Полная версия
Инокровец: Последняя воля Белой Луны
Бородатый возчик Урих вперил вперед свой утомленный, покрасневший от долгой езды взгляд, то и дело кивая головой, словно поплавком, покачивающимся на волнах дремоты, с каждым разом все чаще и чаще. Глаза его начинали медленно закрываться, веки наливались свинцом, а разумом овладевал манящий сон, от которого не спасала даже ночная прохлада, ползущая по коже ледяными пальцами. Он зевал с каждым разом все чаще, попутно заглатывая маленькую мошкару, роящуюся перед лицом — слепых насекомых, жаждущих света, липнущих к бороде и рукам. Все это длилось ровно до тех пор, пока незадачливый мужичок окончательно не провалился в сладкую бездну, голова свесилась на грудь, вожжи выпали из рук. Лошади, привыкшие к маршруту, продолжали тащить повозку вперед по ухабистой дороге, меж черных силуэтов сосен.
К счастью, уже очень давно на этом участке пути ничего плохого не происходило — ни разбойников, ни волков, ни чудищ, — но кто бы мог подумать, что обычно совершенно безопасная дорога, как могло показаться на первый взгляд, приведет в эту ночь к беде…
Сквозь тяжелый сон Джона пробивались крики — хриплые, жалобные вопли, эхом отдающиеся в подсознании, как далекий набат, но не могли прервать его крепкий сон. Ему снился очередной кошмар: горящая Чистая, обугленные тела друзей детства — Крис с Яковым в пламени, Кэтрин с перерубленной шеей, — Оливия, зовущая его из пламени протянутой рукой: "Джон... не успел..." Пламя лизало ее платье, глаза тускнели. Но сон цепко держал юношу, пока наконец не отпустил на последнем истошном, надрывном вопле Уриха — полном невыносимой боли и животного ужаса: "Ааааааа!" Джон резко распахнул глаза, пробудившись от кошмара, его сердце колотилось, как барабан, грудь вздымалась, пот заливал виски, но он еще не знал, что, освободившись от одного кошмара, ему было уготовано попасть в другой — наяву, похуже снов.
Придя в себя, парень с ужасом понял: повозка стоит мертвым грузом. Паника сдавила грудь стальным обручем, от осознания, что произошло нечто невообразимое. От понимания, что это был не сон и в то время, пока он крепко спал, лежа в повозке, с бедным возчиком происходило нечто страшное, парню становилось еще больше не по себе — руки похолодели, дыхание сбилось. Но… собрав остатки духа в кулак, Джон спрыгнул на землю, сапоги глухо стукнули по глине. Ноги юноши подкосились от холода ночного ветра, пробирающего до костей, руки дрожали, а пальцы онемели. Не сразу, но он заставил себя шагать вперед, дабы выяснить, что к чему.
Сделав пару шагов от повозки, Джон узрел кошмар наяву. Впереди лежала изуродованная лошадь — ее тело разорвано в клочья, как рвань, внутренности вывалены на дорогу — кишки, печень, легкие дымятся в ночной прохладе, лужа свежей крови черным пятном растекалась под луной, притягивая рой мух, жужжащих над теплом. Хорошенько прислушавшись, он сумел расслышать жуткие звуки, от которых волосы встали дыбом. Сквозь стрекот насекомых пробивался влажный, чавкающий хруст — звук разрываемой плоти, хлюпанье зубов в мясе, бульканье крови.
Мурашки охватили кожу, живот скрутило от тошноты. Джон выхватил из ножен свой ржавый, но верный меч — недавно заточенный клинок тускло блеснул в лунном свете, отражая зеленоватый отсвет жучков. Обходя повозку, он крался, сердце стучало в висках, дыхание вырывалось паром. Впереди мелькнули ноги Уриха — они дергались в конвульсиях, как у умирающей рыбы, сапоги стучали по земле.
Страх еще больше охватил парня, ему стало безумно страшно, все внутри него будто кричало: "Беги отсюда!" Но он продолжал медленно идти и, сделав еще несколько шагов к лежащему мужчине, увидел потрясшую его сознание картину.
— Нет, нет, только не это… — побледнев, не открывая рта, проскочило в разуме Джона, мир поплыл.
Лишь сейчас, подойдя достаточно близко, юноша узрел настоящий ад. Урих корчился, лежа на земле, хрипя еле слышно: «Боги… милосердия…» Его живот был вспорот, как тухлая дыня, кишки вывалились розово-серыми петлями, паря в холоде. Над ним склонились двое костлявых уродцев — гуманоидов с мертвецкой, серой кожей, натянутой на кости, как пергамент на барабан. Глаза их горели пустым, серебристым блеском — без белков, без зрачков, чистая бездна голода, слепая и неутолимая. Длинные пальцы с черными когтями, длиной в кинжал, копошились в брюшине Уриха, выдирая куски мяса и кишок — печень, сердце, с хрустом. Твари жрали с хлюпаньем, чавкая, из их омерзительных ртов стекала пропитанная гнилью слюна, капающая на лицо умирающего. На этих созданных явно не богом существах не было ни лохмотьев, ни половых признаков — просто бесполые демоны ночи, кожа в язвах, рты в крови мучительно умирающего мужчины, ставшего Джону хорошим товарищем, а зубы — как у акулы: ряды острых, круглых клыков, заточенных на мясо, с обрывками плоти в щелях.
Парень сделал еще шаг и нечаянно наступил на маленькую веточку. Треск разнесся, как гром в ночной тишине. Чудища дернулись, пустые глаза уставились на него — новую, теплую добычу. Они вскочили, разевая пасти шире черепа, и испустили вопль — ультразвук ада, воняющий трупным смрадом. Запах ударил в ноздри: гниль, кровь, экскременты — луна осветила оскаленные клыки. Джон зажал уши, но звук пробил мозг, да так, что ноги подкосились, колени ударились о землю. А жуткие создания, оставив обезображенного мужчину, двинулись за более интересной добычей…
— Что вы за твари такие? — дрожа от страха, прорычал Джон, медленно отступая назад. — Упыри!!! Падальщики!!!
— Уааааааааааа!!! — широко разевая рты, протяжно взревели чудища, оглушая воплем свою жертву, слюна полетела брызгами.
Парень заткнул уши, страх сковал его, но ярость вспыхнула: «За Уриха! За Чистую!» И как только вопли прекратились, он крепко сжав рукоять меча, сделал выпад и нанес удар. Лезвие клинка свистнуло и в следующее мгновение отсекло худую, костлявую мерзкую руку по самый локоть. Отрубленная конечность шлепнулась в грязь, но длинные когтистые пальцы еще дергались, подавая признаки жизни, царапая землю. Упырь рухнул вслед, но не завыл от боли — он с неистовой жадностью схватил свою конечность и впился в нее зубами, пожирая с огромным удовольствием, хрустя и чавкая. Кости ломались, как сухие ветки, а и без того страшная морда обагрилась его же темной кровью. Желудок Джона взбунтовался — кислая желчь подкатила к горлу от увиденного омерзительного зрелища, ноги подкосились.
В это самое время второе чудище приближалось к юноше. Неожиданно тварь совершила рывок, хоть Джон и отскочил назад, ночному упырю все же удалось задеть парня своими острыми когтями, разорвав рубаху и кожу на его плече. Кровь хлынула теплой струей, обагряя одежду, боль обожгла, как раскаленное железо. Боль на мгновение ослепила парня, но вместе с тем его страх перед неведомыми ранее существами ушел прочь. И гневно зарычав: «Страх — это смерть!», он замахнулся, и меч, пройдя дугой, отсек уродливую голову чудища. Лысый череп отлетел, кувыркаясь к окраине дороги, ударился о камень, а мерзкое тело рухнуло, заливая землю хлынувшей из шеи черной жижей, пузырящейся на холоде.
Оставшийся упырь, уже успевший целиком сожрать свою руку, встал и вновь двинулся за своей добычей, желая отведать молодой, свежей плоти. Каково было удивление незадачливого юноши, незнакомого с данным видом, когда он заметил, что у чудища по какой-то необъяснимой причине на месте недавно отрубленной конечности выросла новая — костлявая, когтистая, уже шевелящаяся.
— Это же просто невозможно, — не веря своим глазам, с ужасом в голосе промолвил он, попятившись.
Джон было шагнул навстречу и замахнулся для финального удара, но ногу сдавило стальное кольцо. Посмотрев вниз, он увидел, как мертвые пальцы впились в его кожаный ботинок, приводимые в действие еще подающим признаки жизни обезглавленным телом монстра. Парень дернулся и хотел было отсечь подлую руку, как вдруг получил хлесткий удар от стоящего впереди чудища. Его острые когти вспороли грудь сквозь плотный кожаный жилет и рубаху, оставляя огненные борозды — четыре глубокие раны от ключицы до живота. Кровь пропитала ткань, боль пронзила легкие, дыхание сбилось.
Юноша рухнул на землю, а в следующую секунду оказался в самой настоящей западне. Медленно шедший упырь навалился сверху — вонючий, тяжелый, как могила, весом в полцентнера гнили. Пустые глаза в сантиметрах от лица, пасть разинута — клыки в крови Уриха, слюна капает на щеку, воняя гнилью и серой. Тварь рванулась к горлу, чавкая в предвкушении, горячее дыхание обожгло кожу. Джон уперся руками в грудь упыря — скользкую, холодную кожу, покрытую язвами, — сдерживая натиск. Клыки клацнули в миллиметре от сонной артерии, слюна брызнула в глаза, жгучая, как кислота, разъедая кожу. «Не дам… Не стану жратвой!»
С рыком Джон сбросил с себя этого полуночного хищника — коленом в брюхо, тварь хрипнула, — и ловко встав на ноги, мечом в висок. Клинок вошел с хрустом, пробив его череп, впоследствии высвобождая потоки черной жижи, хлынувшей на волю, забрызгав сапоги. Худощавое бледное тело обмякло, а после недолго дергаясь в агонии, затихло окончательно. Парень отошел, хватая воздух, грудь горела, кровь текла ручьем по животу, пропитывая пояс. «Жив… Пока жив…» Переведя взгляд на тело второго монстра, он понял, что рука схватила его в предсмертных конвульсиях, не более — пальцы разжались.
На всякий случай юноша изрубил оба тела на куски — мясо, кости, кишки разлетелись по траве, лунный свет блестел на черной крови. Затем подошел к трагически погибшему Уриху: бедняга затих навек, над распоротым, как консервная банка, брюхом уже роились мухи, жужжа над теплом.
— Прости, что ничего не смог сделать, — сглотнув, процедил Джон, закрывая еще открытые глаза мужчины, в которых отпечатался непередаваемый ужас.
Осмотрев повозку и найдя в ней лопату — старую, с кривым черенком, — он начал копать яму возле дороги, рядом с небольшим деревцем — молодой березкой, шелестящей листвой. Спустя небольшой промежуток времени будущее пристанище было готово. Да, пускай могила получилась и не очень глубокая, как подобает, но все же хоть какая-то, лучше, чем падальщикам на ужин.
Уложив несчастный труп мужчины в яму, парень приступил закапывать изуродованное тело Уриха, ставшего ему за эти пару дней хорошим товарищем. Проводив возчика в последний, Джону ничего больше не оставалось, как продолжить свой путь пешком: одна из лошадей скрылась в неизвестном направлении, ускакала в лес от воплей, а вторая осталась лежать на съедение ночным тварям.
Молодой путник забрал из повозки заснувшего вечным сном возчика кошель и часть еды: вяленое мясо, лепешки, флягу воды. Нашел куски ткани — из ящика с товаром — и перевязав свои раны, побрел по ночной дороге пешком, озаряемый лишь зловещей луной. Его свежие раны ныли, кровь сочилась сквозь повязки, плечо и грудь пылали, каждый шаг отдавался болью, но ненависть к этому миру была сильнее боли — Темные, чудища, смерть.
— Прощай, Урих. Спасибо за все… — с грустью промолвил Джон, уходя прочь и растворяясь во тьме, шаги эхом отдавались в тишине, а луна следила за ним, как свидетель.
Глава III: "Лесная тварь"
“Все в жизни бывает в первый раз.”
Эпизод 1: Путеводная свеча20 Апреля. Глубоко за полночь. Где-то на лесной дороге…
Юноша шагал сквозь непроглядную тьму, озаряемую лишь изредка выходящей из-за рваных туч луной — бледным, холодным светом, что отбрасывал длинные, зловещие тени от стволов древних елей, тянущихся к небу, как когтистые лапы. Густой запах сырой земли, хвои и разложения витал в воздухе, смешиваясь с металлическим привкусом собственной крови на губах Джона — раны на плече и груди сочились, пропитывая повязки липкой теплотой. Он пережевывал в уме жуткие события: пожирающих Уриха упырей, их отрастающие с удивительной скоростью конечности, хлюпающие звуки разрываемой плоти. Перед глазами до сих пор плясали жуткие образы — серые морды с пустыми глазами, от которых мурашки бежали по спине, а их пронзительные вопли до сих пор эхом отдавались в ушах, заставляя то и дело оборачиваться, хватаясь за рукоять меча. И не зря, ведь впереди его поджидало новое испытание — еще более первобытное и яростное, чем встреченные ранее твари.
Пройдя версты две, его ноги уже ныли от усталости, а кровь из ран перестала течь. Неожиданно из лесной чащи, с хрустом ломающихся сучьев, прямо на грунтовую дорогу выбрело нечто омерзительное, нелепо напоминающее человека, если игнорировать голову. Глаза Джона расширились в ужасе, уставившись на силуэт в двадцати шагах: мускулистая фигура, покрытая спутанной серой шерстью, сгорбленная, с мощной, выдвинутой вперед челюстью, из которой капала густая слюна, блестящая в лунном свете. Руки — скорее лапы — заканчивались кривыми когтями длиной в палец, царапающими землю и оставляя за собой борозды. Руки парня судорожно задрожали, пальцы вцепились в рукоять ржавого меча, вынимая его без шума, медленно, чтобы не спровоцировать. Сердце колотилось, как барабан в груди, пот стекал по вискам, мешаясь с грязью и кровью, а дыхание вырывалось паром изо рта.
Ночное создание застыло посреди дороги, словно страж, ожидающий жертвы, — его тяжелое дыхание, хриплое и прерывистое, разносилось эхом, давя на психику Джона тяжелым прессом. Морда была сокрыта тенью, но силуэт выдавал: это что-то иное, первобытное, с мощной, выдвинутой пастью как у зверя. Сомнения терзали: напасть первым или затаиться? Уйдет ли оно или учует запах крови из ран? Но ожидание лопнуло, как гнилой плод: зверь резко повернул голову, и сердце Джона сжалось в ледяной кулак. Пылающие фиолетовые глаза — звериные, с вертикальными щелями зрачков — впились в него, изучая и прощупывая страх. Десять томительных секунд — слюна капала на землю с шипением, шерсть вставала дыбом, — и тварь напала.
Зверь взревел, издав низкий утробный рык, от которого задрожали листья на елях. Приготовив блестящие, как обсидиан, когти, он рванул вперед с нечеловеческой скоростью, что даже земля задрожала под его лапами. Густая слюна летела брызгами, воняя гнилью и кровью, а в разинутой пасти виднелись обнаженные ряды желтых острых клыков, длинных, как кинжалы. Джон успел лишь замахнуться мечом, но монстр так шустро налетел с разбегу, что сбил парня с ног. Обе сущности в мгновении ока оказались на земле, и Джон был явно в проигрышной ситуации: когти уже впивались в его плечи, медленно проникая глубже, к суставам, разрывая мышцы с хрустом. Теплая кровь добычи закапала на землю, а тварь зарычала от удовольствия, почуя кровь, страх, соленый пот и дрожь жертвы. Пир казался неизбежным: горячее дыхание обожгло щеку, клыки клацнули у горла, слюна стекла по шее. Но у этой твари было слабое место — плоть под ребрами, незащищенная шерстью.
Зверь оглушительно взревел после подлого удара в левый бок, полученного ничем иным, как острым кинжалом Томаса, вошедшим по самую рукоять. Черная кровь брызнула из открывшейся раны, пропитывая землю едким запахом. Хватка ослабла, и уловив этот единственный шанс, Джон столкнул тварь с себя, резво поднимаясь на ноги и игнорируя агонию в плечах — боль пульсировала, как раскаленные иглы. Чудище рухнуло, корчась от боли и закрывая лапами порез, но длилось это недолго. Через несколько мгновений оно ловко вскочило на лапы и яростно зарычав, вновь бросилось на парня. Но на этот раз, Джон успел схватить меч обеими руками, и твердо уперевшись в землю, встретить жуткого зверя.
Серые глаза Джона горели ненавистью, кровь сочилась из плеч, окрашивая землю под ним в багрово-коричневую жижу. Но в этот самый момент парень будто бы не чувствовал боли, все его внимание было сконцентрировано на жуткой неистовой твари, и сейчас он ждал от нее шага. Через мгновение, чудище уже летело на путника, который ловко выставил клинок своего меча, насаживая на лезвие покрытую шерстью тушу. Его острие пронзило грудь и пробив ребра с хрустом, вырвалось из спины с фонтаном темной крови. Черное пульсирующее сердце ночного демона лопнуло на кончике клинка. Монстр, словно не понимая, что произошло, дернулся в конвульсиях и через мгновение затих, сползая с клинка наземь. Напоследок, когти чудовища успели царапнуть бока Джона, оставив незначительные борозды на кожаном жилете.
Спустя несколько утомительных часов ходьбы…
Шагая по ночной дороге, окутанной непроглядной тьмой, израненный Джон заметил нечто необычное. Сквозь густой мрак, по левую сторону от дороги, виднелся какой-то тусклый огонек, будто бы зовущий путника к себе — дрожащий, желтый, как маяк в буре. Пройдя еще немного вперед, парень обнаружил развилку и ведущую от нее тропинку, практически незаметную невооруженным глазом. Парень решил, что стоит подойти поближе и выяснить природу этого огня. Как оказалось, он не прогадал…
В трехстах метрах от дороги стояла едва различимая в ночи деревня, окруженная высоким еловым лесом. Для парня, вымотанного ночной дорогой, это был прекрасный шанс. Поэтому он решил зайти в эту деревню, в надежде, что его кто-нибудь да впустит переночевать. Путник брел по тропинке на тот самый тусклый огонек. За метров сто до цели он понял, что свет исходит из окна одного из деревенских домов — единственный в спящей деревне, как путеводная звезда.
Через пару мгновений, Джон уже ступал по самой деревеньке. Он шагал по улице в направлении дома, который возможно спас ему жизнь. Тусклым огоньком оказалась горящая в окне свеча — единственная на всю деревню в столь поздний час. Приблизившись к дому, парень постучался в дверь — кулак глухо ударил по дубу. В доме раздался топот чьих-то ног, и через момент дверь отворилась с скрипом.
— Здравствуйте, — выдохнув, вежливо поздоровался Джон, еле стоя на ногах — колени дрожали, кровь стекала по рукаву.
Перед ним предстал здоровый мужик с мясистой рожей, короткой стрижкой и густой бородой рыжеватого оттенка, недовольно глядевший на незнакомца карими глазами, налитыми подозрением.
— Ну здорова. Чего среди ночи надо, а путник? — спросил грубоватым голосом хозяин дома, желая услышать внятный ответ, рука на косяке, как баррикада.
— Я ищу ночлег, чтобы переждать до рассвета, — ответил Джон, глядя в глаза собеседника, голос твердый, несмотря на слабость.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас глубоко за полночь? А до ближайшего поселения шесть часов пешком, в лучшем случае пять, — разъяснил мужик и, почесав свою густую бороду, заинтересованно спросил: — Так какого хрена ты здесь делаешь? Ночные прогулки любишь? Ты лунатик или самоубийца?
— Нет, — выдавил Джон, понимая, что ситуация странная. Парень уже не надеялся, что мужчина поможет ему, но все же решил рассказать о приключившемся с ним пару часов назад. — Я держал путь в сторону города, ехав на повозке, владелец которой согласился меня подбросить. Мы должны были остановиться в Горькой на ночлег, но она оказалась сожжена Темными. Из-за чего мы были вынуждены продолжить путь. Несколько часов назад на нас напали какие-то похожие на людей чудища, с жуткими когтями и серыми пустыми глазами, способные отращивать конечности, лошадь и возчика сожрали, а потом, спустя пару километров, я еще на какую-то тварь набрел — шерстяную, с фиолетовыми глазами.
— Во дела-то, — угрюмо буркнул хозяин дома, удивленно приподняв брови, а после с позитивной ноты продолжил: — Повезло тебе, парень, что жив остался! Ну ты и везучий, конечно! — выйдя на улицу, воскликнул он и хлопнул Джона по плечу. — Заходи, выспись, отдохни, — добродушно заключил хозяин дома, а затем, заметив кровоточащие раны, добавил: — И раны свои обработай, а то вдруг заражение начнется.
— Спасибо огромное, — улыбнувшись, поблагодарил Джон, заходя внутрь. — Я думал, что вы меня не впустите.
— Не за что, парень, должно же быть в мире хоть немного добра. Добро пожаловать в Окольную. Да, насчет тех серых тварей — так их Визгунами кличут, — поведал хозяин дома, захлопнув за собой и своим гостем дверь, после чего провел парня в маленькую комнатушку, являющуюся кладовой. — Можешь прилечь здесь, только не шуми, у меня дочь с женой спят, — вполголоса процедил мужик, после чего нахмурил свои густые брови и, почесывая кулак, предупредил: — Не дай бог разбудишь или чего недоброго сделаешь… я тебя убью. Понял?
— Угу, — обеспокоенный услышанным, кивнул парень, глядя на мужчину, попутно снимая со спины вещмешок и ножны.
— Да ладно, расслабься. Шучу я, — улыбнулся хозяин и пошел к столу, на котором горела та самая свеча, что Джон видел с улицы. Немного погодя тот вернулся к гостю и, подав ковш чистой воды, немного спиртного и тряпки, коротко сказал: — Держи, и это — меня Генрих звать.
— А меня Джон. Спасибо вам большое, — удивленный добротой, ответил парень, приняв помощь хозяина.
Мужик вновь удалился, а Джон принялся обрабатывать свои раны, полученные от лап чудовища — спирт жалил, как огонь, вода смывала кровь. Залатав себя, полуночный путник прилег головой на мешок с зерном, укутав себя разнообразными огрызками ткани. Немного поворочавшись, несмотря на неудобство, парень уснул крепким сном…
На утро…
Джон проснулся рано утром от звонкого детского голоса, пробивающегося сквозь тонкую стену из нестроганых досок. Солнечные лучики пробивались сквозь щели ставен, золотя пылинки в воздухе, пахнущем свежим хлебом и дымом очага. Там, за перегородкой, отец и дочка вели милый диалог — малышка явно была ранней пташкой. Она забавно лепетала, не выговаривая некоторые буквы, а нежный детский голосок журчал, как тихонький ручеек по камушкам.
— Папа, а что там за тятенька в комнате спит? — пропищала девочка, шаркая ножками.
— Ночью пришел, переночевать просился, — добродушно отозвался отец, голос грубый, но теплый, как у медведя с детенышем.
— А как его зовут? — поинтересовалась она.
— Звать его Джон, — ответил Генрих на вопрос любопытной дочки. — Ты мне лучше скажи, доча. Ты завтракать будешь?
— Тя!
— Кашу будешь? — заботливо поинтересовался отец.
— Овсяную?
— Овсяную, овсяную, — усмехнулся тот.
— Ура. Тогта конечно буту, — тихонько ответила малышка, а затем воскликнула: — Мама! Мама! Просыпайся! Пойдем кашу есть!
— Сейчас, дорогая, уже встаю, — сонно отозвался голос матери. — Доброе утро, милый, — нежно добавила она, обращаясь к своему мужу. — Ты опять всю ночь не спал?
— Доброе, любимая. Да, опять не спалось. Бессонница в край одолела. Эти ночи… зверье все воет за лесом, да все думаю о той осени, когда урожай пропал от заморозков.
Спустя несколько минут…
Джон присел на мешок, потирая ноющие плечи — раны от когтей лесных существ зудели под коркой запекшейся крови. Выйдя в горницу, он увидел картину уюта: за грубым столом, где посередине ночи горела та самая путеводная свеча, сидела кроха лет пяти, уплетавшая только приготовленную кашу. Светлые косички вились локонами, бело-голубое платьице с кружевным воротничком подчеркивало огромные голубые глазки, чистые, как лесное озеро. Аромат овсянки с медом и сушеными яблоками манил, урча в пустом желудке.
— Привет, — улыбнулся Джон, сердце таяло от этой невинности — напоминание о потерянном детстве в Чистой.
— Зтравствуйте! Меня Тана зовут, а вас? — прожевав пищу, тихо поздоровалась она, чуть дрожащим голоском, откладывая ложку и любопытно разглядывая гостя.
— Очень приятно, Тана, а меня зовут Джон.
— Тя нет, не Тана, а Тана! — поправила девочка, хмуря бровки, правда получилось у нее очень плохо.
— А, Дана? — догадался гость.
— Тя! — улыбнувшись, кивнула она и вновь, взяв в руку ложку, продолжила завтракать.
Из спальни вышли хозяин — здоровяк с рыжей бородой, глаза все те же карие, но теперь сонные — и жена: стройная женщина средних лет, с усталым лицом и теплой улыбкой, волосы собраны в пучок.
— Ну что, парень, выспался? — добродушно прогремел Генрих, усаживаясь за стол.
— Да, спасибо еще раз за доброту. У вас чудная дочурка, — кивнул Джон на малышку, которая помахала ложкой.
— Это точно, наша с женой гордость, самое дорогое в жизни, — подтвердил мужик, обнимая супругу за талию.
— Приятно было познакомиться. А теперь пора идти дальше, — улыбнулся Джон, закидывая вещмешок за спину.
— Ну с богом, гладкой дороги, — пожелал хозяин.
— Папа! — недовольно воскликнула Дана.
— Ах да, совсем забыл! — вставая из-за стола и подходя к небольшому сундучку, вспомнил он. — На вот, возьми в дорогу, и не благодари, — сунув кулек с лепешками, сушеным мясом и яблоками, добро произнес мужик. — Слишком много "спасибо" услышал, — засмеялся, жмя руку своего гостя.
На крыльце распрощались, и Джон зашагал прочь из деревни в сторону дороги. Его очень удивило гостеприимство местных, ему стало очень тепло на душе от осознания, что добрые люди есть везде. Вокруг же царил мир и покой, лес полный росы и птичьего щебета и прекрасная погода, отчего даже не верилось в то, что приключилось с ним этой ночью.
Эпизод 2: По грунтовой дороге20 Апреля. Полдень. Где-то на дороге…
