Такси до отчего дома. Роман о семье, помощи и невозможности спасения

А мы уезжаем. Двери хлопают – дождь остался с Колей.

Холодает. Возле дома фара газели режет двор жёлтым клином. Газель дребезжит упруго, словно вся заряжена работой. В кузове – десяток тяжёлых ОСП панелей: сейчас без них не построить ни стену, ни крышу, ни жизни.

Я выхожу на крыльцо, собираюсь помогать разгружать, чтобы и не быть лишним, и как-то занять тело, голову.

– Ну что, подвинься, – спокойно кидает мне Вова, цепко разбираясь с бортом, будто вторая рука у него проросла из косточки.

Я хватаю первую панель – широкую, неудобную, пальцы скользят по шершавой поверхности. Панель гнётся, надо брать не так, но моего опыта не хватает. Где уцепиться? За что поддеть, чтобы не рассыпать всё?

Вова смотрит, улыбается – не раздражённо, а по-доброму, как взрослый учит сына молча завязывать шнурки.

– Сразу видно, что городской парень, – произносит он, не обидно, а так, по-настоящему жизненно.

Засмеялся, поддёрнул панель за меня, одной рукой уже вытащил.

– Ну ничего, поправимо. Было бы желание. К концу недели вон какие лапищи будут, что батька зауважает.

Молчу, помогая – вдруг чувствую себя будто «на стажировке» среди своих же, но так и не среди СВОИХ. Вова шутит ещё, грохочет бортом. Запах стружки, запах старой машины и осеннего воздуха проедают лёгкие.

Смотрю на дом – стены работают здесь дольше любого из нас. Вова несёт панель, смеётся:

– В городе к такому не привыкли. Там всё лифт, всё доставка. А тут попробуй не привыкни…

Я поддакиваю, осторожно ставя плиту к стене, но где-то внутри будто остаётся грустная заноза: может быть, я всегда буду этим «городским», всегда буду мешкаться возле настоящей жизни. А может – научусь, когда-нибудь.

В этот вечер я понял – чужак не тот, кто не знает, где у газели домкрат. Чужак тот, кто всё ещё ждёт, что кто-то подскажет, за что тут держаться.

ГЛАВА 4. ПЯТАЯ НОЧЬ: ОТРАВЛЕНИЕ

27 октября 2025 года.

На ужин была каша и домашние котлеты. Ночью я чем-то отравился. Пил кипячёную воду. Не алкоголь. Может быть, акклиматизация. Может быть, это был голос тела, который кричал: «Уходи отсюда». Я знал зачем и для кого я приехал, поэтому я успокаивал тело и говорил, что это не навсегда, тебе придется привыкнуть к здешней воде и потерпеть еще несколько дней.

Я почти не спал. День валялся в кровати, стараясь не двигаться резко. К вечеру немного получше. Наташа просила, чтобы я пошёл к Диме, просто посмотреть, как идут работы с Вовой – электриком, который взялся делать новую проводку.

18.38. Темнело уже рано. Дорога была полностью в темноте. Я светил фонариком из телефона. Брёвна деревьев казались не деревом, а костями.

В доме уже были Вова и его напарник. Напарник был какой-то нерусский – может быть, киргиз, может быть, таджик, может быть, с Кавказа. У него не было имени в нашей истории. Он просто был «напарник».

Они работали над проводкой на кухне. Провода, которые были установлены в семидесятых годах, не выдерживали нагрузку. Камера наблюдения, которую я установил летом, постоянно отключалась. Нужна была новая проводка. Тем более, Наташе не нравилась старая, потому что там висели обмотки и лишние кусочки, которые она постоянно называла «противными соплями».

К слову, Дима по своей основной специальности электрик. Но эту проводку делал его друг за 25 тысяч сколько-то лет назад. Говорят, делал больше недели, потому что были деньги и следовательно застолья перетекали из суток в сутки.

Вова был спокойный, деловой. Он знал, что делать. Он был одним из немногих людей в деревне, кто ещё работал, кто ещё верил в какой-то прогресс, а может просто верил в деньги. Он работал и на основной работе, и брал халтуры почти каждый день. Он был улыбчивым и широким в плечах и в животе.

Нужно сказать, что тот водопровод, что он проводил для унитаза, каждый день вырывало и затапливало новый ОСБ пол. Это не могло не злить, но он, каждый раз приходя, просто говорил: «Ничего страшного, зато помыли». Мы помыли, не он.

На третью попытку он сделал другую пластиковую трубу, и затоплений больше не было.

Я зашёл в комнату к Диме, чтобы засвидетельствовать, что я здесь. Это был ритуал. Нужно было показать Диме, что я присутствую, что я беру на себя ответственность за то что тут происходит. Не знаю, что в это время думал Дима.

«Заходи,» – сказал Дима.

Я вошёл. Посмотрел на диван, на кучу посуды с недоеденной едой, пустые крышки, пустые открытые пачки сигарет, на телевизор. На Диме была старая выцветшая военная зеленая футболка. По телевизору шли новости о том, как плохо в Америке – государственных служащих отправили в отпуск без содержания из-за бюджетного кризиса. По телевизору всегда было плохо в Америке. Оставалось только пожалеть бедных американцев по всей земле.

Этот сумрачный диссонанс, когда больной русский ленивый инвалид смотрит с обшарпанного дивана, из которого торчат тараканы, как плохо живётся в падшей Америке – это нельзя просто передать, это нужно увидеть и прочувствовать в моменте. Это было невероятно, но не впервые. В прошлый раз я увидел похожую картину летом, когда были такие же щемящие новости об Америке, а он лежал на этом же диване, в этой же позе. И возможно у меня в фантазии он обернулся и сказал – «Нет, ну Ты видал? Вот бардак!»

Я вернулся на кухню. Мне нужна была вода. Наташа оставила мне бутерброд – масло, колбаса, хлеб. Мне было ещё тошно от еды, но я ел, потому что чувствовал, что должен.

Я предложил Диме поесть. Он, как обычно, отказался: «Неее, не хочу.» Протяжно и медленно, как барин, который чувствует себя миллионером в глупом захолустье.

На кухне были два кота. Они лежали на полу, как две чёрные лужи. Они постоянно что-то искали глазами поесть и как бы кто не пнул. Они почему-то меня раздражали. В городе я люблю кошек. Я могу часами сидеть рядом с каким-то котом, гладить его, разговаривать с ним. Но здесь эти коты смотрели на меня так, будто я сейчас их пну. Будто я Дима.

Коты могут залезть в ведро с мусором, перевернуть его, разбросать по кухне. Могут залезть на стол, полакомиться. И справить нужду где угодно. Они живут в страхе, одновременно легко дают себя погладить и сразу мурлычут. Удивительно непритязательные животные, которых не увидеть в большом городе. Там тебя эти же коты окинут унизительным взглядом, даже если подаёшь новомодный кошачий корм.

Я стоял в коридоре, тихо переходя из угла в угол, потому что не хотел долго быть на улице, но и рядом с Димкой не хотел сидеть, потому что не нравились его разговоры и претензии. С возрастом я кажется, все больше становился похожим на мою маму, которая все реже стала ездить в отчий дом, просто потому что ее очень бесил Димка.

Дима обратился к Вове:

«Вов, а ты совсем не куришь?»

«Курю, когда свободен,» – сказал Вова, наматывая провод на руку.

«А угости ты сигареткой.»

«Бери,» – протянул ему.

«Понимаешь, эти суки говорят вечно – не кури, не пей… да тьфу на них! Лучше сдохнуть, чем жизнь без ничего!»

Вова промолчал. Я уверен, он хотел бы что-то сказать, но пауза была явно неловкая. Вова был ещё в крепком здравии, чтобы не понимать, что я всё слышу. Дима же, как я подозреваю, уже имел дырявую голову, хоть и говорил многие вещи даже чересчур уверенно.

Часто он рассказывал Оле, как Наташа с Аней хотят его отправить в дом престарелых, а сами продадут его дом. И ещё говорил ей – все мы живём за счёт его пенсии, которая не маленькая, не меньше восьмидесяти тысяч. Даже другая Оля, жена Коли, летом ко мне подошла и спросила: «Правда ли у Димы пенсия восемьдесят тысяч?»

Я посмотрел на неё с удивлением. Она уточнила: «Дима сказал.»

«Нет, ты что! Он всё придумал, не верьте его рассказам, он и не то придумает! У него пенсия не больше двадцати тысяч рублей!»

«А… понятно.»

Я теперь понимаю, к чему этот вопрос. Она, видимо, начала сомневаться в правдивости Колиной пенсии, ведь она даже не такая большая, возможно около сорока тысяч, хотя Коля проработал сварщиком сорок два года с шестым разрядом.

Вова позже сказал Диме, что я стоял за стеной, когда он говорил про сигареты. Дима ничего не ответил, но позже крикнул: «Жень? Ты там?»

«Да. Тут.»

Молчание.

«Ну что ты там молчишь? А?»

Я промолчал.

Я понял, что одно дело слышать истории про его поведение от Наташи и совсем другое лично услышать гадость про себя. Что-то внутри меня начало тлеть. Я знаю это чувство, когда ты уже не можешь остановить лёгкую обиду, которая греет тебя изнутри неприятным теплом, которую хочется куда-то выкинуть.

ГЛАВА 5. РИТМ ДНЕЙ

24—28 октября. Последовательность событий.

В течение следующих четырёх дней жизнь двигалась по одному образцу. Ритм, который не менялся, потому что ничего не менялось.

Утро. Наташа встаёт рано. Идёт к Диме – за километр от своего дома. Проверяет, спит ли, жив ли. Потом идёт на его кухню, готовит кашу. Манку, гречку, или просто суп. Готовит так, будто готовит для ребёнка – мягкое, теплое, которое можно проглотить. Потом зовёт: «Дима, вставай, есть.»

Дима: «Не хочу.»

Наташа: «Встань, надо поесть.»

Дима встаёт. Приезжает на коляске. Ест молча, смотря в сторону, как будто его силком кормят.

День. Я работаю в коридоре. Вова работает на кухне. Вовин напарник держит лестницу, подносит провода. Дима смотрит телевизор. Кот спит. Собаки ждут еду.

Потом Вова уходит. Я остаюсь работать.

Вечер. Наташа готовит ужин. Зовёт Диму. Он не хочет. Она зовёт снова. Он приезжает, ест молча. Потом уезжает.

Поздним вечером Наташа расплачивается за работу с Вовой. Кто-то сказал, что он делает надежно и дешево. Как выяснилось и то и другое ложь. Или это и правда тут нормально. По их разговорам с напарником я прикинул, что он вполне может в среднем получать около 150—200т. В месяц. Я знаю, не хорошо считать чужие деньги. Но если громко говорят то, что я могу услышать, то я обязательно услышу, это мой навык с детства, так я всю жизнь расширял свой кругозор и сведения о мире.

Перед самым уходом Наташа берёт тяжёлое пластиковое, – и молча идёт к выходу, у порога задерживается. Дима, склонившись над пультом и залипая в телек, вдруг обрывает её с места:

– Куда ты, Наташа, уносишь ведро?!

Наташа отвечает устало, не подымая на него взгляда:

– Я что, зря пятьдесят тысяч на туалет потратила? Думаешь, будешь теперь опять в ведро ходить?

В этот крохотный момент между ними появляется цепь: требование, упрёк, бессилие. Наташа разворачивается, но не уходит – достаёт из верхнего кармана пузырёк таблеток, трясёт им у Диминого уха:

– На, вот, пей таблетки. На ночь.

Дима кривит губы, как будто его предлагают отравить.

– Ну что ты меня этими таблетками пичкаешь? Да не болит у меня ничего, слышишь? – и уже злее, почти наросший яд: – Ты врач теперь, что ли? У тебя башку не сводит, что таблетки пить заставляешь?!

– Пей давай, – отрезает Наташа, и в её голосе нет ни угрозы, ни жалости, только ледяной приказ. – Врач сказал – пей.

– Заебали таблетки ваши! Врачи хрень всякую выписывают!

Тем не менее, проглотил, запил глотком воды из бутылки, как будто это последний аккорд их вечной бытовой войны. Наташа смотрит на него ещё секунду, будто хочет что-то добавить, но только выдыхает:

– Дима, мы пошли. Пока.

Он молчит, не отрывая глаз от экрана. Ни «спасибо», ни «пока», ни даже кивка. Ни разу.

Наташа уходит – и только тогда по ходу коридора её плечи чуть оседают, словно выпускник после экзамена, который не сдал, но и не выгнан мерить землю в чужом крае.

Ночь.

Мне снится странный вечер – я вроде бы у себя дома, только всё как будто чище, светлее. Даже углы меньше давят. Я сижу на кухне, но нет никакого тревожного гула дороги – вместо этого тёплый свет и запах чего-то приятного, может, свежего хлеба.

Звонит телефон. Я беру трубку и, с каким-то предчувствием абсурда, слышу голос Димы – бодрый, даже почти весёлый, совершенно не похожий на его настоящий медленный баритон:

– Ну ты чего, – хохочет в трубку Димка, – это же шутка всё, слышишь? Шутка же! Я не настолько идиот, Женёк! Видел бы ты своё лицо!

За окном, кажется, рассвет.

– Серьёзно?

– Конечно, я просто дурака валяю… Думаешь, я по-настоящему верю в то, что вы у меня что-то крадёте, что вы ко мне плохо относитесь? Да ладно! Всё это театр, понял? Спектакль! Тут скучно, вот и дурю…

Он смеется звоном, каким я его никогда не слышал – и в этот момент у меня в груди что-то буквально отпускает. Я хочу спросить: «Почему же ты тогда молчишь не по-настоящему и мучаешь всех этим?» – но не успеваю. В трубке тишина.

Я просыпаюсь – и почему-то впервые за много месяцев чувствую, что дышу легче.

Конечно, на самом деле ничего не изменилось. Но в том сне Дима был как родной – немного хитроватый, немного смелый. Такой, каким он мог бы быть, если бы все эти тяжёлые годы были хотя бы иногда шуткой, а не разыгранной трагедией.

ГЛАВА 6. 28 ОКТЯБРЯ: УТРО, КОГДА ВСЁ СЛОМАЛОСЬ

28 октября. 09:10.

Мы вышли из дома Наташи рано утром. Утро было красиво. +3 градуса, солнце светило, ветра не было. Роса на траве блестела как серебро, когда проходили через железнодорожный переезд.

Наташа сказала: «Вот такое утро я люблю. Когда светит солнце, и кажется, что можно горы свернуть.»

«А потом прихожу, вижу это отношение, и хочу убежать. Меня аж трясёт!»

Я сказал: «Не настраивай себя. Даже если гор не будет, можно хотя бы туалет сделать тёплым.»

Мы шли молча, в разговорах о быте. О том, какой нужна дверь. О том, насколько холодно в коридоре зимой. О том, почему старый туалет никогда не был в доме, ведь он мог появиться при пожилых родителях, это было бы в помощь, тем более мужиков и денег хватало.

По приходу мы покормили собак, кошек, котов, которые боялись даже нас. Дима спал, свернувшись на правый бок, как животное, готовящееся к долгому сну.

Я пошёл в гараж искать инструменты. Нужна была рулетка, удлинитель, маркер. Нашёл красный маркер, но он не писал. Разобрал его – он был спиртовой. Глупо было бы у Димки спрашивать спирт, но можно было бы попробовать посмотреть на его лицо после вопроса. Залил бензином. Начал только капать, но писать не стал.

Пошёл в магазин. Третий магазин имел подходящий маркер.

Когда я пришёл обратно, испугался. Дима сидел на коляске в коридоре и смотрел жутким взглядом. Смотрел без полутонов, без приветствия, без улыбки. Был похож на призрака.

Я поздоровался. Он ничего не ответил. Дальше ничего не произошло.

Наташа позвала есть. Манную кашу.

Дима выглянул из коридора и спросил: «Жень, дай ты мне сигареты? Пачка у кровати лежит.»

Я взял сигареты и спички.

«Тут нет сигарет!» – крикнул Дима.

«Наташ! Ты купила мне сигареты?!» еще громче закричал он

Наташа молча пошла к печке, взяла новую пачку в плёнке, протянула.

Я почувствовал вину: «Я не посмотрел, есть ли там.» Сказал я в пол голоса Наташе или себе.

Наташа позвала есть.

Дима не хотел. Потом пришёл.

Я ушёл дышать воздухом. От запаха сигарет мне становилось тошно. Мой желудок был ещё в восстании.

Когда вернулся, Дима ушёл. Я сел, начал есть кашу. Первые пять ложек было тяжко. Потом прошло.

Работа закрутилась. К еде я не возвращался.

Нужно было обить каркас ОСБ-панелями. Стены были кривые. Брёвна выпирали как рёбра голодного животного. Два дня я думал, как это сделать красиво.

Вырезал из пенопласта направляющую. Засунул туда маркер. Обводя контуры бревен, маркер оставлял следы, как нужно потом отрезать панель.

Получилось довольно красиво. За три часа я сделал только левую сторону.

Мы ушли, решили пообедать и отдохнуть у Наташи дома.

У меня было собеседование в ZOOM на 15:00. Я все еще искал работу, в Москве, по специальности, в которой я уже 15 лет.

После этого мы вернулись. Пришёл Вова и его помощник. Мы не спеша продолжали работу.

Ночь.

Ночью вижу другой сон – на этот раз страшно яркий, настолько живой, что потом мурашки остаются на руках ещё час.

Мне снится: я снова в той самой кухне, только здесь даже воздух кажется тяжелым, будто обрушились потолки, и всё давит на грудь.

Наташа стоит, как на войне – плечи напряжены, рука с таблетками дрожит:

– Дима, пей, иначе тебе опять будет плохо.

Дима сразу вскакивает с дивана, выкручивает руки, отшвыривает таблетки – они летят куда-то за стол, – и орёт так, что стекла гудят:

– Да пошла ты со своими таблетками нахуй! Заебали вы меня! Уйдите отсюда, задолбали!

Больше не держусь – я влетаю, не ощущая ни пола, ни себя.

Ботинки – тяжелые, грязные. Нога сама выстреливает в его голову – сильно, зло, будто последние тормоза слетели.

– Молчи, сука! – кричу. Ни одного «Дима», ни одной человеческой фразы – только голая злость, отчаянная как последняя драка перед смертью.

– Пей! У тебя нет права не пить!

Бью ещё раз – уже по бедру, почти в то место, где у него культя. Всё кипит внутри.

– Ты меня сейчас вынудишь! Я не буду больше смотреть, как ты умираешь по-твоему! Ты понял?!

Он валится на диван, пытается отползти – но я нависаю над ним, и слова летят из меня, как камни:

– Ты никому не нужен? Так и знай! Ты сам себя убиваешь, деградируешь, а я больше не буду терпеть!

Дима смотрит на меня в испуге. Ни разу наяву я не видел у него такого взгляда: как у зверя, которого загнали в угол.

– Чего ты дерёшься-то? – пробует защититься, но в голосе – не привычная бравада, а вдруг прорвавшаяся беспомощность.

Я снова бью его по ноге, почти машинально:

– Пей, слышишь? Не хочу тебя потом по кладбищу искать…

Он отвернулся от меня и тихо завернулся в одеяло…

Я же воспринимаю это не как капитуляцию, а как игнорирование требования и начинаю бить его в бок снова и снова, снова и снова. Наташа орет что-то в моё ухо…

Здесь не остаётся любви, не остаётся жалости. Только голое желание расправить счёты – не ради его спасения, а чтобы прекратить свой собственный кошмар.

В этот момент просыпаюсь – сердце бьётся, как молот. Долго сижу на краю кровати, боясь признаться самому себе, что внутри меня больше злости, чем я готов терпеть. И что, если всё это повторится наяву – я, возможно, не сдержусь.

ГЛАВА 7. 29 ОКТЯБРЯ: ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ РАБОТ

29 октября. День.

Это был последний вечер перед отъездом. Вова должен был закончить отопление. Я должен был доделать мелочи. Дверь для котов, обшить пару старых окон в коридоре пленкой и сменить личинку в железной двери, которую поставил Вова.

Я встал не спеша. Позавтракал. Посмотрел телевизор. Сделал зарядку под музыку, чтобы быть энергичнее на собеседовании.

Собеседование прошло легко. Интервьюеры были добры. Компания была перспективна. Я пошёл к Диме в хорошем настроении.

Дима лежал на диване, смотрел телевизор. В хорошем настроении предложил чай. Я, как всегда, отказался. Глупо было бы соглашаться, зная, что он скажет: «Ты знаешь, где что лежит,» – и я сам себе пошёл бы заваривать.

Я покормил собак. Сделал дверь для кошек в окне веранды. Странно, но там уже была разбита секция и они уже привыкли туда лазить. С дверцей будет меньше дуть и будет возможность дальше обшить все окна веранды пленкой. Пленка на мой взгляд самое эффективное, что я придумал и самое дешевое из возможного.

Начал искать инструменты. Я не знаю, что происходит в этом доме, но мне постоянно приходится их искать, причем все оказываются в разных местах. Я уже и на себя думал, и на Диму, и на Наташу. Это какая-то потеряшка-магия.

Когда я искал инструменты, я видел, как Дима нервничает и злится, говоря: «Я что ли взял?»

Я спокойно ответил: «Никто на тебя не думает!»

А сам думал: «Как же это глупо, искать в его доме его инструменты, чтобы делать ремонт в его доме и слышать в свой адрес раздражение. Уж лучше в следующий раз приезжать со своим инструментом.»

Но конечно я всё нашёл.

Поменял личинку в двери. Потом начал обшивать внешнее окно в коридоре пленкой.

Дима выехал и спросил: «Ты что, пленкой обшиваешь, что ли?»

«Да,» – ответил я.

«Меня ж засмеют все!!!…". Мне казалось, что он сейчас выдал свой самый коренной страх жизни.

«Да забей их все досками и все!»

«Нет столько досок» – сказал я.

Мысли носились: «Может быть, ему пластиковые окна заказать?!» С иронией и злостью я начал раздувать угли в своей душе.

Но я продолжал с пленкой. Потому что пленка была дешевле. И потому что я верил, что если я буду делать красиво, то может быть, это хоть что-то изменит. Кого я обманываю, мне уже было плевать на аккуратность. Та порция внутреннего протеста, что я получил за эти дни, уже превышала норму. И из углей злости уже казалось лёгкое пламя.

Доделал внутреннее окно. Начал пилить куски ОСБ для веранды. Напилил штук семь и устал. Стало темнеть. Время текло быстро, а работа – медленно. Уже было около восемнадцати часов. Я ел около десяти утра.

Дима выехал на веранду. Посмотрел на остатки двери для кошек.

«Это дверь для кошек,» – объяснил я.

Он ничего не ответил.

Потом он начал – «Ну вот зачем эту вот хуню делать, это же никому нах не нужно!

– Теплее же будет…

– Не… вот Нахера??… Вздохнув: – Ну делайте, что хотите, раз ни@уя мозгов нема.»

И укатился.

Я ждал этого. И не расстроился. Просто начал собирать инструменты. У меня был праздник, как будто мне резко очистили совесть, и я совершенно свободен на ближайшие несколько месяцев. Даже стало смешно, что в ответ на очередную грубость мне стало легко и свободно.

ГЛАВА 8. РАЗГОВОРЫ

События из разных дней – 24—29 октября

С Колей.

Коля встретил меня у магазина в тот день, когда я забрал у него две тысячи рублей за заказанный аккумулятор для его шуруповерта. Я пришёл как смог, но он сделал вид, что он начальник, и я пришёл не в девять утра, а в двенадцать дня. Рядом с ним был бухгалтер Дима, который не просто косился на меня, а смотрел с не скрытым отвращением. После такого взгляда я не мог там находиться даже минуту.

«Женя, ну бл*, так не делается конечно…»

«Что?»

«Не попрощался, убежал»

«Ушел и ушел»

«Ну ты оставил инструменты у тисков. Пилу, сучкорез. Ему ж беда будет…»

«Да, точно. Я спешил.»

«Ну я убрал. Ладно… Дима говорит, никто не кормит собак. Говорит, будет сам варить.»

«Наташа же сварила и покормила.»

«Да? Ну ладно… Ну я-то не знаю…»

«Ещё что-то будешь делать?»

«Сегодня нет. Завтра может.» Ушел.

«Когда?» – вдогонку.

«Завтра!»

Я ругался про себя. На него – он совсем слабый умом – я забрал деньги и ушел, что нужно еще пояснять и прощаться десять раз? Ну и зачем я не объяснил, что ушёл, и не дал Коле полный отчёт? Зачем я не сказал просто «пока»? Опять я пустил в глубь эмоции и ушел не сказав.

Когда я рассказал Наташе, она рассмеялась: «Ай, не умеешь ты послать! Скажи ему что-то погрубее, а то Коля наседает с глупостями. И на меня наседает. Ну…»

«Но это же грубо,» – сказал я.

«А что, он не грубый? Просто он общается как не чужой. Просто это здесь – так разговаривают.»

Я согласился внутри, но остановился внешне. Потому что Коля – не злой (уже) человек. И я не хотел быть грубым.

Про Колю.

Про Колю я могу рассказать, что я его видел редко раньше. Потому что он не считал Аниськиных себе хоть сколько-нибудь ровней, всегда смотрел на всех с презрением и неуважением. И даже если это не так, все считывали его поведение и взгляды именно так.

Мне про него рассказывала только одну историю моя мама: когда она ещё жила в деревне, была общепринятая норма, что девочки моют полы, готовят и убирают. И даже собирать грибы считалось не женской работой, а развлечением. И вот, когда мама только убрала пол, пришёл Коля и, не вытирая сапоги, начал проходить в дом.

Мама возмутилась и начала ему всё высказывать. Тот просто сказал: «Это твоя обязанность убирать, а я не обязан ничего снимать.» Тогда, возможно, была драка и слёзы, не знаю. Но обида закралась у неё в самое сердце и уже не способна была исчезнуть.

Нужно сказать, что у меня было к нему уважение только потому, что его мать была моей второй мамой. Я даже боюсь это вслух сказать, потому что у меня ведь была родная бабушка. Но это так. Когда моя мама уехала в роддом рожать мою сестру, меня отдали к бабушке Соне. Бабушка Соня это родная сестра моей родной бабушки Ефросиньи, или проще – Фрузы. В три года меня очень добро и с огромной любовью приняли в Сониной пятиэтажке. Я не помню всех деталей, я был ещё слишком мал, но я пробыл там то ли три месяца, то ли полгода. И бабушка Соня и её младшая дочь Галя все бегали вокруг меня как с самым ценным сокровищем мира. Она навсегда после этого была очень добра ко мне. Настолько, что я не мог к ней иначе относиться, как с большой любовью и уважением. С такими же чувствами относилась к ней всегда и моя мама, она очень любила ее и всегда была готова и покормить и пустить помыться и просто посидеть дома, когда моя мама еще была юна и не уехала еще из поселка. Возможно, что именно Соня дала пример, как могло быть в доме чисто и аккуратно, что это вполне достижимо и к этому стремилась моя мама всегда.