Утраченное вчера

Сердце сжалось от невыносимой боли. Я рванулась к ним, но солдат крепко держал меня. Слезы душили, но я мельком заметила, как отец покачал головой, его взгляд говорил: Не смей плакать.

Первой в колонну поставили семью с плачущим младенцем, затем подтолкнули моих родителей. Вокруг собралась толпа – соседи, прохожие. Среди них я увидела тетю Клаву, которая каждое утро здоровалась с нами, но сейчас она отвела взгляд. Их лица были полны любопытства и…равнодушия.

Меня захлестнула ярость, смешанная с ужасом. Ярость на этих людей, стоящих истуканами, и ужас от осознания собственной беспомощности. Почему они стоят, словно каменные изваяния? Почему никто не вступится? В голове промелькнула безумная мысль: броситься на них, вырвать оружие. Но тут же я осознала, что это будет конец. Конец для меня, для родителей, для всех, кто посмеет вмешаться. Нас же больше! Но со временем я поняла их. Они ничего не могли сделать. Ни защитить, ни отбить. Убьют одного немца – расстреляют десять мирных жителей. Единственное, что им оставалось – смотреть, как рушится моя жизнь, как уходит мое прошлое, как надежда превращается в пепел. И я вместе с ними – ничего не могла сделать.

Внезапный толчок в спину – меня грубо швырнули к моим родным. Я бросилась к ним, обняла их, но тут же получила сильный удар в плечо.

– В колонну! – заорал гестаповец.

Я не посмела ослушаться и встала рядом с Якобом, прощаясь с домом, с детством, со всем, что когда-то имело для меня значение.

В кузов грузовика нас запихнули, как сено. Довезли до здания, где до войны милиция располагалась. Теперь там, была, комендатура немецкая. Нас с братом в камеру, сырую да темную, словно в подвал какой. Стены облезлые, в каких-то пятнах нехороших. Нары – доска одна к стене прибита, и все. Приказали ждать, а чего – никто не сказал. Хоть бы воды дали… Господи, что же будет-то? За что нас? Забрали, как собак каких-то…

Вдруг слышу – мамин крик. Такой страшный, что аж в животе все похолодело. Слезы градом, а Якоб, братишка мой, маленький, руку мою гладит, утешает.

– Ты чего, Аза? Не реви, прорвемся. Мама сильная, она выдержит.

Как потом себя корила, что я, здоровая девка, испугалась, а он меня успокаивал. Вот ведь, малец совсем, а храбрее меня в сто раз. А я тут нюни распустила…

Долго крик ее слышался, мучительный, надрывный. А потом – бах! Выстрел.

– Якоб, маму убили? – шепчу, губы дрожат. Спрашивать-то некого больше. Брат только головой мотает, мол, нет, жива вроде.

– Может, ранили только, Аза? Не плачь, слышь?

И тут же снова мамин голос слышу, но уже не кричит, а плачет… тихо так, жалобно, словно молит о чем. Боже, помоги маме! Помоги нам всем выжить! За что нам все это?..

– Отпустите детей! Верните меня к ним! Не трогайте, изверги! – мамин крик, полный отчаяния и злобы, был последним, что я услышала.

Голос ее, словно птица подстреленная, умолк навсегда. И наступила тишина… такая, что в ней уже никогда не услышать ее доброго слова, не увидеть ласкового взгляда. И отца тоже… его сильных рук, его заботы. Все это – как сон теперь, как тень прошлого, которую не вернуть. Господи, что же будет? Неужели это конец? Якоб… надо его защитить, во что бы то ни стало.

Железная дверь с лязгом отворилась, и в камеру хлынул свет – холодный, как лед. В дверях – полицай, рожа кирпичом, в форме, а рядом – баба в белом халате. Видать, из докторов. Сразу видно – не к добру. Я Якоба к себе прижала, хотела хоть чуточку от беды заслонить. Только бы не забрали его… а он, глупыш, в ответ обнял крепче, будто сам защищает, словно сказать хотел – вместе мы, Аза, что бы ни случилось.

В этом объятии я чувствовала его страх, и свой собственный тоже. И еще – жгучее желание его защитить. Ведь он у меня какой… умный, шило в одном месте, смелый до чертиков. Всегда старался хорохориться, будто он тут главный, будто он меня от всего защитит. А сейчас… сейчас все иначе. Теперь я за него в ответе. Не дам никому его обидеть, не позволю нас разлучить. Якоб, мой маленький рыцарь… Я сделаю все, чтобы ты был в безопасности.

Женщина в белом махнула Якобу. Якоб вздрогнул, взгляд его метнулся ко мне, как будто спрашивая: “Что делать?”. Он вцепился в мою руку, пальчики сжали так, что аж костяшки побелели. Он стоял, не шелохнувшись, упрямо уставившись в пол, будто пытаясь сделать себя невидимым. Лицо его выражало смесь страха и решимости – он, наверное, понимал, что происходит, но не хотел отпускать мою руку. Не смей, Якоб… не ходи. Я не позволю.

– Свинья! – выплюнул офицер, глядя на Якоба. Слова его были холодные, как лед.

Подошел, схватил брата за руку – хватка, как клещами. Вырвал из моих рук, будто куклу сломанную. Крик мой застрял в горле, бился о стены. Офицер будто не слышал, не видел слез. Оторвал его от меня, словно от сердца кусок оторвал. Господи, за что? Неужели это конец? Якоб, Якоб… Прости меня!

Паника, мольба… А я ничего не могу сделать. Ручонки его тянутся ко мне, просят о помощи. А я… беспомощна. Прости меня, Якоб! Прости, что не смогла тебя защитить! Боже, помоги ему!

Вдруг – жгучая боль в щеке. Словно плеснули кипятком. Кровь по губе потекла, теплая, липкая. Но мне уже все равно. Вырвалась, кинулась к ним, а дверь захлопнулась прямо перед носом. Забрали его. Его глаза… Господи, эти глазенки, полные ужаса. Такой страх в них, что сердце оборвалось.

И вот… все. Нет больше надежды. Только темнота. Рухнула на пол, как подкошенная. И тут меня прорвало. Заголосила, как зверь раненый. Билась руками о пол, пока костяшки в кровь не разбила. Это я виновата! Это я не уберегла его! Господи, забери меня вместо него! Лицо в пол уткнула, и реву, реву… слезы градом, будто дождь по земле. И ничего больше не чувствую, только пустоту. Черную, страшную пустоту. Господи, прости меня! Прости за все!

Я свернулась клубком, как сухой лист на ветру. В сердце – ледяная дыра. Но где-то там, на самом дне, тлеет уголек надежды. Если их забрали – значит, и меня заберут. Значит, я их увижу… саму, Якоба… там больше не будет страшно. Там будет покой. Эта мысль не пугает, а успокаивает. Если сегодня – мой час, я готова.

Больше не боюсь. Страх, что жил во мне с самого начала войны, ушел. Как дух из мертвого тела. Осталась только пустота. И в этой пустоте нет места страху. Только усталость, тоска и тихая, безысходная грусть. Господи, за что? За что нам все это? Почему Ты допустил такое?

Внезапно, скрип двери – как выстрел. Я лежу на полу, как ежик свернувшийся. И вдруг… какое-то странное спокойствие. Вот и мой черед… Наконец-то все закончится. Напряжение уходит, тело расслабляется. Но нет ни ударов, ни ругани. Только легкое прикосновение. Чья-то рука легла на плечо. Я вздрогнула. Подняла голову… и сердце замерло.

Передо мной – он. Тот самый немец. Молодой, глаза голубые. Он… это же он отпустил меня тогда, в комендантский час… зачем? Почему? Смотрит… как-то странно. Ничего не пойму. Что у него на уме? Сначала спас, потом… потом все это. Забрал маму, Якоба. И меня тоже убьет, наверное. А сейчас стоит, гладит по плечу, будто жалеет. Будто прощения просит. Что это? Издевательство? Или… что ему от меня нужно? Господи, помоги мне понять!

Я поднялась, а ноги ватные какие-то, еле держат. Стараюсь виду не показать, что боюсь. Они, гады, этого только и ждут – чтоб мы перед ними дрожали, чтоб чувствовали свою власть. Могут, значит, нас, как мух давить, а мы слова сказать не смеем.

– Тебя, поди, по ошибке взяли? – спрашивает он. – Ты просто не вовремя подвернулась, – продолжает. – Мужика, которого забрали, и его семью взяли за то, что они партизанам помогали. Так их свои же и сдали.

Глаза закрыла, чтоб не стошнило. Слова у него – как кислота. В душу лезут и разъедают все.

– Арестуйте меня, – говорю, а голос дрожит. – Это моя семья! – не успела договорить – он мне рот ладонью зажал.

– Дура, уходи сейчас же, – шепчет злобно. – Сдохнуть хочешь? Тебя тут не было, я могу тебя вывести.

Не пойму ничего. Чего он добивается-то?

Смотрю на него, а лицо вроде знакомое. Вглядываюсь… глаза голубые, волосы светлые… где-то я его видела. Где?

– Владек Витовски – говорит он.

И будто током меня прошибло. Вспомнила! Детство… игры… дружба… наши семьи дружили, родители все шутили про нашу свадьбу. Потом семья Владека в Польшу переехала. Папка рассказывал, что его отца свои же и убили – за то, что он на немцев работал, евреев выдавал. А про самого Владека я ничего больше не слышала.

– Ты? Это ты? – слова в горле застряли, как ком. Не могу ничего сказать.

– А чего такого? – отвечает он, будто и нет ничего особенного. И добавляет: – Я в гестапо служу.

Словно обухом по голове ударили. Все рухнуло. Владек… друг… а теперь враг. Предатель.

– Пошли, я тебя выведу. За углом тебя семья Вуйцик ждет, – говорит он.

Услышав про Вуйциков, молча пошла за ним. Словно неживая.

Мы проходили мимо них… мимо палачей. Которые решают, кому жить, а кому умирать, словно играют в кости. Лица – как камень, злые и бесчувственные. Души, наверное, давно умерли. От них пахло потом, дешевой мазью и звериным страхом. Они мне казались чудовищами из страшной сказки – огромные, злые, с голосами, от которых стынет кровь. Господи, спаси и сохрани! Форма черная – саван. В голове гулко от шагов, лязга затворов и чужих, злых голосов на незнакомом языке. А вместо рук – оружие.

Каждый раз, когда нас останавливали, Владек говорил, что я – ошибка. Что меня взяли по недоразумению. Что я не имею никакого отношения к арестованным. Я хотела спросить: куда их везут? Что стало с моими родителями? А в ответ – грубый окрик и угроза. Я вздрогнула, а он сразу – прости, мол. Глаза у него полны боли. Словно он сам – заложник этой ситуации. Зачем он помогает мне? Что ему нужно? Или это просто игра?

Хочет помочь. Я должна быть благодарна. Но не могу. Не могу простить предательство. Он – предатель. На его совести – сотни загубленных жизней. Не отмыться ему от этой крови. Он – винтик в машине смерти. Машины, что давит и убивает всех, кто не угоден новому порядку.

Увидела Дмитрия и Натали – бросилась к ним, как к родным. Обняла, и слезы – рекой. Они тоже плачут. Дмитрий извиняется, а мне не за что его винить. Я благодарна ему за то, что он жив. Но мне так больно, что папа погиб, спасая его.

Он – жертва. Но папа… папа… он отдал свою жизнь за Дмитрия. За меня. Он всегда говорил, что самое главное – оставаться человеком. А мама… Она была его опорой. Они оба были моими героями. А Якоб… Якоб – мой ангел-хранитель. Мы часто смеялись над его неуклюжестью. Он всегда подбадривал меня. Он всегда будет со мной. В моем сердце. Даже если его больше нет...

Глава 2: Последний взгляд.

Я проснулась от суматохи Натали, которая, казалось, пыталась переделать все дела сразу.

– Аза, ну где же твой платок в горошек? Ты же знаешь, без него никуда! – причитала она, роясь в комоде.

То доставала из шкафа одно платье, то другое, прикладывая их к себе перед зеркалом и тут же отбрасывая в сторону. Казалось, она больше меня переживает за эту поездку.

Я разлепила глаза, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы с цветочками, ослепили меня. Пришлось зажмуриться, привыкая к свету, и только потом, постепенно, я смогла разглядеть комнату. За окном, сквозь щели в раме, доносился гул машин, приглушенные голоса прохожих и звяканье трамвая.

– Вставай, засоня, – проворковал Александр, нежно целуя меня в щеку. – Тебя Америка ждёт, а ты тут дрыхнешь. – Он подмигнул мне, стараясь казаться беззаботным, но я видела, как он сжимает губы, чтобы скрыть волнение. – Ты там смотри, на женихов американских не заглядывайся! А то я за тобой через океан приплыву/ – Его голос был спокойным, ровным, но в глазах я заметила легкую грусть.

Он всегда умел поднимать настроение одним своим присутствием, и за это я была ему бесконечно благодарна. Я знала, что ему будет не хватать меня, но он никогда не показывал этого, всегда поддерживал мои мечты. Он был в своей любимой клетчатой рубашке и старых брюках, немного вытянутых на коленях.

Сегодня был день, которого я ждала больше всего на свете, как манны небесной. День свободы, день начала новой жизни. В моих руках был волшебный билет, билет в другую реальность, в другой мир. Билет на пароход, который плыл прямиком в Манхэттен. Я достала его из-под подушки и долго разглядывала. Кусок картона с печатью и названием пароходной компании казался мне ключом к новой жизни. Сама бы я ни за что не смогла достать такой билет. Это казалось чем-то невозможным, несбыточной мечтой. Но Дмитрий постарался, использовал свои связи, уговорил кого-то, и вот теперь я еду. Отправят меня на попутном грузовом судне, что уже само по себе было большой удачей. Я чувствовала себя так, словно меня выпустили из клетки. Впервые за столько лет я могла свободно вздохнуть и подумать о будущем без страха и отчаяния. Хотелось кричать от радости, танцевать и обнимать весь мир.

Я быстро умылась, привела себя в порядок. Чемодан был уже собран, благодаря усилиям Натали. Она позаботилась обо всём, как для себя. Аккуратно сложила вещи, чтобы ничего не помялось в дороге, положила мои любимые духи, несколько фотографий и даже вышила крестиком небольшой оберег. Александр тоже не остался в стороне, он собрал мне на дорогу полноценный сухой паёк на несколько дней. Сухое молоко, компот в банках, сладкие и мясные пирожки, сало, хлеб – всего было в достатке.

Прощание на пристани было пропитано горькой сладостью, словно надрывный крик души. Марго и Филипп, Александр, Дмитрий и Натали – все окружили меня. Слезы катились по их щекам, как весенний дождь, омывающий землю. Натали и Марго что-то шептали, давали напутствия и советы: как не потеряться в большом городе, как выжить в чужой стране. Дмитрий молча курил свою любимую трубку, держа мой чемодан, словно пытался удержать меня от отъезда. А Александр просто крепко обнял меня, прижал к себе, согревая своим теплом и передавая частичку своей силы. Его объятия всегда дарили мне ощущение покоя и уверенности. Впереди меня ждала неизвестность. Боль расставания с этими людьми, ставшими мне семьей, сжимала сердце, но в то же время я чувствовала прилив сил и решимости. Впереди – новая жизнь, новые возможности.

– Пиши нам, прошу тебя, – прошептал Александр, его голос дрожал от сдерживаемых слёз. – Не забывай нас. Мы всегда будем ждать тебя. – В его глазах я увидела тревогу и нежность, словно отец, отпускающий свою дочь в дальнее плавание.

– И не зазнавайся, – тихо добавила Марго, – оставайся человеком, Аза. Не забывай, кто ты есть и откуда родом! – в её простых словах звучала вся её бесконечная любовь и забота. Она всегда была для меня мудрым советчиком и верным другом.

– Обязательно буду писать. И никогда вас не забуду, – сказала я, с трудом сдерживая рыдания. – Вы навсегда останетесь в моём сердце.

Пронзительный гудок парохода разорвал тишину прощания, словно выстрел. Это был сигнал к отплытию, сигнал к началу новой жизни. Пришло время прощаться. Я ещё раз обняла каждого из моих близких, чувствуя, как крепко они держат меня в своих сердцах. Дмитрий и Александр помогли донести мой тяжёлый чемодан до самой каюты. Их сильные руки уверенно несли груз моих надежд и ожиданий.

Я представляла себе что-то вроде старой баржи с проржавевшими бортами, а тут… целое плавучее городское поселение. Здесь было полно людей, шум, гам, словно на улицах Москвы в праздничный день. Отдельная каюта с кухней и столовой, где пассажиры могли перекусить. На палубе – лежаки, для того чтобы загорать под ласковым солнцем. И, представьте, отдельные жилые каюты, не для персонала, а именно для пассажиров!

– И это чудо техники доставит меня к брату? – с притворной наивностью спросила я, оглядываясь на роскошные каюты и суету вокруг.

Дмитрий лишь усмехнулся, глядя на мое удивление.

– Много людей уезжает в разные страны, вот они и приспособили корабли для более комфортных путешествий, – пояснил Александр.

Наконец, мы втроем попрощались. Тяжесть прощания давила на меня, словно камень в груди. Но в то же время я ощущала и легкий трепет – крылья надежды расправлялись за спиной. Я очень ждала встречи с братом, мне было интересно, знает ли он, что я жива? Я представляла себе его лицо, его глаза, и на губах невольно появлялась улыбка. Я знала, что встреча с ним изменит мою жизнь.

Паром отчалил от берега, и я почувствовала легкий толчок, словно меня подтолкнули в спину, отправляя в новую жизнь. Я отправлялась в путь, а мои провожающие, остались на берегу. Я смотрела, как они машут руками, утирают слезы, и я знала, что их любовь и поддержка всегда будут со мной. В трудные минуты я буду вспоминать их лица, их улыбки, их слова, и это придаст мне сил.

Я до сих пор помню, сколько бумаги ушло на моё путешествие. Анкеты на английском, справки из полиции, выписки о несудимости, подтверждение средств на счёте. Каждое «да» стоило денег – и немалых. Я заполняла бланки при свете керосиновой лампы, переводила тексты, дрожащими руками подписывала обязательства. Консульские сборы, плата за ускоренное рассмотрение… в какой‑то момент я думала, что никогда не соберу всё до конца. Но вот я здесь. По вечерам я разговариваю с попутчиками: у кого‑то брат в Бруклине, у кого‑то – мать в Квинсе. Мы все говорим мало, но понимаем друг друга без слов. Мы плывём домой.

Ветер трепал мои волосы, донося запахи реки, машинного масла и жареной рыбы. Над головой кричали чайки, споря из-за кусков хлеба, брошенных с палубы. Вдалеке, на горизонте, виднелись размытые очертания родного берега, постепенно исчезающие в дымке. Паром медленно набирал ход, унося меня все дальше от прошлого, навстречу неизведанному будущему. Я изредка выходила из своей каюты. В основном, чтобы сходить в туалет или ненадолго полюбоваться видом, который открывался за бортом – бескрайняя водная гладь и небо, сливающиеся в единое целое. Еды и воды, заботливо уложенных Александром, мне хватало сполна.

Наконец Манхэттен, желанный и долгожданный, распахнул свои объятия после утомительного путешествия. Сердце билось – чужая страна, другая культура, неизведанные горизонты манили и пугали одновременно.

Английский, немецкий, польский, французский – благодаря отцу я свободно говорила на этих языках. Даже во время путешествия я находила время читать книги на разных языках, словно поддерживая связь с миром, оставшимся позади. Пыталась углубиться и в китайский, но он, с его загадочными иероглифами, казался непреодолимой вершиной, и я пока отложила эту попытку. Отец, мой первый учитель, мечтал видеть меня переводчиком в своей бывшей компании, которую когда-то планировал передать мне. Его бизнес – перевод иностранных языков – был его страстью, а его желание передать ее мне – величайшим проявлением любви.

“Наша компания – это не просто бизнес, это миссия, – говорил отец. – «Мы помогаем людям, преодолевать языковой барьер, открываем им двери в новый мир. Это мостик между культурами. Мы рады каждому гостю, потому что каждый человек – это уникальная история, богатство опыта и ценный вклад в нашу общую жизнь”.

Несмотря на то, что переводчиком я так и не стала, любовь к языкам осталась, словно тихий огонь, тлеющий в глубине души. Даже после того, как нас с родителями разделили, я продолжала изучать их, чувствуя, что каждый новый словарь, каждая освоенная грамматика – это немая клятва отцу, обещание хранить его мечту в сердце. ‘Я должна доказать, что его надежды живы во мне’, – шептала я себе, глядя на огни Манхэттена, и несла их в мир.

Спускаясь с палубы парома, я впервые увидела Манхэттен во всей своей красе. Небоскребы, словно титаны, пронзали небо, а по улицам неслись сверкающие “Кадиллаки” и “Бьюики”, отражая в своих хромированных боках неоновые огни рекламных вывесок. Мужчины, словно сошедшие с обложки журнала “Esquire”, щеголяли в строгих серых костюмах, плащах и фетровых шляпах, а женщины, словно со страниц “Vogue”, дефилировали в обтягивающих платьях-карандашах и ярких бордовых плащах, с безупречно уложенными волнами волос, увенчанными кокетливыми шляпками и вуалями. Из открытых окон доносились звуки свинга и джаза – город жил в ритме музыки.

В руках я держала пожелтевший кусок московской газеты с фотографией брата и его товарищей. С робкой надеждой в глазах, я подходила к прохожим, стараясь не привлекать лишнего внимания.

– П-простите, – обратилась я к плотному мужчине в шляпе, который спешил по своим делам. – Вы случайно не видели этих ребят?

Мужчина бросил беглый взгляд на фотографию и нахмурился.

– Никогда не видел. Не могу говорить, опаздываю на встречу.

И, не дожидаясь ответа, скрылся в толпе.

Я подошла к пожилой даме, выгуливающей пуделя.

– Простите, мэм, – робко спросила я. – Может быть, вы что-нибудь знаете об этих… “Ангелах с улиц”?

Дама испуганно отшатнулась и прижала к себе собачку.

– Ангелы? Я не интересуюсь подобными вещами. Уходите, девочка, не морочьте мне голову!

Следующий прохожий, молодой парень в кожаной куртке и с зализанными назад волосами, остановился и внимательно изучил фотографию.

– “Ангелы с улиц”, говоришь? Не знаю таких, дорогуша. Никогда не слышал, хотя в этих краях всякое бывает. Но на всякий случай советую тебе держаться от них подальше. А то можешь огрести по полной, понимаешь? – Он подмигнул мне и пошел дальше, насвистывая какую-то мелодию.

Единственным маяком оставалось название группы – “Ангелы с улиц”, напечатанное крупным шрифтом на обрывке газеты. Ангелы с улиц… Странное название для тех, кто, по слухам, ворочает делами с мафией.

Витрины магазинов манили своими новинками – огромными телевизорами “Philco”. “Удобно”, – подумала я, заметив в одном из них знакомое название: “Ангелы с улиц”. Заинтригованная, я приблизилась, чтобы расслышать, о чем идет речь. На экране диктор с безупречной прической и широкой улыбкой сообщал: – Внимание, народ! Говорит банда “Ангелы с улиц”! Если у вас есть бабки и вы жируете, то лучше не попадайтесь нам на глаза. А тех, кому жрать нечего, ждем на Хьюстон-стрит, на Авеню А. Сегодня у нас акция – делимся награбленным добром: одеждой и едой. Всем нуждающимся – подходите, не стесняйтесь. “Ангелы” помогут!

Сердце учащенно забилось. Это шанс! Первый шаг был ясен: отправиться на Хьюстон-стрит и попытаться разыскать тех, кто может знать о брате.

Свернув с Шестой авеню, мимо витрин универмага “Корт”, я неожиданно очутилась на шумном рынке. Пирамиды румяных флоридских апельсинов, расставленные с безупречной геометрией, горы “Айдахо” – картофеля, выложенного словно драгоценные камни, и наливные помидоры “Бифштекс” – все это кричало о достатке, граничащем с расточительством. Эти яркие краски вызвали неожиданную горечь – в памяти всплыла тусклая картина нашего окупированного города, где даже прошлогодняя сухая корка хлеба была сокровищем, добытым с риском для жизни у местных крестьян.

Обойдя несколько прилавков, я заметила худощавого мужчину в старомодном твидовом пиджаке, продававшего свежие выпуски “Daily News” и “New York Mirror”.

– Добрый день, – поздоровалась я.

Продавец, окинул меня оценивающим взглядом, словно прикидывая, сколько с меня можно содрать. Он молча кивнул, его пальцы, пожелтевшие от бесконечных сигарет, нервно перебирали свежие выпуски журналов.

Я протянула ему свернутую газету, где была фотография парней “Ангелов с улиц”.

– Я ищу своего брата, Якоба. Мы потерялись во время войны, он был совсем ребенком. Ему сейчас должно быть около восемнадцати. Не знаете его случайно? Может, слышали об этой банде?