Тлен

Я теряюсь. В его взгляде нет ни капли понимания, что эти деньги сейчас для меня – как пощёчина, как гребучий ценник, что это оскорбление…

– Ну… если тебе нужны, то да… а я бы на них купил тележку. Большую. Знаешь большие есть, я тебе покажу, хочешь?

И тут до меня доходит, что не так… Твою дивизию!

– Да, конечно. Можно я оденусь? А потом покажешь. – как можно мягче проговариваю, стараюсь максимально аккуратно себя вести.

– Я тоже долго с тобой не могу, мне пойти надо. Я Тёму подменяю. Мне ещё ему помочь надо.

Да иди ты уже, Господи!

Но вместо этого, спрашиваю, пытаясь говорить с ним на одной волне:

– А зачем меня закрыли?

Парень хмурится, не хочет говорить, пытается придумать что-то. Думает пять, десять… пятнадцать секунд, а после широко, не совсем симметрично улыбается… Снова.

– Гриша наказал Тёму. Он тебя пропустил, а у нас такое нельзя.

– Почему?

Подносит палец к губам и оглянувшись влево-вправо, шепчет:

– Гриша большой босс. У него и пистолет есть и машина красивая, чёрная. Убить могут. Нам нельзя никого пускать.

Блядство…

– Ты красивая. – вдруг выдаёт.

Подвисаю.

У него резкая смена темы и настроения, и блять, я в ахуе. Только что – про убийства, пистолеты, наказания, а через секунду – «ты красивая».

– Спасибо, ты очень милый.

Улыбаюсь, но самой страшно до усрачки. Я понятия не имею, как себя вести с такими людьми, они меня пугают.

– Мне можно уйти? И это забрать? – киваю на деньги.

Он радостно кивает, но через секунду грустнеет.

– Может ещё останешься?

Я уссусь от страха сейчас.

– Мне к маме надо.

– Ну жалко… – говорит, растягивая слоги. – Я бы тоже к маме, но нельзя. Мне Тёме надо помочь.

Тяну губы в улыбке, вымученной на самом деле, но он не понимает. Этот парень несмотря на всё, ведёт себя куда как достойнее, чем все те мужики, что крутятся вокруг меня за последние сутки. Он странный, с психикой как у перекошенного дома, но при этом рядом с ним – честнее и безопаснее, чем все остальные.

Как итог, он, в смысле – Лёша, добродушно рассказывает, что мы не в доме, а в пристройке, что стены тут тоньше, зимой дует, зато «своя» комната у него есть. Как я тут оказалась, он не знает, а вот шмотки мои сам собирал. Этот момент с особой гордостью рассказывает. А ещё Лёша много-много говорит про Гришу и Тёма. Слова льются потоком:

какой Гриша хороший босс, если его не злить, Гриша берёт Тёму с собой, потому что Тёма умный, но есть ещё умный Тим, у Гриши «самый большой пистолет» и «тачка как в кино» … много он говорит. Лёша перескакивает с темы на тему, он то улыбается, то хмурится.

Язык не поворачивается спрашивать, кто такие эти люди. Я, блять, не хочу знать наверняка. Судя по домине, там какой-то пузатый урод… и с огромной долей вероятности, юзал он меня вполне себе радостно. Ублюдок.

Каждое уточнение – как минное поле. Хочется спросить:«А Гриша вчера здесь был? А Тёма где спал? А я что делала?»Но я сдерживаю себя… не знаю, что хуже… узнать, что он был один и кто он, либо то, что они меня тут всей сворой пользовали, пока я ныряла и выныривала. Внутри стянуто в тугой узел: один шаг в сторону и меня размотает. Любой лишний вопрос может сделать из меня «проблему», а проблемы здесь, судя по словам Лёшеньки… решают быстро.

Мне хочется скорее отсюда выбраться и всё. Просто уйти.

Господи, не знаю, как всё так получилось. У меня вчера мозг выключился! Кто-то подошёл, выдернул штекер и всё… Я помню Макса, помню девчонок, шампунь, смех, ор музыки, холод помню… А дальше – какими-то урывками, ссаными кусками! Коридор, руки, глаза эти чёрные, диван и тяжесть на мне…

Между воспоминаниями – провалы, чёрные дыры, в которые можно свалиться, если смотреть туда слишком долго.

Я в дерьме!

У меня нет трусов, телефона и ключей от дома… я не знаю, что случилось и что будет дальше. В голове крутится только: «как я сюда пришла» и «как теперь уйти без последствий». Ответа нет ни на первый, ни на второй вопрос. И не было бы, не заяви парень:

– Давай-давай, краси-и-ивая куколка, я поведу тебя Роме.

И он действительно повёл меня к этому самому Роме… Выйдя из пристройки огляделась, но видно было не так много, по сути, мы находились на огромном участке и там за домиком дом в несколько уровней, но мы идём не к нему, к воротам ведущим в лес.

Лёша тащит меня за руку, периодически оборачивается и что‑то бубнит себе под нос: что не успевает, что Гриша будет ругаться. Я выбираю самую безопасную тактику – киваю и улыбаюсь, когда он на меня смотрит, лишь бы не нервничал. Мало ли, вдруг у него перемкнёт и плакал котёночек…

Меня передают из рук в руки высокому, сутулому Роме. Мужик явно старше меня, лет на сто, блин. У него хреновый говор и вид тоже хреновый, но выбирать не приходится. У меня только одно желание – свалить отсюда как можно скорее.

Я настолько в жопе, что даже страшно.

Лёша остаётся у ворот и машет рукой на прощанье – слишком активно, по‑детски, с задором, блин… Всё это происходит на фоне того, как мы выезжаем в лес. И я не шучу: мы сворачиваем на узенькую дорогу в лесную, блять, чащу – сразу, как только ещё какой‑то мужик захлопывает за нами ворота.

Здрасти… просто, блин, здрасти!

Роман… как его там по батюшке – усмехается и выдаёт:

– Да не трясись Мальвинка, довезу тебя.

У Мальвины синие волосы – знаток, фигов.

Киваю, пытаясь выдавить из себя хоть что-то вроде благодарности, но слова лезут плохо. Всё-таки платье на голое тело, сапоги и кофта от добродушного Лёши совсем не располагают к свободе, чтоб вас…

До сих пор не поняла, что это за посёлок такой, из леса мы выехали на окраину города и уже оттуда, какими-то окольными путями, доехали до моего дома.

Знакомый проулок, облезлая детская площадка, мусорка у торца. Всю дорогу я думаю, что это какой-то ебанутый сон: ещё несколько минут назад я сидела в кафешке, весело пританцовывая, а сейчас выжатым лимоном прошу незнакомого бородача остановить у торца. Про кофту даже не заикаюсь. Надеюсь, этот странный мальчик простит воровство. Хотя, при всём желании, отдать я всё равно не смогу – поехать туда обратно у меня ни сил, ни желания, ни, блять, инстинкта самосохранения нет! До сих пор колошматит как не в себя.

Какой-то сюрреализм, клянусь.

До подъезда – бегом. Ноги трясутся, каблуки стучат по асфальту, отзываясь резкой болью в голове. Кофта мальчика Лёши на мне болтается; рукава длинные, но закрывают бледные кисти. Там синяки и вены проступили… пиздец радость.

Если ещё и мать спит… пиздец продолжится! Только уже в другом формате.

Хотя. Деньги, которые я зажимаю в кулаке, делают жизнь радостнее. Чуть-чуть. Будет на что телефон с курткой купить. Мои вещи едва-ли вернутся. Не стоит даже надеяться. Чёрт… жалко до безумия. Я эту куртку ждала месяц с Китая!

Смотрю на купюры – дали нормально… на несколько телефонов.

Хорошо, блять, оценили забредшую на огонёк девку.

Я же не дура, что-то всё-таки вспомнила и поняла: меня за шлюшку по вызову приняли, вот и оплатили… услуги. Это мерзко и кусает изнутри, но это всё уже случилось, а деньги… лучше с ними чем без них. Без них будет даже хуже.

И всё-таки противно…

Залетаю в подъезд – дверь хлопает, подгоняя мою голую задницу двигаться быстрее. У нас обычная пятиэтажка: облезлые стены, грязно‑белый потолок, граффити, чьи‑то матюки, воняет кошачьей мочой, сыростью и ещё какой‑то хернёй.

Здравствуй, сука, дом…

У меня есть желание откусить всем головы, особенно Каринке, которая уболтала поехать к этим придуркам. Мы знакомились с парнями и тусили вместе, но так чтобы сорваться и поехать… Пьяные дуры! Решила Яна устроить личную жизнь на тёпленьком… устроила, твою мать! Как выжила – чёрт его знает.

Дальше всё идёт по привычному сценарию: тарабаню в дверь примерно минут пятнадцать. Кулаком, локтем, ногами! Каждая секунда – вечность. Где-то сверху скрипит соседская дверь, кто-то выглядывает, тут же захлопывает. Зло выдыхаю. Этот кто-то уже заебал. Будь у меня попроще с болью в голове, я бы поднялась и послала в глубокую жопу, смотря в глаза. Настроение конкретно то самое!

Но я быстро забиваю на соседку, когда наша дверь приоткрывается, и на пороге появляется заспанная мать.

Ещё один подарочек…

Знакомый халат в мелкий цветочек, волосы паклей, опухшее лицо, под глазами мешки. Вывод однозначный – бухала.

При виде меня у родной матери дёргается глаз и губы начинают раздражённо подрагивать. Впрочем, через секунду из неё вылетает:

– О-о-ох, ты блять… явилась. Где ты шлялась! Проститутка!

М‑да… думаю, она бы и не поплакала, если что, сразу за бутылкой сгоняла и сидела, пускала мутную слезу. Чудо‑матушка.

И да…слово «проститутка» она выплёвывает с особым наслаждением, как будто сама придумала. Мать, в общем, любит меня приложить чем-то.

Отодвигаю её в сторону и прошмыгивая внутрь. Стараюсь не смотреть в сторону кухни, где снова пизда… но запах догоняет без предупреждения. Потом с этим разберусь, мне бы сейчас к себе…

С этими радостными мыслями, я забываю, что у меня замок, от которого нет ключа, потому что нет сумки.

Как назло всё, блять.

Я когда-то его сама поставила, чтобы избежать неожиданных вламываний. Ёбари бесконечные, подружки и прочая шваль. Блевать тянет. Но это мой дом – мой единственный дом. Из которого выход либо удачно замуж, либо на панель. Я сейчас где-то между.

Прислоняюсь лбом к двери. Мать за спиной орёт громче, а у меня впервые за сутки сердце дрожит и слёзы накатывают. Всё, что было до этого – как будто не со мной. Снаружи. А вот эта дверь и голос за спиной – реальность, от которой не убежишь. И это, сука, бесит!

– Я тебя спрашиваю, где ты была?!

Не реагирую, что естественно дико раздражает женщину рискнувшую родить от такого морального урода как мой папаша. Мать подходит ближе, дёргает за плечо в попытке развернуть.

Отмахиваюсь. Ещё её заспанных нотаций не хватало. Я и так задолбалась выслушивать от соседей за её пьянки.

«Опять твоя мамочка орала в три ночи. Мне на работу между прочим!».

«Яна, ты бы на мать повлияла уже».

«Из-за вас тараканы, вы там хоть иногда убирайтесь».

Каждый раз хочется сказать: идите вы нахер, повлияйте сами. Но я киваю, извиняюсь, улыбаюсь сквозь зубы, а потом прихожу домой и думаю, что снесла бы этот ебучий подъезд вместе со всеми! Заепали в самую доску!

Я ненавижу, когда она пьяная, потому что трезвая мать… она другая – тише, мягче, даже может приготовить нормальный суп и спросить, как у меня дела. А пьяная – это этот вот зверь в халате, с выпученными глазами, с матами на полподъезда, с «проституткой» в каждом втором предложении.

– Где была, я спрашиваю?! С тобой мать разговаривает! Шалашовка неблагодарная! Я тебя растила и кормила. А ты спиной ко мне?! – снова дёргает за плечо. – Вчера ввалилась, сука, часов во сколько, а? Или не ввалилась? Или ты вообще не ночевала дома? С кем трахалась, дрянь?!

О-о-о… прошлого хахаля забыть не может. Щас продолжится…

Грёбаный Толик радостно в уши лил как я на него прыгаю, а она ему поверила. Мужик долго не удержался рядом – нашёл себе даму поспокойнее видимо, а вот мать после его исчезновения всех собак на меня повесила.

Слова летят плевками. С учётом моего состояния я не могу долго продержаться – невозможно такое. Стискиваю зубы, лбом всё ещё упираясь в свою дверь. Моя кровать, мои шмотки, мои личные вещи – всё там. Там, за замком, мой маленький мирок, в котором нет ни Гриши, ни Ромы, ни Лёши. Но, сука, даже спрячься я в комнате – всё равно будет она! Чёртово проклятие.

Внутри гудит. У меня такое ощущение, что если я сейчас повернусь и посмотрю ей в глаза, то либо заору, либо расплачусь. А ни того, ни другого допускать нельзя. Я и так сутки на соплях держусь. Как не сдохла – не знаю.

– Отстань, –хрипло выдыхаю, даже не оборачиваясь. – Я спать хочу.

– Спать она хочет! – передразнивает мать, коверкая голос. – Ты глянь на себя, в зеркало! Вся растрёпанная, синяя, платье на жопе висит! Ты чё меня позоришь?!

Да иди ты… лесом.

Дверь надо открыть иначе спать негде…

Отталкиваюсь, иду к коробке у шкафа. В ней традиционный набор «рукастого человека»: отвёртки, пассатижи, гвозди, куски проволоки. Я не умею особо, но что-то базовое делать всё равно приходится. Мамины «друзья», кроме как выпить в тёплом месте – ничего не могут.

Вытаскиваю молоток, возвращаюсь к двери. Расфигачу цепь и войду. Завтра разберусь что с этим делать. Но мать, угомониться отказывается. Загораживает мне дорогу, упирая руки в боки.

– Отъебись, поняла?

Мать прищуривается. Мы не дерёмся, я думаю, что не смогу ударить – отпихнуть, когда она совсем в ноль, но ударить…

– Ах ты неблагодарная!

Обхожу.

До свидания!

Комплект стандартный: «Я тебя растила», «ты мне должна», «вот выросла и мать ни во что не ставишь!». Я этот текст знаю лучше любого школьного урока. В другой день, может, меня бы прорвало на ругань, но сегодня всё уже выжжено.

Сжимаю рукоятку молотка так, что костяшки белеют.

– Отвали, понимаешь или как?!

– На мать руку поднимать будешь?!

– Отойди!

Стоит упрямо на своём. Мы стоим друг напротив друга в узком коридоре. Сбоку облезлые обои, под ногами старый линолеум, кривой провод от лампочки… Она впервые за долгое время делает правильное движение: отступает. Не сильно, на полшага, но этого хватает, чтобы воздух между нами хоть чуть-чуть разрядился.

– Ой, блять… – бурчит, отворачиваясь. – С катушек слетела… ну и катись нахуй тогда…

Разворачиваюсь к замку и пока сдираю цепь, слушаю стучащий в висках пульс. Дверь поддаётся, пропуская меня внутрь. Захожу и тут же закрываюсь на щеколду.

Я потом поплакала – всё как полагается. Пожалела свою хрупкую девичью душу, поплевалась ядом и проклятиями в уродских мудаков и выдала себе разрешение забыть это всё. Вычеркнуть! Иначе… как в зеркало смотреть?

Твою мать… как?

Я знаю, если это не вычеркнуть и не вытащить куда‑то подальше, то что с этим делать? Ходить и носить на себе, как вторую кожу? Вспоминать и мучиться?

Нет… Я не хочу жить с этим!

В телевизоре всё красиво: пережила, стала сильнее, приняла себя, травма превратилась в опыт. А в жизни – ты просто стоишь в душевой, трясёшься и боишься к себе прикоснуться. Смотришь на синяки на запястьях и блевать хочется.

Я не хочу быть «девочкой, с которой это случилось». Не хочу это вспоминать! Не хочу, чтобы шептались. Про нас и так несёт из разных углов, если ещё и это будет…

И да, я понимаю, что это неправильно. Что где‑то там сидит правильный психолог и качает головой: «так нельзя, это вытеснение, это потом аукнется». Пусть качает. Пусть все знают, как «надо». Я сейчас не потяну «надо». Я тяну только «как‑нибудь» – и то на соплях, на собственных костях, блин!

А ещё, я точно знаю, что алкоголь так не влияет… точно не он. Меня повело, а он видел и удачно воспользовался ситуацией.

Грёбаные мужики, которые только и могут что бегать со своими стручками, которые вечно куда-то нужно пристроить. Уроды.

Надеюсь, меня ничем не наградили… лечиться ещё придётся. Вот будет радость, блять. С талончиками в поликлинику, с очередями, с врачами, которые смотрят на тебя так, будто ты сама виновата, что родилась в женской оболочке. Обожаю. Мечта просто.

На хрена я попёрлась загород… идиотка. Пошла бы домой и проблем на жопу не получила.

Глава 5

Во дворе цеха сквозняк. Дворик внутренний, и вроде как «для своих», но ветер тут… совсем не друг – находит щели, как начальство – твою жопу.

Стою, прижавшись спиной к кирпичной стене. Пальцы дрожат от холода, но пока не добью до конца, не сдвинусь с места. На ботинках – корка грязного снега, справа гудит, что-то скрежещет, падает, кто-то смеётся и одновременно матерится. Живая промышленная романтика, твою мать.

Затягиваюсь, пытаюсь попасть в лёгкие, чтобы замедлить внутренний галоп, но тело всё равно не слушается. Пепел падает на перчатку. Нервно стряхиваю, но пепел всё равно летит на меня.

Прекрасно, блин.

Прикрываю глаза, полностью выдыхая. Я устала думать, но не думать ещё хуже получается. Всё по кругу! Идёшь – думаешь, спишь – снится, отмахиваешься – липнет.

Мы не знали этого посёлка, не знали даже, сколько их там, понадеялись на чью‑то честность и, в общем, ни хера не знали! Макс весь вечер кругами бегал, а я уже мысленно расписала себе хорошую и безбедную жизнь. В итоге всё это обернулось одной сплошной задницей.

И с Кариной теперь в лоскуты. Мы поругались прямо тут, на работе, в понедельник. В меня полетела сумка, а следом подруга заорала:

– Ты охуела, да?! Ты нас бросила, стерва! Ты ваще понимаешь, что ты сделала?!

Стою, смотрю и не понимаю к чему такая реакция.

– Ты чё, упала?

Озираюсь по сторонам. В курилке народа тьма, все сразу притихли, прислушиваются позабыв о чём трындели. Шикардос просто. Приходится схватить Карину за локоть и оттащить за угол, чтобы нас тут не полоскали. Подружка может быть эксцентричной дурой, а я себя веду по-другому на работе.

– Совсем долбанулась? Ты чё, орёшь?! – наезжаю.

Отпихивает меня, глаза огромные, вся трясётся, буквально подпрыгивает на месте. Мне сейчас плевать на её характерец – у меня и уже может быть.

– Ты просто свалила! – орёт. – Мы тебя искали? Ты как крыса сбежала! – тыкает в меня пальцем.

– Хватит орать, – срываюсь на злое шипение. – Где я вас кинула? Ты башкой своей соображай, все слушают.

Карина с шумом выдыхает и, понизив голос, начинает вываливать на меня целое ведро претензий:

– Где ты была? Мы проснулись, а тебя нет. Я думала ты там где-то забурилась, а оказывается – свалила! Светка как дура по всему дому носится начала и орать во всю глотку. Я думала она ёбнулась, а ни тебя, ни Насти нет… – Карина глотает воздух. – В итоге эта дура побежала по дворам, как ебанутая. Я за ней! В тапках, блядь, по снегу! Эту ненормальную ещё хрен догонишь!

Ничего себе… Я утром чувствовала себя размазанной, а Светка глаза вытаращила и побежала. Впрочем, чему я удивляюсь, она с перепоя и не только такое может…

– Я нашлась, как видишь.

Карину передёргивает.

– Да что ты, блять! – выплёвывает. – Чё то ты не там нашлась, где надо было. Мы свои жопы на морозе протрусили, а потом менты приехали. – и взрывается окончательно. – Полиция, нахер! С сиреной, сука!

Хмурюсь, смотря на подругу. Полиция то тут при чём?

– Нас забрали, как малолеток каких‑то! – машет рукой в сторону улицы. – В машину пихнули и в отдел! Как шалав по вызову!

– Почему?

– Я ебу?! – огрызается, но всё-таки выдыхает и говорит более-менее нормально. – Спрашивали про этих придурков: что было, кто, сколько человек!

Твою мать… У меня есть ощущение, что пахнет жареным. Да что там пахнет – воняет уже. Карина вытаскивает сигарету из пачки, но та падет на землю, от чего подруга психует ещё больше – втаптывает её в мокрый асфальт и втягивает следующую.

– Они ещё подрались Эти… ихние, Славу задели чем‑то, я хрен знает чем, кто кого толкнул… Они сцепились! Бутылки, жрачка – всё нахрен полетело. – подруга прищуривается и окатив меня призрением выдаёт: – Сука ты, подружка.

Хмурюсь, ввинтить ей за оскорбление – единственное, что хочется по-настоящему, но прошло несколько дней, а меня до сих пор немного потряхивает. Как вспомню – так спазмом.

– И что они хотели? Просто спрашивали про пацанов?

Фыркает, чиркая зажигалкой.

– Опросили, записали, пальчики скатали и отправили. А я, между прочим, не стала говорить, что ты с нами была.

На спасибо не хватает сил, поэтому спрашиваю дальше:

– А Настя где?

– В пизде! – снова огрызается. – Понятия не имею! Мы со Светкой встали, а её нет и этих всех нет.

Так… уточнять, в каком состоянии они проснулись, не рискую. Мне, в общем, не особо хочется выяснять это дело. И особенно про себя говорить…

Карина добивает:

– Ты нас предала. Ты поняла? – тычет в меня пальцем. – Мне срать! Но ты взяла и съебалась, кинула нас как последняя крыса. Забирай свои шмотки и отъебись, подружка херова.

Морщусь, вспоминая по всем фронтам ужасный понедельник. Смену отстояла на морально волевых, ещё и Катя докопалась: «А вы чё поругались? А почему, а для чего?». Карина тогда разразилась последними матами и ушла, а я осталась стоять, чувствуя, как всё тело покрывается изморосью.

Скольжу взглядом по вывеске «ТекТекстиль», выпуская дым в серое небо.

Предала. Красивая такая ярлычка. Липкая… тошнотворная, если не сказать больше.

Я же не вылезла в окно и не уехала с первой попавшейся машиной, хихикая. О-о-о, нет! Меня понесло непонятно куда и зачем… сквозь сугробы, заре, блин, навстречу. Как я не уснула где-то там, до сих пор непонятно!

Карина, Светка, Настя, молодой пацан лапающий меня за все доступные, Слава с его зубодробящим взглядом, Костик, да тот же Макс… они грёбаные винтики в моей шатающейся вселенной. Не просто шатающей… уже откровенно разваливающейся!

Тушу окурок о край урны.

Никто не сказал: «Так, стоп, с Яной что‑то не то», никто не вызвал такси, не дотащил меня до двери, не остался рядом, никто, нахер! Они тусили дальше, а потом утром обнаружили, что меня нет. И это я их теперь «бросила»? Может слегка наоборот, не?

Может, я и правда свалила, но я, чёрт, совсем ни бом‑бом в тот момент была! Подружки хреновы – зажимались там с мужиками, а что со мной – к фигам. Между прочим, мы с восьмого класса дружим, в один колледж поступали, я ночевала у неё, когда дома через одно место шло… Пришли года, и дружба вылилась в какое-то дерьмо.

Я всё утро думала только о том, как бы дожить до своего подъезда. Так что, эта сказка про то, что я одна такая сука, а остальные – святые мученицы, уже не канает. Они тоже там были, тоже видели, как меня вырубает и никому, кроме меня самой, до меня толком не было дела. Хороши подружайки.

Под ногами противно снег хрустит, когда я смещаюсь ближе к углу, прячась от ветра. От моей куртки воняет табаком и машинным маслом. От той ночи уже не воняет – время делает своё, стирает запахи, оставляя только привкус.

Пришла тут, сорвалась на меня, родная душенька, блин.

Возвращаюсь в цех, безрадостно думая о том, что тут сжирается время. Буквально испаряется. Твою мать, тут можно жизнь положить… или утопить – кому как нравится.

Вешаю куртку, закатываю рукава, смотря вглубь помещения. Лента тянется, ткацкие агрегаты долбят ритм: писк, щёлк, тх-х-х и снова по кругу. Воздух сухой, тяжёлый, с примесью пыли от ткани.

Моё место – третий станок от окна. Пока иду по пути киваю кому‑то из девчонок. Они что‑то орут, но слова тонут в общем гуле, отдающим в мою голову набатом.

Господи, когда же это уже закончится.

– Чё ты, как привидение, Янь? – кричит Иришка с соседнего станка.

Машу рукой: мол, потом. Она закатывает глаза и возвращается к своим рычагам. Поболтать мне точно никуда не упёрлось.

Втыкаю сигнальную верёвку, проверяю нить. Руками делаю всё, что надо: подтянуть, прижать, включить. Станок оживает, трясётся, как старый автобус. Всё так сильно знакомо и вместе с тем… чужеродно до безумия. Тело работает само, голову к этому процессу почти не привлекаю. Голова занята другим. Сквозь бесячий гул, всплывают другие звуки: смех, дорога сквозь сугробы, холод, мурашки, высокий забор…