Кахрог. Перерезать пуповину

Станислав Евдокимов

Кахрог. Перерезать пуповину

Мир не болен. Он – в агонии.

И не каждую агонию стоит прекращать.

Но некоторые крики слишком громки,

чтобы их игнорировать.

Глава 1: Город на костях

Ветер в Червовом Торге тянулся из Гнилостных Топей, принося с собой сладкий запах разложения, влажной земли и чего-то ещё, металлического будто кровь на языке. Воздух был густ, и каждый вздох оседал внутри сырой тяжестью. Жители Торга давно были пропитаны этим воздухом.

Кахрог ступил на обветшалые мостки, служившие главной улицей. Покосившийся город, большей частью возвышался над трясиной, стоя на сваях из чёрного смолистого дерева, почерневшего от времени и влаги. Часть построек, будто бы тянулись вниз к болотам, их стены поросли сине-зеленой плесенью. Под ногами скрипели и прогибались доски, а в щелях вместе с проросшими растениями, стояла темная вода.

Но не архитектура определяет лицо Торга. Его лицом были жители. Их было много. "Отмеченные". Человек с чешуйчатым участком кожи на лице, блестевшим, как рыба грузил тюки в лодку. Женщина с четырьмя тусклыми глазами, видневшимися из-под большой повисшей шляпы, торговалась за пучок кореньев. Бледные мальчишки, будто не видевшие в своей жизни солнца, гоняли мячик по мосткам, давно забывшим о рабочих руках. Они не прятались. Не были сжигаемы на кострах. Здесь, обычное дело быть мутантом. На самой границе Порчи, в мутации не видели проклятья, она становилась товаром.

Кахрог видел, как у стойки возле кочующей алхимической лавки, мужчина демонстрировал кусок собственной, свежесодранной кожи, покрытой жесткими костяными пластинками. Алхимик щупал товар, кивал. Рядом, в мастерской дымилась печь, где кузнец в кожаном фартуке, с руками, покрытыми ожогами и струпьями, вплавлял в нагрудник перламутровые чешуйки. Город на костях спрашивается. Нет, скорее всего, этот город стоял на живых, медленно разбираемых на части телах.

Кахрог шел, молча, его лицо скрывал глубокий капюшон и обмотки из грубой ткани. За спиной в потрепанных ножнах, дремал его двуручный меч – длинный, прямой, без украшений и гравюр. Единственным проблеском чего-то иного были его руки. Из-под краёв поношенных перчаток на запястьях выползал причудливый шрам. Он разливался тусклым пепельным цветом, и его рисунок напоминал окаменевшую молнию, вмерзшую в грубую плоть. Иногда, в полной темноте, казалось, будто бы он слабо светился.

Он искал не товар, а путь. Путь к эпицентру. Дорогу к источнику этой гнили, распространившейся далеко по земле, и цветущей уродливой жизнью, что мы лицезреем на улочках Червового Торга. Для этого ему нужен был проводник.

Таверна "Пузырь" была такой же, как и весь город: низкой, тёмной, дышащей грибком и перегаром. Воздух внутри был ещё гуще, пропитанный запахом дешёвого крепкого алкоголя, жареной рыбы и похлебки. Стоящих запах пота рабочих тел. На Кахрога посмотрели десятки глаз – обычных, раскосых, с разными зрачками, больных и покрасневших. Затем они отвели взгляды. Чужаки здесь не редкость, многие стекались за большим разнообразием диковинок тел. Главное, чтобы их кошель звенел, а товар всегда найдется.

Кахрог занял место в углу, спиной к стене. Он заказал кружку их ходового пива, выложив медяки. Деньги взяли быстро, а вот пиво приносить они не особо торопились.

Нашли его сразу.

– Эй, тихушник, – раздался хриплый голос над ним. Перед столом стояла громадина в кожаном доспехе. На груди и плечах доспеха были искусно вшиты блестящие чешуйки, явно мутантского происхождения. Лицо головореза было покрыто шрамами, а один глаз мутно белел. – Хорошая ковырялка у тебя за спиной. Покажи-ка.

Кахрог не пошевелился.

– Оглох, что ли? – Верзила отодвинул край плаща, указывая на рукоять массивного тесака на поясе.

– Я говорю, показывай. Оценить. Мало ли украл у кого. У нас порядки такие.

В таверне затихли. Все ждали представления. Подобные проверки были обычным делом – способом отжать у чужака что-то ценное под благим предлогом.

Кахрог медленно поднял голову. Из-под капюшона виднелся лишь жесткий щетинистый подбородок и тонкие, сохлые губы. Он не проронил ни слова.

– Ладно, сам посмотрю, – вздыхая, проворчал головорез и шагнул вперед, протягивая руку к ножнам за спиной чужака.

В этот момент Кахрог двинулся. Не вставая, он ловко отклонился, и его правая рука, легла на нагрудник головореза.

– Ах, ты, сукин… – начал, было, громила и замер.

Предвкушение зрителей, нарушил тихий, сухой треск, похожий на ломающийся леденец. От центра ладони Кахрога по блестящим чешуйкам побежала волна. Они не темнели постепенно, они мгновенно чернели и рассыпались в мелкую, угольную пыль. Кожаный лат под ними, только что гибкий и прочный, внезапно сморщился, стал сухим и ломким, как древний пергамент. Треск усиливался, распространяясь по всей нагрудной пластине. Через секунды она представляла собой хрупкую, крошащуюся корку.

Головорез отшатнулся с криком ужаса, выходящим из немоты. Он старался быстрее сорвать с себя то, что было доспехом, и все увидели, что под ним творилось с его кожей. На месте где легла рука, плоть покрылась стекловидными, серыми волдырями, будто ее мгновенно ошпарили и высушили. Боль, судя по его лицу была жгучей.

– Проклятый! – завопил кто-то с дальнего стола. – Мор-носитель! Гони его!

Шум нарастал. Кахрог медленно поднялся. Его движение заставило ближайших отпрянуть подальше к стойке и стенам. В его молчании, в этом спокойном, невозмутимом лице было нечто куда более жуткое, чем в ярости любого существа. Он не был разносчиком заразы. Он был ее врачевателем. Концом.

Он пытался спокойно дойти до выхода, но в середине пути его вытолкали. Нет, не грубо, а с суеверным страхом, тыкая в спину, чем попало, лишь бы не прикасаться к чуждой для них силе. Кахрог снова оказался на зыбких мостках, под влажным ветром, а его сухие губы так и не прикоснулись к пиву. Дверь "Пузыря" захлопнулась за ним, и щель под ней тут же заткнули тряпьем.

Он стоял, глядя на свои руки. Снял правую перчатку. Шрам легонько мерцал, затем угас. Он снова натянул перчатку.

– Они боятся не того, – раздался голос сбоку. Тихий, с легким шипящим призвуком.

Кахрог повернул голову. На перилах боковой лестницы, свернувшись почти в кольцо, сидела девушка. Или то, что когда-то было девушкой. Половина её лица – скула, щека, уголок губ – были покрыты мелкой, изумрудно-зеленой чешуйкой. Глаза были желтыми, с узкими вертикальными зрачками, как у змеи. Из-под поношенной куртки выбивался длинный, цепкий хвост, которым она балансировала на скользких деревянных перилах.

– Они боятся того, что убьет их быстро, продолжила она, не моргая, смотря на него. – Но не боятся Топи, которая убивает медленно и верно, превращая в это. – Она кивнула на свои чешуйки.

Кахрог молчал.

– Ты ищешь путь к самому Сердцу это гнили, – она не спрашивала, констатировала факт. – К тому что бьётся в самой глубине. Я укажу тебе путь, смогу провести… Я – Скрип.

– Почему? – впервые произнес Кахрог. Его голос был низким, глухим.

Скрип сползла с перил и встала перед ним. Она была невысокой, но в её позе чувствовалась пружинистая сила твари с болот.

– Не ради наживы, – прошипела она. – Деньги здесь все равно увянут. Я проведу тебя через всё, что знаю. А ты… ты убьешь то, что меня породило. Ту, что отложила во мне семя превращения, оставив это… – Она провела когтистыми пальцами по своей чешуйчатой щеке. – Убьешь "Мать". Понимаешь?

Кахрог смотрел в её змеиные глаза, полные не детской обиды, а раздирающей изнутри ненависти всего сущего к своим создателям, когда перед творением встаёт вопрос: "Почему?". В её предложении была возможность.

Он медленно кивнул.

– Хорошо, – сказала Скрип, и ее тонкий раздвоенный язык на мгновение мелькнул в воздухе, словно пробуя его запах. – Тогда уходим и поскорее. Пока "Очистители" не пронюхали про тебя. А они точно пронюхают. Ты для них не просто диковинка. Ты интереснее, чем все мы вместе взятые.

Она развернулась и тихо заскользила по мосткам в сторону чёрной стены болотной чащи. Кахрог бросил последний взгляд на захлопнутую дверь таверны, на город, торгующий своими собственными частями, и пошел за ней. В туман, в гнилость, навстречу бьющемуся Сердцу Порчи.

Его путь начался.

Глава 2: Дорога из Мяса и Глины

Два дня дороги до Топей прошли безмолвно. Ни Кахрог, ни Скрип не проронили, ни слова, они лишь пристально приглядывались друг к другу. Хоть они и стали союзниками на этом нелегком пути, в сердцах обоих томилось недоверие к своему союзнику. Лишь совместный ночлег, молчаливое предложение поесть и дорога, проходящая сквозь густой, высокий лес, перекрывающий серое небо, сопровождали их.

Вскоре в свои объятия их приняли Топи, мягкие и влажные. Воздух стал ещё гуще, сладковато-гнилостный запах въедался в одежду, в волосы, в кожу. Это был не просто запах – он был тяжким вкусом на языке, бельмом на глазах. Небо исчезло вовсе, скрытое густым туманом и сплетением крон деревьев, с раздутыми, покрытыми жировыми наплывами стволами. Наплывы эти зачастую были похожи на нечто, отдаленно напоминающее лица, искаженные гримасами боли, отчаяния или даже экстаза. Видно было, как некоторые из этих физий даже плакали смолой деревьев. Они застряли в древесной плоти. Земля под ногами не была твердой. Она была податливой, и каждый шаг отзывался тихим чавканьем. Иногда грунт слабо пульсировал, сопел, как спящее животное. Скрип шла легко, её тихий, пресмыкающийся шаг находил опору там, где Кахрог проваливался по щиколотку. Ее хвост работал как балансир и на ходу ощупывал кочки.

– Здесь не любят таких амбалов, как ты, – сипло прокомментировала она, видя, как Кахрог с усилием вытягивает ногу из жадной трясины.

– Смотри, не оставь сапог в этом смрадном болоте.

Он не ответил. Лишь ухмыльнулся, казалось, он начинал потихоньку привыкать к своей спутнице. Взгляд Кахрога начал скользить по неестественной растительности. Цветы с лепестками, напоминавшими высунутые слюнявые языки, источали тяжкий аромат, приманивая роящихся мошек с чёрными, будто маслянистыми, крыльями. Грибы размером с кошку пульсировали у их основания, выделяя слизь. Всё здесь дышало, росло, перетекало из формы в форму с неприличной, пугающей активностью.

Спустя часы пути Кахрог начал привыкать, его движения стали скользящими, его громоздкое тело уже не так затягивало в пучины болот, он стал перенимать ее походку.

Вскоре болото изменилось. Шум жизни – кваканье, стрекот, шелест – стих, сменившись гнетущей, бархатной тишиной. Вода между кочками стала чёрной, зеркальной, неподвижной. Воздух потерял тот тяжёлый запах, став стерильным. Пустым.

– Шепчущая Трясина, – предупредила Скрип, замедляя шаг и наклоняясь к нему лицом. Ее хвост напрягся. – Не останавливайся. И не слушай.

Они шли медленно по узкой гряде более твёрдой, но всё равно зыбкой почвы. Кахрог осматривался по сторонам в ожидании опасности. Тишину разорвал шепчущий отзвук. Сначала он был похож на шелест камыша. Потом в него вплелись обрывки слов, вздохи, сдавленный плач. Шёпот исходил не из одной стороны, он плелся отовсюду: из черных вод, из тумана, из стволов деревьев. Лез в уши липкими, холодными нитями.

"…мама, где ты, я… я не могу выбраться…"

"… клянусь, это все, что я могу отдать, пощадите,… оставьте хотя бы ее…"

"…так холодно, как же холодно и больно внутри…"

"…я больше так не могу…"

Кахрог стиснул зубы, пытаясь отгородиться стеной собственного безмолвия. Но шепот находил щели. Он не атаковал – он наполнял собой, как вода наполняет тонущий корабль. Память Кахрога тоже тонула. Тонула в обрывках чужих воспоминаний, жизней, которых он не проживал: вкус свежеиспеченного хлеба на последнем ужине, лицо жены и детей, острый ужас последнего вдоха перед тем, как вода хлынула в легкие.

Рядом застонала Скрип. Она замерла, уставившись в пустоту. Её змеиные глаза расширились от ужаса.

– Почему? – выдавила она. – Почему ты бросила меня, свою… – в ее глазах накатились слезы.

Скрип затряслась, ее когти впились в собственные плечи, она упала на колени и неспеша её тело начало утопать в болоте. Она теряла связь с реальностью, застревая в кошмарах собственного прошлого.

Кахрог сфокусировал все свое внимание на Скрип и, оторвавшись от шепота, понял: трясина питалась не телами, а памятью. Она запечатлела последние мгновения утонувших и делилась ими, чтоб найти такие же души, затянуть глубже и снова сохранить воспоминания. Она действовала инстинктивно. Недолго думая, он сбросил перчатку, опустился на колени и, нащупав место, вдавил обнаженную руку во влажную, теплую землю, как можно глубже.

Мерцающий шрам на его руке вспыхнул тусклым пепельным светом. Волна побежала по его ладони в землю и грязные воды. Тихое чавканье почвы постепенно начало умолкать. Пульсация замерла. Живая, мягкая гряда под его рукой стала на ощупь, как сухой, пористый камень. Шепот оборвался на полуслове, сменившись оглушающей тишиной. А затем чёрная, зеркальная вода Трясины забурлила. На поверхность медленно и величаво начали всплывать десятки тел. Они были нетронуты разложением. Кожа имела восковой, желтоватый оттенок, одежда была цела, выражения лиц – застывшие в момент последней агонии или покорного принятия. Они были идеальны, словно пропитанные бальзамическим раствором. Скрип ахнула, отшатнувшись от края. Видение исчезло. Она тяжело дышала, глядя то на трупы, напоминающие восковые фигуры, то на Кахрога, с его зарытой по локоть рукой.

Тишина стала обычной, где-то снова стали слышны стрекот, шелест и кваканье. Магическая хватка Трясины была сломлена. Кахрог приложил силу и вытащил руку из уже застывшей земли, отряхнул её и снова натянул перчатку. Его лицо под капюшоном казалось непроницаемым, но он не мог отвести взгляда, то от своей руки, то от повсюду разбросанных тел.

– Что?… что ты сделал? – прошептала сквозь ещё оставшиеся после воспоминаний слезы Скрип. Ее голос дрожал. – Ты не убил ее… Ты остановил. Она замолкла навсегда. – Да, – коротко ответил Кахрог, все не отводя взгляда от тел. – Но это же, по сути, сила Порчи наоборот, – любопытство Скрип пересилило шок. – Мать все делает живым, меняет, заставляет шевелиться. А ты… Ты же успокаиваешь их, возвращая к обратному состоянию. Они забывают, что могут жить. Когда-то и Шепчущая Трясина была просто трясиной, и теперь снова стала таковой.

Кахрог на мгновение перекинул взгляд на Скрип. – Я не разносчик смерти, это правда – сказал он глухо, будто признаваясь в этом впервые. – Но ты немного не права в своих выводах. Смерть – это процесс. Разложение, превращение в прах, пища для червей. Я – не это. Я не приношу смерть. Единственное, что я могу сделать, это отобрать возможность процесса. То, к чему я прикасаюсь, теряет саму возможность жить, разлагаться, меняться. Теперь эта Трясина не та же, что была до "жизни". Это окаменевшее воспоминание о той жизни, инстинктах, шепоте. Скрип молчала, переваривая сказанное. Её молчание снова прервал Кахрог: – Я думаю, нам стоит сжечь всех этих отмучившихся. Пойду, наберу хворост.

Он отвернулся и ушел на поиски дров. Скрип лишь молча, посмотрела на его закутанную спину, на ножны с мечом и кивнула. Она отправилась в другом направлении, слыша издалека, как Кахрог с истошными криками и лязгом металла рубил деревья своим длинным мечом. Тогда она начала ощущать в нем то человеческое, чего ей не хватало всю дорогу. Вскоре, когда хворост и дрова были собраны и уложены в одну большую кучу, Кахрог начал переносить тело за телом, укладывая их вместе, и друг на друга. Они разожгли огромный костер с двух сторон. Отошли чуть подальше, сели и просто смотрели.

– Наконец-то они перестали тонуть, – спустя час промолвила Скрип. Кахрог кивнул, почти незаметно. Он встал, подозвал ее жестом, и они пошли дальше. Шагнули с окаменевшего островка, оставленного силой Кахрога, обратно в мягкую, чавкающую грязь, оставляя за собой тихую гавань вечного покоя и огромный кострище с телами тех, кто больше никогда не утонет в пучине собственных воспоминаний.

Глава 3: Лагерь Отверженных

Здесь не было поселения, всего лишь стайка существ, прибитых к случайному островку общей бедой и страхом перед открытой трясиной. Никаких сложных построек, только рваные навесы из промасленной кожи и гигантских листьев. Костров не жгли, но в центре площадки жила и дышала гигантская грибница – её шляпка, покрытая сизыми язвами, испускала тусклое багровое сияние и волны удушливого сладкого тепла. Это и был очаг.

Лагерь был живой иллюстрацией безразличия Порчи к форме. Кахрог остановился в десяти метрах, позволяя Скрип войти первой. Она кивнула стражу – гуманоиду с руками, раздутыми до нелепых размеров и покрытыми коркой, похожей на потрескавшуюся глину. Он стоял, оперевшись на свои руки, как горилла. Существо промычало что-то, его маленькие глазки-бусинки скользнули по фигуре Кахрога, и оно отступило, пропуская их.

Первый, кто бросился в глаза – женщина у грибницы. Её кожа от ключиц до поясницы была прозрачной, как лёд. Под ней, в желтоватой жировой прослойке и между мышечных волокон, плавно извивались толстые бледные черви. Они не пожирали её, они были частью активной живущей системы. Она время от времени проводила ладонью по прозрачной пленке, успокаивая их движение. Рядом было двое детей: у одного из спины росло несколько тонких конечностей, похожих на конечности паука, у другого – с ритмично открывающимися на шее рядами розовых жаберных щелей. Они игрались камешками. Дальше – сгорбившийся мужчина, на его спине, сросшись с позвоночником и ребрами, висел его брат-близнец – маленькое недоразвитое тело с закрытыми глазами и вечно открытым слюнявым ртом. Каждое движение мужчины заставляло безжизненные конечности близнеца болтаться, а рот беззвучно шевелить губами, как будто вторил своей тихой боли. Здесь не было ни торговцев, ни алхимиков, ни соглядатаев за иными, чуждыми людской натуре, существами. Был только тяжкий молчаливый труд по выживанию и смирение с тем, что, возможно, мутация пойдет дальше, превратив в нечто нежизнеспособное или заставит устрашиться даже самих себя. Было и ожидание того, что когда-нибудь их настигнет тот мир, который их принять никогда не сможет.

Скрип казалась здесь своей. Её встречали сдержанными кивками, иногда сиплым приветствием. Её чешуя и змеиные глаза здесь были не клеймом, а просто ещё одной формой бытия. Она повела Кахрога к самому большому навесу, находившемуся у громадного чёрного дерева, давно мертвого, но не сгнившего. Оно будто застыло в вечной предсмертной агонии. Под навесом, в странном симбиозе с деревом, сидел старый мутант. Его прозвали Корень. Имя было буквальным. Его ноги от колен вниз превратились в плотные узловатые древесные корневища. Они не просто походили на корни, они были ими, врастая глубоко в землю и переплетаясь с корнями дерева. Он не мог сдвинуться с места. Его тело, иссохшее, покрытое лишайниками и мхами, казалось естественным продолжением ствола. Но глаза под нависшими седыми бровями горели острым выстраданным разумом.

– Скрип, – сказал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев под ветром. – Вернулась. И привела с собой друга. Не слыхал я, чтоб глыбы ходили в плащах.

Он смотрел прямо на Кахрога, его взгляд был тяжелым и оценивающим.

– Он не из Очистителей, Корень, – быстро проговорила Скрип. – Он ищет путь к Сердцу.

– Все, кто идут к Сердцу, ищут погибель, – отозвался старик. – Кто-то – гибель Порчи, кто-то – гибель своим страданиям. А он… я чувствую его. Ты же знаешь, Скрип, я – Корень, а корень сожительствует с грибницей, а грибница распространяется дальше к другим корням, к другим грибам. Мы чувствуем, мы передаем. Я знавал его силу. Подойди поближе, камень, я бы хотел видеть тебя своими глазами.

Кахрог сделал несколько шагов, остановившись в шаге от границы, где земля под навесом кишела мелкими корешками. Он медленно снял капюшон. Бледное изможденное лицо, морщины под глазами и мелкие шрамы, отголоски минувшей жизни, глаза цвета мокрого пепла. Но Корень смотрел не на лицо, он смотрел на его руки. Кахрог после долгой паузы снял перчатку. Мерцающий шрам-молния предстал во всей своей красе.

Старик не моргнул. Ему не было страшно, он лишь видел ещё одного страдальца, симптом этого пугающего мира.

– А, – выдохнул он. – Так вот ты какой. Ещё одна заблудшая душа. Присядь со мной. – Он сделал знак Скрип. – Девочка, принеси-ка нам настой на тех зелёных грибах.

Скрип исчезла и вернулась с тремя грубо выдолбленными чашами. Внутри была густая зеленая жидкость, от которой шел кисловатый запах. Кахрог едва заметно мотнул головой. Скрип выпила, не моргнув, будто это была вода.

– Ты идешь нести погибель, – заявил Корень, не спрашивая. Кахрог не стал отрицать. – Не думаешь, что, убив мать, убьешь и детей? Если мы повязаны одной жизнью, то что же будет с нами?

– Я лишь хочу остановить это, – глухо сказал Кахрог, впервые обращаясь к нему напрямую.

– "Это" – теперь воздух, которым мы дышим, земля, по которой ты ступаешь. Это теперь наша жизнь, наша боль, наша пища. Сможем ли мы жить без всего этого? Перегороди реку, и рыба останется на суше.

Он помолчал, дав словам висеть в спертом теплом воздухе.

– Ты говоришь так, будто знаешь, что я сделаю, и что будет, – заметил Кахрог.

– Я знаю, что ты можешь сделать, – поправил Корень. – Я видел Шепчущую Трясину. Ты заткнул её теперь навсегда. Я понимаю, что мои слова кажутся догадками. Но если придет конец движению, если ты дотронешься до Сердца, то, что тогда будет с сердцами тех, чье сердцебиение было, лишь эхом тех пульсаций?

Он смотрел на Кахрога не с ненавистью, а с усталой ясностью обреченного. В лагере притихли. Мутанты, подошедшие ближе, слушали. Кто-то смотрел на Кахрога как на спасителя, а кто-то – как на новую непонятную угрозу. Но все хотели понять тишину, которую он несет за собой.

Ответа не последовало. Разговор оборвал пронзительный нечеловеческий свист с дальнего поста, звук полой кости, в которую дуют, рвя глотку, и тут же тяжелый звук падающего тела.

Тишина прервалась.

Из тумана, как призрачные пловцы из молочной воды, вышли фигуры в одинаковых просмоленных плащах. Шлемы с длинными изогнутыми клювами-фильтрами скрывали лица. Очистители. Два десятка. В руках не мечи, а тяжелые топоры на длинных древках. В левых руках – факелы, горевшие ярким, почти белым пламенем. Они шли молча, строем, без криков. Их тишина – это организованная дисциплинированная смерть.

Первый факел, описав дугу, упал на навес над женщиной с прозрачной кожей. Сухая листва вспыхнула с ярким треском. Женщина вскрикнула, пытаясь сбить пламя, её дети завыли. Лагерь превратился в муравейник, по которому ударили палкой. Кто-то побежал, кто-то застыл, кто-то схватил то, что было под рукой – кости, палки, камни.

Кахрог встал. Двинулся навстречу строю, оставляя меч в ножнах. Его руки были оголены. Первый Очиститель, не меняя шага, занес топор. Кахрог не стал уворачиваться. Он сделал резкий шаг вперед, внутрь дистанции, и его левая рука, со вспыхнувшим тусклым светом шрамом, схватила древко ниже лопасти. Не было грохота, звона металла, лишь тихий хруст, будто ломали сухую ветку. Древко под его пальцами почернело, покрылось сетью глубоких трещин и рассыпалось в труху, сухой коричневый порошок осыпался сквозь пальцы. Лезвие топора с глухим стуком упало в грязь. Солдат застыл на мгновение, его разум отказывался понимать, что только что крепкая просмоленная жердь превратилась в пыль. Этого мгновения хватило. Тут же Кахрог толкнул его в нагрудник.

Кожаный доспех, прошитый стальными клёпками, начал иссыхать на глазах. Кожа съёжилась, потеряв всякую эластичность, и превратилась в ломкий коричневый пергамент, который развалился под собственной тяжестью. Ужас был под ним. Плоть не обуглилась, не пошла кровью. Она поблекла. Цвет ушел, оставив серый сухой рельеф мышц. Второй удар пришелся в живот. Очиститель согнулся, и Кахрог с силой втолкнул его в грязь. Человек не закричал. Его тело, полностью посеревшее, испустило последний воздух, отдававшийся сухим шепотом. Его тело, мгновенно лишенное влаги, осело, превратившись в кучу серого пепла.

На этот раз нависла абсолютная тишина. Даже строй замер. Они видели смерть. Приносили её огнём и сталью. Но это… это не укладывалось в их понимании. Командир, человек в шлеме с вороньими перьями, опомнился первым.

– Дьявол! – его голос, искажённый фильтром, был полон первобытного ужаса. – Это не человек! В него! Все факелы в него!

На Кахрога полетели факелы. Он тут же вытащил меч и начал их отбивать. Плащ охватили другие факелы, и он его сбросил. Несколько Очистителей набросились на него, пытаясь зажать со всех сторон.