Кахрог. Перерезать пуповину

– Что? – взглянула на него Скрип.

– Синий. Он не лечит. Он глушит. А то, что он глушит, никуда не девается. Оно копится. Растет. И однажды… – он щелкнул языком, звук был похож на ломающуюся ветку, – …синего не хватит.

– Мне нужно только дожить до одного дела, – отрезала Скрип, поворачиваясь, чтобы уйти.

– До мести? – голос Глинища стал тише, но от этого пронзительнее. – Ты думаешь, убьешь свою «мать» и боль уйдет? Ты – ее плоть, ее воля, пусть и искаженная. Убьешь ее – что станет с тобой? Может, рассыплешься в пыль. Может, станешь настоящим монстром. Синий от этого не спасет.

Скрип не обернулась. Она вжала голову в плечи и засеменила прочь, в зеленый полумрак, к своей норе. Его слова висели у нее за спиной, как прилипшая пиявка.

В норе она сначала поела. Потом, зажмурившись, отломила крошечный кусочек от синего тотема, положила под язык. Горький, металлический вкус разлился по рту, за ним пришло холодное онемение, поднимающееся к вискам. Мир потерял резкость. Навязчивый фон Топей – то самое давление, что постоянно давило на заднюю стенку сознания, – отступил, стал тише. Внутренняя боль, всегда тлеющая где-то глубоко в костях, утихла. Она вздохнула полной грудью впервые за несколько дней. Это был покой. Дорогой, обманчивый и необходимый, как воздух.

Она уснула. И как всегда, когда в ее крови был синий, ей не снились кошмары.

Ей снилась она. Не образ. Ощущение. Она была огромной. Бесконечной. Она была сырой землей, пульсирующей грибницей, соком в стеблях ядовитых цветов. Она была голодом. Не к пище, а к форме, к заполнению пустоты, к продолжению. Она откладывала жизнь не со зла, не с любовью, а потому что это было ее природой, как дышать. И одно из этих семян, крошечное, несовершенное, было здесь, в этом малом, дергающемся теле, что называло себя Скрип. Оно было ошибкой. Отклонением. Оно сохранило слишком много от «до», от «старого я». Его нужно было… перезаписать. Вернуть в лоно. Переродить заново, уже правильным.