Это была не радость, а тихое облегчение: они продержались трое суток в открытом океане на полузатонувшей мачте, чудом удерживаясь на ней, и выдержали это испытание. А это дано не каждому. К вечеру чайки всё чаще кружились над мачтой, где нашли спасение два друга – Иван Алексеевич и Олег Николаевич. Они молча радовались, что их мытарства наконец закончились. Истощение было очевидно: скудный запас воды и пищи сказывался на их состоянии. Друзья словно постарели за короткое время – их лица покрылись иссохшей, шелушащейся кожей, но глаза по-прежнему горели, пытливо всматриваясь в горизонт в поисках земли. Третий день их пребывания в открытом океане подходил к концу. Близость земли вдохновляла и располагала к разговору. «Ваня, – заговорил первым Олег Николаевич, – как повернулась наша жизнь… Значит, нам были предначертаны судьбой все эти испытания. Значит, мы все на яхте «Арабелла» были направлены высшими силами по этой водной дорожке. Не находишь ли ты в этом знак свыше?» Иван Алексеевич молчал, переваривая слова Олега, вспоминая, с чего всё началось. «А началось всё с телепередачи о сокровищах, спрятанных оккупантами в Крыму», – мысленно подытожил он. Впереди, чуть левее по течению, показалась тёмная полоска. «Земля! – исступлённо прокричал Олег. – Земля, Ваня!» Он вскочил на мачту и чуть не упал – к счастью, его удержал привязанный к поясу канат. Олег начал тоже махать руками, выражая радость. Волна, пробежавшая под ними, отозвалась в пространстве длинным, томным дыханием, словно старинная мелодия. Чайки, будто белые записки судьбы, чертили виражами строки над головами моряков. Иван Алексеевич поднял руку, прикрыл глаза от солёного ветра и вдруг понял: в груди у него нет ни привычной тревоги, ни прежней боли – лишь тихая, приглушённая радость. Почти болезненная оттого, что их судьба не управляется ими, а лишь следует по заранее указанной дороге. Он посмотрел на Олега Николаевича: тот стоял с покрасневшими, словно от вина, щеками. В его лице, иссечённом солнцем и печалью пережитого, вдруг зажглось детство – та простая вера в то, что все невзгоды кончатся благополучно. «Может быть, – сказал наконец Иван, и голос его звучал отчуждённо, – всё то, что мы называли несчастьем, было лишь путём к одному открытию: земля – не только место под ногами, но и суть смысла, которая возвращает нас к жизни. Вся эта боль, голод, жажда и холод будто шлифовали нас. Мы стали тоньше, светлее и, наверное, чище душой». Он замолчал, с трудом переводя дыхание. Море в ответ лишь монотонно покачивало их пристанище – полузатонувший остов яхты. Олег улыбнулся его витиеватым словам. В этой улыбке чувствовались и покаяние, и благодарность. Он поднял руку, указал на узкую тёмную линию на горизонте и проговорил таинственным голосом: «Ваня, как странно устроена жизнь! Мы сейчас радуемся, а сами ещё не знаем, что нас ждёт на этой обетованной земле: то ли благополучие, то ли печали?» Вечернее небо растаяло по краям. Мягкий, красный свет опалил всё вокруг и уже прятался за нагромождением камней и скалистых вершин на побережье острова. Друзья замолкли, будто боясь своим словом нарушить священное появление полоски земли. Пространство словно вздохнуло надеждой – тонкой, но реальной – и звало их к тому месту, которое вдруг стало таким желанным. Иван не выдержал тишины. Он опустил взгляд на темнеющую линию горизонта и прошептал: «Олег, если это и знак, то не о злате и не о славе. Это знак, что человек может вернуться к себе – не в территориальном смысле слова, а в душевном. Мы как те люди, кто долго блуждал по ночному лесу и наконец увидел просвет между стволами деревьев». Про себя он подумал: «Может, клад, о котором говорили в той телепередаче, изначально был внутри меня, а море и океанские волны лишь смывали с него налёт всё это время?» Они спускались с мачты в воду медленно и осторожно, словно уставшие путники с каменистой гряды. Канат, которым они были привязаны всё это время, держал их, будто пленников. При неосторожном движении нога Ивана Алексеевича скользнула по мокрому дереву, но неуверенные действия подвели его, и он ушёл под воду с головой. Вынырнув, он уцепился руками за мачту и начал всматриваться в прибрежную полосу. У берега показалась тонкая лодка, за ней мелькнула человеческая фигура. Но прежде чем он успел всё это разглядеть, в воздухе прозвучал крик – не человеческий, а певучий, похожий на звон. Это были чайки. Они взметнулись над моряками и, будто благословляя, устремились к полосе земли, приглашая следовать за собой. Доверившись этой простой, почти детской радости, друзья поплыли к берегу. Их мачта – пристанище и спасательный предмет с погибшего в пучине океана пиратского корабля – сносилась течением вправо от острова. До берега плыть было недалеко. Не опасаясь, что от слабости они могут утонуть, Иван Алексеевич и Олег Николаевич начали грести к острову. Каждый взмах рукой в сумерках отбрасывал мелкие всполохи света, и с каждым гребком казалось, что они преодолевают не только расстояние, но и невидимую черту. На той стороне их ожидало не просто спасение – там было возвращение к жизни, которое дороже любых найденных сокровищ. Когда мачта, наконец, уплыла прочь от них и растворилась в океане, земля незнакомого острова приняла их так, как когда-то принимали путников за большим трапезным столом: молчаливо и с достоинством опустила их измождённые тела на песчаный берег. Иван Алексеевич уткнулся лицом в песок и даже заплакал от душевного перенапряжения, но слёз не было. Организм, столько дней проведший среди многотонной массы океанской воды, был иссушён отсутствием питья; он не смог выдавить ни единой слезинки. Узкую лодку, похожую на каноэ, и людей на берегу они не заметили. Следов чьего-либо присутствия тоже не оказалось. Пройдя по побережью сначала в одну, потом в другую сторону, Иван Алексеевич проговорил: «Олег, может, нам всё это померещилось? Здесь не было никаких людей и лодок?» Сильно хотелось пить: иссохшие тела молили о влаге, отзываясь спазмами и невыносимой болью в животе. Идя вдоль побережья в западном направлении, они неожиданно наткнулись на небольшое озерцо – буквально в двадцати шагах от берега. Жажда подсознательно подтолкнула их к воде. Приблизившись быстрым шагом, они упали на колени и сделали по нескольку глотков живительной влаги – и тут же выплюнули: солёность вызвала рвоту. Они переглянулись, нерешительно зачерпнули воду пригоршнями, вылили её обратно и растерянно посмотрели друг на друга. И тут Ивану Алексеевичу пришла мысль. Он радостно поделился догадкой с другом: «Олег, – проговорил он с неожиданной живостью, чем удивил друга, – вода, скорее всего, разбавлена океанской, пришедшей с приливом. А пресная, вероятно, попала сюда из родника – он должен быть неподалёку!» Они обогнули озерцо и увидели ручей, стекающий с возвышенности. Пройдя вдоль ручья, обнаружили небольшой водопад, падающий отвесно с невысокой горы. Внизу образовалось озеро – значительно больше того, что они видели у моря. Уверенные, что вода здесь пригодна для питья, они бросились к озеру и начали пить, проглатывая влагу крупными глотками, как люди, долгое время лишённые воды. Напившись вволю, они ещё долго не отходили от озера, время от времени прикладываясь по мере потребности. Насытив организм водой, они улеглись прямо на берегу пресного озера и сразу уснули. Ивана Алексеевича разбудила острая боль в спине. Полусонный, он вскочил на ноги, но тут же был повержен на землю. Присмотревшись в темноте, он увидел людей с копьями – вероятно, ими его и кололи в спину. Не успел он опомниться, как его связали по рукам и ногам. Он закричал, но тут же получил удар ногой в бок. Скосив глаза, он увидел Олега – тот лежал, тоже связанный. Больше всего его поразило, что всё происходило в гнетущей тишине при свете ярко-оранжевой луны.

Их долго вели вглубь острова по широкой, ровной, хорошо утоптанной тропе – без камней и рытвин. Было ясно: протоптанная дорога ведёт к поселению похитителей, и по ней, вероятно, ходит много людей – к берегу моря или, может, к водопаду? – мелькнула у него мысль, прямо не относящаяся к происходящему. Олег Николаевич шёл за Иваном Алексеевичем, ошарашенный нападением незнакомых людей, похожих на индейцев. Он двигался как во сне, не понимая, что происходит. Шли по лесной тропе около трёх часов и оказались на большой поляне. По её краю располагались остроконечные строения, вероятно, жилища: стены из хвороста, крыши покрыты большими листьями. Их завели в одно из жилищ и уложили на пол, покрытый сухой травой. Положили, не развязав им руки, по разным сторонам так называемой комнаты из прутьев. Оставив у входа двоих стражников, остальные удалились. Наступила тревожная тишина. Как только Иван Алексеевич обратился к Олегу Николаевичу, к нему подбежал один из стражей и уколол копьём. Удар был несильным, но Иван Алексеевич почувствовал, как кровь начала стекать по телу. Он замолчал и больше не пытался разговаривать. Олег Николаевич тоже молчал, понимая: если заговорит, его ждёт та же участь. Тишина в жилище стала невыносимо гнетущей: казалось, можно было услышать, как шуршит трава в лесу. В полумраке тускло мерцали отблески луны, просачиваясь сквозь крышу из больших листьев и плетёные из хвороста стены. Каждое дуновение ветра приносило запах костра с площади поселения и влажной земли. Иван Алексеевич лежал и считал удары сердца. Кровь из ранки успела подсохнуть, оставив лишь тёмную, липкую дорожку. Он хотел попросить воды, выговориться, спросить, куда они попали и за что их пленили, – но боялся получить ещё один удар остриём копья. Он пытался понять, почему их связали и бросили на пол, почему не дают разговаривать. Так и не найдя ответов, Иван Алексеевич задремал. Олег Николаевич посмотрел на друга, затем снова на плетёную стену, пытаясь прочесть в узорах ответ на вопросы, мучившие его. Наверху жилища тихо зашелестел лист, послышались шаги за стеной. У входа, помимо двух стражей, появился ещё кто-то. Этот силуэт стоял рядом с охранниками у самого порога, молча наблюдая за пленниками. Незнакомец тихо обратился к кому-то за порогом. Слова звучали, словно плеск воды и щёлканье сухих веток. Иван Алексеевич понял: он не способен даже повторить их, не то что понять.

Лицо пришедшего осветила луна. Это была женщина средних лет с глубоко посаженными глазами. Шею её украшали соединённые между собой ракушки. Она стояла, принюхиваясь, словно пыталась уловить запах, исходящий от их тел. Взгляд женщины задержался на ране Ивана Алексеевича. Молча вынув из-за пояса большой лист, она прижала его к повреждённому месту. В нос Ивану Алексеевичу ударил запах травы и горечи. Горькая влага сочного листа остудила кожу вокруг раны и слегка пощипывала. Женщина сжала губы, затем жестом показала: «Лежи, не шевелись». Под её руку один из стражей положил деревянную чашу с мутной жидкостью. Иван Алексеевич хотел заговорить, но рука женщины, опустившаяся на его плечо, заставила его замолчать. Он уловил взгляд Олега Николаевича: в нём читались боль, желание помочь другу и опасение за них обоих. Со стороны поляны донёсся отдалённый гул – сначала едва различимый, затем всё отчётливее и громче. Вероятно, били в большой деревянный барабан: вибрация разлеталась по округе.

Женщина отстранилась. Через щёлку в стене были видны огни на поляне – ряд факелов, окружённых фигурами, медленно двигавшимися по кругу. В их движениях чувствовалось нечто ритуальное. Послышались шаги у входа в жилище. В проёме двери пленники увидели мужчину в плаще из шкур. На голове у него красовался венок из перьев. Он остановился у входа, заглянул внутрь и удалился. Вернувшись, заговорил на чужом языке, вытянул вперёд руку с маленьким предметом, блеснувшим в свете факела, и указал им сначала на рану, затем на губы. Женщина у входа кивнула – и звуки барабана усилились. Иван Алексеевич хотел вскрикнуть, вырваться, спросить о предмете и смысле этой сцены. Но когда мужчина приблизился ещё ближе к нему, в груди у Ивана что-то щёлкнуло. Он перестал соображать: кто к нему прикасается, зачем всё это делается с ним. Действительность потеряла сущность, заменившись равнодушием к окружающему. Он отчётливо понимал, что находится среди людей, похожих на индейцев, – в повязках на бёдрах и с перьями на головах. Но внутри царило тупое безразличие ко всему происходящему. Рассветало: первые лучи солнца ярко просачивались через плетёную стену жилища. Однако отрешённость от действительности делала Ивана послушным, словно неодушевлённый предмет. Пленников вывели из жилища. Солнце уже поднялось над горизонтом. Их привязали к одинокому столбу посреди площади и начали танцевать вокруг: извиваясь, выкрикивая угрозы, по очереди бросая копья в столб чуть выше голов Ивана Алексеевича и Олега Николаевича. Прошло около трёх часов, но пляски не утихали. Воины с копьями, сменяя друг друга, исполняли боевые танцы, наполняя округу дикими воплями. С интервалом в минуту-полторы они методично втыкали оружие в столб. Когда в дерево вонзилось множество копий, пляски на время прекратились. Воины ещё кружили вокруг столба минут двадцать, затем вытащили копья и с новой силой, с ещё более ожесточёнными криками вновь бросились в пляс – так повторялось несколько раз. В этом буйстве участвовало почти всё мужское население племени – кроме древних стариков, восседавших неподалёку на возвышенности, и женщин, стоявших в тридцати шагах от танцующих. В голове Ивана Алексеевича понемногу прояснилось. Возникли вопросы: что всё это значит? Почему после прикосновения предмета в руках чужестранца к их головам они впали в прострацию? Он посмотрел на Олега Николаевича, стоявшего рядом у столба, и окликнул его. Тот сжал ему руку, давая понять, что слышит и всё понимает. «Олег, что всё это значит?» – громким шёпотом спросил Иван Алексеевич. «Скорее всего, это их воинский обряд. Или, быть может, они готовятся к войне с другим племенем и нас принесут в жертву», – так же беззвучно ответил Олег. И он оказался прав. Племя действительно готовилось к войне с соседним народом, на ближнем от них острове. Если бы наши герои узнали правду, их охватило бы крайнее изумление: племя индейцев, безумно плясавшее у них под носом, собиралось идти войной на племя с соседнего острова, которое держало в плену их товарищей – механика Остапа Степановича, кока Николая Михайловича и матросов Михаила и Артёма.

Конец 3 главы.

Глава 4. Война племён. Военная база на острове

Дикие пляски продолжались долго, монотонно отмеряя ритм движений толпы индейцев на площади. Краем глаза Иван Алексеевич заметил большой деревянный чан, вероятно, наполненный взбадривающей жидкостью. Во время коротких ритуальных перерывов, обходя столб, к которому были привязаны пленники, танцующие воины подходили к чану и пили из него специальным ковшом. «Возможно, это мате – парагвайский чай, тонизирующий напиток, который употребляли индейцы, в том числе племена тупи и гуарани», – всплыла в памяти Ивана Алексеевича когда-то прочитанная информация. Непрошеные мысли не давали ему покоя: «А может, это кофейный напиток или какой-нибудь другой растительный энергетик? Или местный наркотик? Не может же обычный человек проводить в танцах почти целый день?» – вертелись в голове предположения, не имеющие, впрочем, никакого значения в эти невесёлые для них минуты. К концу священного действа – танцев вокруг столба – пленники уже не могли стоять самостоятельно. Когда их отвязали от ритуального столба, они рухнули на землю и не могли даже пошевелиться. Их отнесли в то же жилище, куда поместили изначально, и аккуратно положили на пол, хорошо застеленный травой и шкурами животных. Ивана Алексеевича удивило их бережное отношение к ним. После того как пленников напоили напитком, напоминавшим крепкий терпкий чай, они погрузились в забытьё – в глубокий сон. Проснулись они сами, их никто не будил. На улице было темно. Сквозь плетёные стены жилища они увидели, что племя не спит: воины, которые почти весь день танцевали с копьями на площади, сидели в кругу на коленях и молча, под заунывное мычание, раскачивались. Так продолжалось до самого утра. Иван Алексеевич обратился к другу с вопросом: «Олег, что всё это может значить?»