Совершенный мороз

— Подай волку, — отобрала у Олега козлиную маску Проводница и начала тщательно её изучать.

Не повредилась ли где? Цела ли? Все ли шерстинки на месте? Даже, бубня себе под нос, начала их пересчитывать.

Олег присел рядом с волчонком, достал пирог, затем откинул саван. Нечистые за его спиной отпрянули как по команде. Оторвав небольшой кусок, он запихнул его в пасть и оглянулся. Проводница, оторвавшись от проверки своей драгоценной маски, кивнула.

Вдруг шерсть у волка запушилась! Саван отлетел в дальний угол комнаты. Огонь в печке разыгрался! На потолке заплясали его тени, засияли, будто звёзды на небе. Вся тьма убралась прочь. Зашипели проклятые вещи, вот-вот полопаются!

— Прячьтесь! — приказала Проводница, и духи разбежались.

Сама она прикрыла собой зеркало.

Волк же открыл глаза, и всю избу озарил ослепительный свет.

Глава 11

Ефим лежал на спине и смотрел на небо. Глаза кололо от восходящего солнца. В дневное время он должен скрываться в наполненных густой тенью переулках или подвалах. Но сегодня плевать. Сегодня всё равно. Раз дороги к «своим» нет, можно и сгореть в лучах живого света. Ощутив запретное тепло, хоть на секунду вспомнить о том, каково это — быть человеком.

Он закрыл глаза и хмыкнул.

Почему он так стремился к своим предкам, сказать на самом деле сложно. Ефим ходил от поселения к поселению с детства, когда был мальчишкой, способным не согнувшись пройти под столом. Он не боялся путешествовать один. Беды обходили его стороной.

— Чего умеешь? — кричали жители посёлка, заприметив его на пыльной дороге.

Они уже знали, что мальчик пришедший из ниоткуда, снова уйдёт в никуда. Они придавали ему разные смыслы. Одни видели обычного сироту, которого рано или поздно настигнет смерть. И хорошо, если будет она без мучений.

Другие верили, что он паломник, мудрец, обернувшийся юнцом, чтобы выведывать внутреннюю суть людей. Если сделаешь ему добро, оно вернётся тебе в трёхкратном размере. Если же зло, то неприятности будут следовать за тобой, пока не искупишь вину. Этот вид верователей особо нравился Ефиму. Чтобы уважить «мудреца», они всячески заботились о нём, даже иногда давали горбушку хлеба просто так. Всегда в таких поселениях был приют и еда, и всегда их приходилось покидать быстрее обычного. Задержишься чуть дольше — и местные догадаются, что никакой праведной силы у тебя нет. Рассердятся и в лучшем случае выгонят с кулаками, в худшем, обвинят самозванцем да и проткнут вилами.

Несмотря на опасность разоблачения, Ефим бы сейчас с радостью вернулся к тому мальчишке, который развалился в сарае на сене и смотрит на то, как поднимается солнце. Кричат петухи, и он знает, что как только встанет, должен будет пойти прочь. Но пока он лежит и наслаждается покоем. Не что его не тяготит и не о чем ему печалиться.

Был и третий вид людей. Попадались деревни, где в мальчике, одиноко шатавшемся по миру и здоровом, без единого шрама и поломанного зуба, подозревали нечистую силу.

В этих местах ничего не перепадало. Распознав в нём чёрта или посланника какой-нибудь нежити, Ефима гнали прочь, кидая в след угрозы, комки сухой грязи или, того хуже, камни. Обычно он уворачивался, но однажды камень угодил ему прямо в затылок. Меткий мужик радовался своему попаданию, а у Ефима искры из глаз посыпали. Голова потом болела ещё день.

Почему он бродил один, он и сам точно сказать не мог. Родители, если он правильно помнил, не сидели на одном месте, ходили по святым местам, искали чистоты души. И он с ними. Когда же их не стало, он продолжил бродяжничать, потому что иной жизни не знал и не понимал.

— Если хочешь, можешь остаться у нас, — сказала как-то одна семейная чета.

Они жили в деревне, где в его появлении не видели ни святости, ни проклятья. Хотя именно эти двое всем существом уверовали, что Ефим послан небесами. Как в самых древних сказках, у бездетных супругов мистическим образом появилось дитя.

Ефим согласился, но в душе затесалось сомнение и чувство, сродни страху. Казалось, что он свернул с пути, который был ему предначертан.

Все соседи отговаривали его новоиспечённых родителей.

— Да подумай головой-то! — говорили отцу. — Разве ж обычный ребёнок выживет в странствиях? Один-то? Без присмотра? Без защиты? Пускай поживёт сколько нужно, но зачем рисковать? Зачем насовсем забирать?

— Дитё как дитё! — отвечал тот.

— Не спроста он один! Не спроста его даже разбойники не трогают! Судьба у него такая! Нельзя её менять! Хорошо, если только его жизнь погубишь! Помяни моё слово! Ох, принесёт он несчастий!

Так и случилось. В год, когда Ефим не ушёл, а остался и решил жить на одном месте да есть из одной миски, на деревню напал мор.

Он просидел у кровати, где лежали почившие от страшной болезни родители, не одни сутки и ждал. Чего ждал, он сам не знал. Мир тогда посерел и замер. Ефим и сам посчитал, что помер. Однако в одно утро лучи солнца попали на его кожу и вместо того, чтобы сжечь его, как непокорную нечисть, одарили теплом. Тем самым, по которому он сейчас скучал. Тем самым, которое хотел испытать снова. Но не суждено.

Тогда Ефим нашёл в себе сил встать и похоронить всех по обычаю. Он провёл обряды прощания и упокоения, а затем покинул деревню и больше никогда не становился частью чего-то. Тепла солнца было достаточно.

Минул не один год, прежде чем Ефим повстречался с треклятой Пургой. До того времени, пока шёл своей дорогой и никому пути не переходил, жил он мирную и спокойную жизнь скитальца. Чем взрослее он становился, тем меньше доброты к нему проявляли. Иногда он не мог найти ночлега или не ел по нескольку дней.

Бывали случаи, когда он сделал работу, которую ему наказали за кусок хлеба да крынку молока, а его прогоняли, так ничего и не дав. Тогда Ефим начинал злиться, но вспоминал утро в той деревне, забранной мором, и утихал.

Для него зимние ночи ничем не отличались от летних, потому, услышав предостережение одной старухи не идти в мороз, лишь усмехнулся.

— Тебе ли не всё равно, старая? — упрекнул муж и тише, почти на самое ухо, шепнул ей: — Если останется, придётся и утром его угощать. Гостя голодным отпускать, себя на беду обрекать.

— Да я сама что ли? — заворчала та. — За печкой вон целый день кто-то кряхтит, не слышал? — она покосилась на Ефима. — Отпустим сейчас, духу не угодим.

Ефим остаться не согласился. Если суждено помереть от мороза, ничего не попишешь. Так он рассудил, попрощался с хозяевами и ушёл в темноту.

Он помнил холод и помнил острые когти Пурги. Вой и смех разносились то над ним, то где-то вдалеке. А затем будто в сон впал. Когда вернулось сознание, была зима, да не та. Это он сразу почуял. Он стоял посреди метелицы, а перед ним лежал промёрзший до косточек человек.

И Ефим рванул без оглядки. Не сразу задумался, откуда в нём столько прыткость. Ведь казалось, он только-только так же, как и тот бедолага, коченел под забором. Он услышал крик петухов, хотя нигде поблизости поселений не было, а затем первый луч солнца полоснул его по лицу, и кожа зашипела, задымилась.

Ефим спрятался в лесной чаще и до вечера просидел под корнями дерева. В голове никак не укладывалось, что с ним произошло. Несколько раз протягивал он непокрытую руку к свету, и столько же раз он её отдёргивал назад, получив ожог.

Неужто действительно умер? Если и так, невелико горе. Но разве не должен он оказаться на том свете? Любом? Каком угодно? Разве пробродив при жизни в одиночестве, не должен он был встретиться после смерти со своей семьёй?

Осознав, что ныне он неупокоенный мертвец, Ефим обезумел. Он кричал и винил свою судьбу, проклинал всякого, кого вспоминал. В лесу стоял такой вой, что даже люди, живущие в отдалённых деревнях, услышали. Там Ефим стал самой настоящей байкой.

Смирения не пришло и после того, как он проклял всех и вся. Обида прожгла его насквозь, сильнее солнца. С этого момента он не желал сдаваться на милость своей недоли и искал только один путь. Тот, который сам для себя выбрал.

Сейчас он лежал в сугробе, ни на шаг не подобравшись к своей цели. Тем не менее Ефим был доволен. Он был спокоен, и он был счастлив. Разве есть что-то лучше, чем смотреть на рассвет без страха?

Нет той тяжести на сердце от страшного открытия, от понимания, что творил во времена, когда человеческое затерялось в ужасе новой реальности. Нет той вины, что вынуждала опускать взгляд, чтобы не смотреть в глаза. Нет того жгучего желания изменить всего одно своё решение, всего один шаг. Всего один? Неужели он просил так много?

Поговаривали, что в те зимы, когда Ефим был в услужении холодов, замерзало необыкновенно много людей. И никто не мог объяснить, в чём была проблема. Одно дело, если у людей не было крова или кровь их давно превратилась в спирт, ведущий прямо в лапы нечисти, и совсем другое — если замерзали люди уважаемые, рациональные, в домах которых печка топилась ко времени.

Ефиму точного числа загубленных им душ никто не говорил. Да и кто их считал? Но он до сих пор был уверен, что спас от холодов меньше людей, чем тогда отдал зиме. Возможно, те стоны в ветрах исходят от них. В таком случае, становилось до удушья жаль: они разум, в отличие от него, вернуть не сумели.

Ефим выкашлял горечь прошлого и расхохотался. Чего уж теперь!

Ах, как Пурга устремилась прочь, когда получила чуточку того тепла, которое когда-то грело Ефима! И её тоже стало немного жаль. Она никогда его, этого тепла, не почувствует так, как он.

Ловко волчонок ворвался через вихри метели. Снежинки липли на шерсть, превращались в тяжёлый панцирь, мешали движению. Слаб он, но всё равно примчался.

И Ефим был рад. Искренне, ярко. Он не надеялся, не ждал. Однако зверь показался, и Ефим был… рад. Когда свечка в черепе погасла и Пурга накинулась с особой изощрённостью, прокалывая холодом насквозь, единственное, о чём он думал: получилось ли спасти волчонка? Они ведь за этим шли, за возвращением солнца.

Он бежал, из-под лап летели комья мокрого снега. Он рвал на куски ночь. Так и должно быть. Темнота должна уступить место свету, чтобы потом, в положенный час, вернуться. Хаос, может, и хорош в других мирах, но точно не в этом. Здесь он погубит.

Кого бы и чего бы это ни стоило, Солнце должно подняться.