"Дело было в Дрездене". Серия "Созвездие незабудок"

- Он был ранен во время эвакуации оборудования. Был приказ – свернуть позицию. Но они попали под обстрел. Артему были уготованы долгие годы жизни, ведь ему предстояло исполнить волю последнего царя Всея Руси, Императора Всероссийского Петра Великого, но он прикрыл друга и принял удар на себя.

- Какого еще Петра? Что за чушь! Если бы Артем был ранен, Эля бы мне сообщила об этом!

- Она еще не знает. Это произошло несколько часов назад. Его душа еще теплится в теле только потому, что он пожертвовал собой ради Платова, и ваши ежедневные молитвы не дают ей угаснуть, но сила молитв при таком ранении может продлить жизнь только на три дня.

- Три дня?! А что потом? – из глаз Белки хлынули слезы.

Она больше не думала о том, что это розыгрыш ее бывшего. Фил никак не мог знать позывной напарника Артема. Его дали ему в честь легендарного Матвея Платова, который стал командовать полком уже в восемнадцать лет и которому было суждено стать атаманом всего Донского казачьего войска.

- Потом, к сожалению, его ждет смерть, если не совершить ритуал возвращения.

- Что еще за ритуал возвращения? Как его совершить? Что для этого нужно? – Белка взволнованно засыпала провидца вопросами.

- Для этого нужно найти родовой мирде-бурхн клана Синих Волков.

Девушка ахнула. Она слышала об этих оберегах от бабушки. Даже обычные мирде-бурхн – редкость, их не так-то просто достать, не говоря уже о каком-то особом родовом из клана Синих Волков. Мирде означал «бессмертный». В кочевой культуре, несмотря на то что он защищал хозяйство и семью, приносил удачу и благополучие, избавлял от страхов и бед, особенно важен оберег был именно для воинов. Сохранились предания о неуязвимости бойцов, носивших мирде, ведь для его обладателя в моменты смертельной опасности время и пространство вокруг него искажались, давая ему дополнительные секунды, чтобы избежать гибели. Во времена Первой и Второй мировых войн калмыцкие воины брали мирде с собой, веря в их чудодейственную силу. Только раньше они защищали от стрел и сабель, а в двадцать веке - от пуль. Белке вспомнились архивные записи времен Великой Отечественной войны о калмыцком солдате, который утверждал, что его спасает специальный оберег мирде-бурхн - с ним пули даже при выстреле с близкого расстояния пролетают мимо. Его однополчане однажды решили проверить: повесили оберег на козу, и действительно ни одна пуля ее не задела.

- Где же искать этот мирде бурхн Синих Волков? – спросила Белка у старца – заячи. Теперь она не сомневалась в том, что перед ней стоял именно он.

- На этот вопрос ответ знаешь только ты, - в его голосе звучали одновременно и сожаление, и слабая надежда. – Их семь, по числу синих волков в стае прародительницы Амуланги. Семь оберегов, утерянных во времени.

- Нужно найти аж целых семь оберегов?! – ахнула девушка.

- Тебе нужно отыскать самый главный родовой мирде бурхн. Его похитили люди из противоборствующего клана Киртя Гаха, чтобы лишить Синих Волков магической энергии и защиты. Ведь без главного оберега остальные шесть теряют силу.

- Киртя Гаха? Это же в переводе с калмыцкого значит - Белка нахмурилась, вспоминая знакомые слова. – Грязная Свинья, что ли?

- Она самая. Шестерки Владык Вечного Затмения. Они лишили Синих Волков магии, похитив и спрятав где-то в чужих краях главный родовой оберег. Найти его под силу лишь потомкам клана Синих Волков, и то не всем, а лишь Избранным. Это ты и Артем. Поэтому остаешься только ты.

- А где остальные обереги?

- Старейшина клана Синих Волков спрятал их в надежном месте. К счастью, сохранились записи, которые можно расшифровать и отыскать оставшиеся мирде бурхн, но это потом. Сейчас главное – сохранить жизнь Артему. Ему предстоит важная миссия. На кону – мир и будущее нашей Родины.

- В чем смысл этих мирде-бурхн? В чем их сила?

- Каждый из семи оберегов обладает своей силой. Но, как я уже сказал, для спасения Артема нужен главный мирде-бурхн, на его футляре - гравировка семи волчьих глаз, украшенных сапфирами. Именно он необходим для ритуала возвращения. Он призывает духов Семи Волков, которые выступят проводниками. Духи распечатают портал в прошлое, в тот миг, когда случилась трагедия с их потомком, и поглотят смертельное воздействие – аварию, взрыв, проклятие, удар сверхъестественного существа. Но Духи приходят лишь раз в столетие. Главный мирде-бурхн клана Синих Волков пропал в начале девятнадцатого века, так что есть шанс вызвать духов Волков и спасти Артема. Подумай хорошенько, где он может быть спрятан.

- Да где угодно! – воскликнула Белка с отчаянием. – Не я тут провидица!

- Твоя душа могла предчувствовать беду, зов волков мог направлять тебя. Что в последнее время притягивало твое внимание? Что-то необычное? Повторяющееся? – старец протянул ей книгу. – Нужно заклинание перемещения в прошлое, оно на странице девять.

Едва она коснулась обложки, как по пальцам пробежала странная вибрация.

Что ее притягивало в последнее время? Да ничего особенного, целыми днями Белка была поглощена заботами о кофейне. Неужели оберег может быть спрятан здесь? И ничего необычного не происходило. Разве что Фил начал написывать ей каждый день да бутылку вина прислал. Но не может же у него быть мирде бурхн? Или это знак, что оберег находится в Эстонии?

И тут ее осенило. Вчерашний день словно преследовал ее историями об одном и том же городе!

Подумав об этом, Белка открыла указанную страницу, и вдруг между строк обычного текста стали проявляться слова, написанные от руки. Буквы мерцали, складываясь в незнакомые выражения, а затем словно растворились, превращаясь в образы: дым, руины, почерневшие от огня фасады. В тот же миг воздух дрогнул, звуки улицы растворились, а солнечный свет стал гуще, янтарнее. Земля поплыла под ногами, смолкнувшие на мгновение звуки смешались в гул, запахло гарью, и вихрь света окутал Белку целиком. В этом сиянии она увидела мощеные улицы, разрушенные дома, людей в потрепанной одежде.

Девушка заморгала, чтобы избавиться от видения. Однако в этот момент солнце скрылось за тучами, веранда тоже исчезла, а вместо нее появилась булыжная мостовая, покрытая пеплом. Белка обнаружила себя посреди пустынной улицы с разбитыми витринами. На фонарном столбе висел плакат с гербом Третьего рейха. Вдалеке раздавались далекие раскаты канонады, звон колоколов и немецкая речь. На другой стороне улицы над обломками здания виднелась выцветшая афиша выставки в Дрезденской галерее. Ветер носил обрывки газет с датами: Май 1945.

* 21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

2.

За несколько дней до этого.

Промозглый прибалтийский ветер пробирал до самых костей. Санал Курдеев, угрюмый калмык сорока пяти лет, вышел из хостела и невольно поежился. Его лоб, изрезанный глубокими морщинами, прикрывала спутанная шевелюра с отчетливой проседью на висках. Утро выдалось неприветливым: воздух был пропитан сыростью и запахом гари, а низкое свинцовое небо, казалось, вотвот прольется холодным дождем.

Санал поглубже натянул на глаза сине-желтую панамку с надписью «Stand with Ukraine» - трофей, стащенный вчера вместе с пачкой печенья у словоохотливой пожилой дамы на митинге в поддержку украинских беженцев, сунул руки в карманы поношенного пиджака и зашагал по улице. Самая дешевая рижская забегаловка находилась в нескольких кварталах, путь до нее был неблизкий, но Санал предпочел идти пешком: лишний евро, сэкономленный на проезде, означал еще один день, прожитый без голода.

Улица встретила его унылой чередой фасадов: старинные дома с облупившейся лепниной, витрины с вывесками на чужом языке и мутные лужи, в которых тонули хмурые облака. Прохожие спешили мимо, зябко кутаясь в плащи и пряча лица от ветра. Санал шел медленно, не поднимая глаз, словно опасаясь случайного взгляда. Он здесь чужой. Совсем чужой.

Наконец, показалась вывеска - простая, без изысков, зато сулящая яичницу за полцены до одиннадцати утра. Санал толкнул тяжелую дверь: внутри пахло пережаренным маслом и кофе с привкусом безнадежности и застоявшейся тоски. За столиками, как и следовало ожидать, сидели такие же, как он: одинокие мужчины в потрепанной одежде с потухшими взглядами да пара женщин с изможденными, землистыми лицами. Санал опустился на стул у окна и заказал яичницу с кофе.

Официантка поставила перед ним тарелку: яичница бледная, края чуть подгорели, но в его нынешнем положении она казалась почти роскошью. Он ел медленно, растягивая каждый кусок. Отхлебнул растворимого кофе - горькой теплой бурды, отдающей пластиком и разочарованием, и невольно зажмурился. В памяти мгновенно ожил родной вкус настоящего чая - густой, наваристой калмыцкой джомбы с маслом и солью. Тот самый, что варила бабушка. Он вспомнил степь, кибитку, дымный аромат плиточного чая, смешанный с запахом горящего кизяка. Ему почудилось, будто он снова слышит тяжелое, мерное бульканье в чугунном котле. Тот первый глоток - обжигающий, маслянистый, обволакивающий - дарил силы на весь долгий день. Он почти ощутил на языке солоноватую глубину напитка, тепло, растекающееся по телу, и тихое, почти забытое чувство дома. Но сейчас на языке оставалась лишь пустота, а в руках - пластиковый стаканчик с кофейным суррогатом. Санал поставил его на стол, стараясь не замечать, как дрожат его пальцы.

В голове крутились мысли, тяжелые, как свинец:

Денег осталось на пару дней. Ну, максимум - на неделю, если совсем уж на всем экономить. И куда дальше? Остаются приюты для бездомных… Да там же яблоку негде упасть: очереди, холод, бесконечные унижения и борьба за местом под крышей.

Не такой жизни он искал, когда решился уехать из России. Тогда казалось: вот он, единственный шанс начать всё с чистого листа. Свобода, безопасность, возможность удачно устроиться. А теперь — Рига, прокуренный хостел с клопами, косые взгляды прохожих и липкий, неотступный страх остаться на улице.

Санал хмуро уставился в окно, за которым серые фасады рижских зданий сливалась с таким же серым небом. В голове, словно заезженная пластинка, снова и снова крутились недавние расчеты - те, что казались тогда такими логичными. Он ведь был свято уверен: после начала СВО всё рухнет. Санкции, изоляция, экономический коллапс - Россия не выстоит, а границы захлопнутся навсегда. «Вот тогдато, - думал он, - наступит время тех, кто успел уйти. Тех, кто оказался смелее и дальновиднее, кто не побоялся рискнуть».

А вышло… совсем иначе.

Он достал из кармана телефон и зашел в соцсети. С экрана на него смотрела совсем другая жизнь. Бадма с семьей — на пляже в Турции: загорелые, безмятежные, счастливые. Саглара, бывшая однокурсница, выложила фото новенькой машины, сияющей под ярким московским солнцем. Даже Алдар, вечно скуливший о безденежье, теперь выставлял напоказ новый быт: дизайнерский ремонт, холодный блеск мраморных полов, панорамные окна, за которыми угадывалась совсем другая, успешная жизнь.

Санал до боли сжал телефон. Там, в России, они живут на широкую ногу — летают в отпуска, обрастают имуществом, строят радужные бизнес-планы на годы вперед. А он здесь, в промозглой Риге, пересчитывает мелочь, переживая, хватит ли на завтрак, и с ужасом ловит себя на мысли о ночлежке. Ирония судьбы ударила под дых: он бежал от катастрофы, а в итоге оказался в самом ее эпицентре — одинокий, чужой, с вывернутыми карманами и осколками надежд. А те, кого он считал обреченными и заочно похоронил, даже и не заметили никакого краха.

Деньги от продажи квартиры и машины растаяли с пугающей скоростью. Сначала — уютные апартаменты с видом на канал, бесконечные порции кофе в модных кофейнях, поездки на такси по городу и импульсивные покупки, ставшие памятниками его глупости: дизайнерская куртка, набор дорогих ручек «для вдохновения», ботинки, которые так и не коснулись мостовой и были в итоге проданы за бесценок. Санал был убежден: его примут и окажут поддержку. Он ведь «человек принципа», борец, оппозиционер. Публично клеймил власть и декларировал свою позицию в соцсетях, открыто заявлял о поддержке Украины и о ненависти к Путлеру, ожидая признания, но его посты тонули в пустоте, собирая лишь дежурные лайки от таких же неприкаянных беглецов. Старые друзья отвернулись почти сразу: прежде чем заблокировать его, они щедро осыпали его матерными словами, пообещав переломать ноги, если он когда-нибудь вздумает вернуться в родные степи.

А ведь когда-то Рига виделась ему лишь временным причалом, перевалочным пунктом на пути к европейской мечте, где его – Санала – должны были встретить с распростертыми объятиями. В воображении он уже раздавал интервью европейским СМИ, с важным видом объясняя цивилизованному миру «всю правду» о стране-агрессоре с имперскими замашками, мелькал в эфирах прогрессивных подкастов и получал гранты за свою «бескомпромиссную позицию». Тогда ему казалось, что стоит только прикрепить к профилю ссылку на донаты, как деньги потекут рекой, обеспечивая ему жизнь, полную комфорта и значимости.

Реальность же оказалась куда прозаичнее и беспощаднее. За долгие месяцы на его счет капнуло лишь около двадцати евро – пожертвования от какой-то сердобольной тётушки из Канады да пары геев из Праги «на чашку кофе». Его видео, полные обличительного пафоса, набирали от силы пять просмотров. Скорее всего, один из них принадлежал ему самому, второй — автозапуску в ленте, а остальные были лишь случайным сбоем алгоритма. Санал обновлял статистику каждый час, потом — каждые пять минут, а затем просто замирал, вперившись в холодный экран, и с каждым разом всё отчетливее понимал: он не интересен никому. От слова вообще. Европа не ждала его с триумфом. Рига не стала трамплином — она обернулась тупиком, серым и равнодушным городом, где он остался один: без гроша, без плана и без той воображаемой аудитории, ради которой он затеял эту игру.

Санал тяжело вздохнул, и в груди отозвалась ноющая, застарелая обида – та, что никогда не утихала до конца, лишь притаившись в глубине души. А ведь всё могло сложиться иначе… Дед, седовласый хранитель традиций клана Киртя Гаха, в детстве часто гладил его по голове, нашептывая: «У тебя особый дар, внучок. Кровь наших великих предков течет в твоих жилах — с ней к тебе придут сила, богатство и власть. Все двери мира распахнутся перед тобой».

Санал вспоминал эти слова с горькой, выжженной изнутри усмешкой. Где оно, обещанное волшебство? Где богатство? Где эти распахнутые двери? Молодость пронеслась, и жизнь проходит, не оставив после себя ничего, кроме руин, липкого страха, поспешного бегства после объявления о частичной мобилизации и унизительной нищеты на чужбине.

«Старый дурак», - мысленно повторил Санал, вспоминая историю семьи. Деду-то как раз повезло: в годы войны он оказался по ту сторону фронта и сумел уйти с немцами в Германию. Там, вдали от родных степей, у него был реальный шанс начать счастливую жизнь с чистого листа. Но нет, черт его дернул по глупости вернуться домой в 1960х, добровольно запрягая себя обратно в ярмо, которое теперь, спустя полвека, окончательно раздавило его внука.

Санал снова вздохнул и отодвинул стаканчик с остатками остывшего кофе, от которого его уже воротило. Его взгляд невольно скользнул к окну: за мутным, залитым дождем стеклом тянулась серая улица, по которой, прячась под зонтами, уныло брели прохожие.

«А ведь всё могло быть иначе, - снова с пронзительной горечью подумал он. - Если бы дед тогда не совершил роковую ошибку, не вернулся в Союз… Останься он в Германии, как другие, - и жизнь потекла бы по иному руслу. Я бы родился там, в стране чистых мостовых, опрятных домиков и уютных пивных садов. Жил бы сейчас гденибудь в Мюнхене или Дюссельдорфе».

Он закрыл глаза, пытаясь дорисовать эту призрачную биографию: школа, университет, размеренная жизнь, в которой по выходным — не эта дешевая бурда, а настоящее немецкое пиво с плотной сливочной пенкой. Отпуск, проведенный на лазурном побережье Италии или Испании, роскошная машина, квартира в элитном квартале и, самое главное, та самая уверенность в завтрашнем дне, которой ему так не хватало в этом неуютном, чужом настоящем.

Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой, болезненной. Перед глазами невольно всплыли образы со старых немецких открыток, которые когдато показывал ему дед: мощеные улочки, приземистые фахверковые дома, дымящиеся кружки на грубых деревянных столах и звонкий смех над длинными скамьями. Теперь всё это казалось сказочным миром — параллельной реальностью, в которой Санал мог бы жить, если бы не роковое решение деда вернуться.

Стоило Саналу открыть новостную ленту, как внутри всё закипало от глухой, яростной злости. Перед глазами мелькали лица «избранных» - наследников тех, чьи руки были по локоть в крови.

Вот Блейк Умертвелли, внучка известного украинского «Мясника», некогда верно служившему Рейху, - теперь она глава британской разведки. В строгом костюме, с ледяным взглядом профессиональной ищейки, пожимает руки министрам. Рядом - Аннабелла, вчерашняя бронзовая призерка чемпионата Европы по прыжкам на батуте, а ныне - министр иностранных дел Германии, сияющая в объективы с видом человека, которому принадлежит этот мир. Олуф и Фриц, чьи деды носили мундиры вермахта, по очереди с высокого кресла канцлера вещают о «демократических ценностях» и «глобальной безопасности». Польский премьер – прямой потомок Труск, строившего концлагеря. А правнучка карателя Калла, истреблявшего эстонских евреев, - женщина с оскалом психопатки и, по едкому замечанию коллег, интеллектом ниже, чем у лесного грызуна, - теперь вершит дипломатию всего Евросоюза.

Санал до боли сжал кулаки. Он мог бы влиться в этот элитарный клуб «успешных потомков». Его бы ждала блестящая карьера в Брюсселе или Берлине, построенная на ненависти к России: важный пост, безупречный костюм, солидный счет в банке, статус, связи. Если бы только дед остался в Германии…

Старик не любил говорить о прошлом: даже мимолетные воспоминания были слишком опасны. Истину он открыл однажды, когда Санал уже учился в старших классах. В тот вечер они остались на ночевку в бескрайней степи, вдали от чужих ушей, и дед решился приоткрыть завесу тайны. Оказалось, что в годы войны он добровольно перешел на сторону немцев. Те ценили его не только за знание языков и умение читать степные тропы - они знали о его принадлежности к древнему клану Киртя Гаха и о той темной магии, что передавалась в их семье из поколения в поколение, верой и правдой служившей Владыкам Вечного Затмения.

«Адольф сам приходил ко мне, - шептал дед, нервно оглядываясь по сторонам, словно тени прошлого могли подслушать их разговор. - Он верил в тайные знания степных народов. Считал, что наша магия - это не пустые суеверия, а грозный инструмент, способный склонить чашу весов в его пользу».

Дед рассказывал, как немцы искали у него ответы на вопросы, неподвластные их логике: просили толковать знаки небес и земли. Он читал расположение звезд в ночь перед операцией, следил за полетом птиц над полем боя, всматривался в причудливые узоры трещин на иссохшей степной почве. Однажды дед направил вражеский отряд по ложному следу через чтение примет - он просто правильно расшифровал природные знаки, доступные лишь посвященному из рода Киртя Гаха. В другой раз дед спас их от верной гибели, почуяв засаду в тревожном дрожании пламени свечи и внезапном порыве ветра, вдруг сменившем направление у оврага.

За это дед пользовался привилегиями: получал лучший паек, жил в отдельной палатке и мог свободно перемещаться в ближнем тылу. Немцы относились к нему с суеверным почтением - не как к рядовому пособнику, а как к мудрецу, советнику и хранителю архаичных знаний. «Ты видишь то, что скрыто от глаз других, - говорили они. - Твой дар ценнее любого разведчика».

Однако мечте деда объединить под своей властью все калмыцкие земли, как было обещано его покровителями, не суждено было сбыться: на его пути встал клан Синих Волков.

Дед сидел у костра, задумчиво вороша угли длинной веткой. Пламя вздрагивало, отбрасывая на стены палатки рваные, пляшущие тени, и в этом хаотичном танце Саналу на миг почудились призрачные силуэты всадников — далеких, полузабытых воинов. Дед поднял глаза, и его взгляд, обычно цепкий и властный, сейчас казался потускневшим, словно подернутым пеплом прожитых лет.

- Эх, Санал, - выдохнул он, и в этом звуке слышалось бремя столетий. - Сколько веков наш род Киртя Гаха хранил священные знаки, передавая силу от отца к сыну, оберегая заветы великой степи… И столько же веков нам не дают покоя они - проклятые Синие Волки.

Он надолго умолк, словно взвешивая каждое слово на незримых весах.

- Почему Синие Волки? У них что, и вправду волки были синего цвета? - спросил Санал, скептически поджав губы. Про себя он подумал, что старик совсем выжил из ума, раз надеется, что он купится на эти небылицы.

Дед поднял глаза к небу - взгляд его, казалось, налился тяжестью прожитых лет. Он сложил ладони чашечкой, будто бережно удерживал в них невидимую силу, и тихо, почти шепотом, произнес:

- Были. И называли их так не только из-за цвета боевых знамен или холодного отсвета клинков на рассвете. Они были «синими», ибо им покровительствовали сами небеса. Их путь лежал под неусыпным взором Дракона Лу.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в густеющем воздухе, и продолжил, не заметив ухмылки внука:

- Древние знали: синий - это цвет неба, цвет вечности, цвет высшей воли, разлитой в зените. Воины Синих Волков верили, что сам Дракон Лу, хранитель небесных троп, ведет их. Его дыхание - это ветер, что шепчет им верное направление. Его глаза - это звезды, что указывают им путь. Его чешуя - это облака, что скрывают их от глаз врагов.

Дед плавно повел рукой, очерчивая в воздухе древний, почти забытый образ:

- Перед битвой они наносили на лбы синие знаки - мазки густой лазури. Это не была просто краска, Санал. Это был священный обряд: капля неба на коже, чтобы воин стал частью небесного замысла. Они верили, что в этот миг Дракон Лу вдыхает в них свою мощь: скорость ветра, зоркость орла и неумолимость небесной грозы.

Дед подался вперед, и его голос упал до глухого, вибрирующего шепота:

- А еще поговаривали, что в полнолуние, когда небо наливается густой синевой, вожак стаи обретает способность слышать голос Дракона. Не словами - нет. В гуле ветра, в треске костра, в тоскливом вое живых волков. В те мгновения он знал всё: куда повернуть, где нанести удар, когда отступить. Потому они и внушали такой ужас - это были не просто опасные воины, а живые проводники небесной воли. Синие Волки гордились своим покровителем, и гордость эта была их броней.

Дед выпрямился, и в его взгляде вновь проступила былая твердость. Он бросил в очаг щепотку сухих трав. Дым взметнулся ровным столбом, на краткий миг сложившись в очертания чего-то исполинского, крылатого, в дымке сизо-синих теней, а затем без следа растворился в ночном воздухе.

- А у нас? - тихо спросил Санал. - У нас есть покровитель?

- А ты думаешь, внук, что лишь Синие Волки умели заручаться поддержкой высших сил? - Старик усмехнулся, и голос его внезапно зазвучал по-иному - весомо, почти ритуально. - У нашего клана, Киртя Гаха, тоже есть покровители. Только не в небесах, не среди звезд или переменчивых ветров. Они приходят из-под земли. Из самого Подземелья.

Он понизил голос еще сильнее, словно опасаясь, что сам ветер может подслушать его слова:

- Они не явятся в ослепительном сиянии, не заговорят громогласным эхом. Их зов слышится в глухом биении сердца, в скрипе столетних корней, в терпком запахе влажной глины после грозы. Древние духи Подземелья - хранители глубин, стражи забытых троп, те, кто помнит времена до прихода первых людей. Они не даруют легкой силы, подобно Дракону Лу. Нет. Их дар — иное. Это упорство, цепкость, умение устоять там, где другие обратятся в прах. Умение держаться за жизнь, даже когда весь мир ополчился против тебя. Как тогда, в сорок пятом…

Дед наклонился ближе, и в полумраке его глаза блеснули странным, недобрым светом:

- Когда наши предки приняли прозвище «Грязные Свиньи», они не унижались. Они принимали силу. Запомни, Санал: грязь - это не позор. Это сама земля, плодородная и живая, та, что питает корни и дает опору под ногами. Свинья роет, она чует то, что скрыто от чужих глаз, находит спрятанное, не боится испачкаться. Так и мы: мы не ищем легкой славы, которую разносит ветер. Мы копаем вглубь. Мы знаем, что истинная мощь всегда таится в темноте, скрыта внизу, там, куда не проникает солнечный свет.