Такси до отчего дома. Роман о семье, помощи и невозможности спасения

Такси до отчего дома

Роман о семье, помощи и невозможности спасения

Евгений Платонов

© Евгений Платонов, 2025

ISBN 978-5-0068-8341-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1. Приезд

22 октября 2025 года. Среда. 15:00.

Мы с Наташей едем в машине в Смоленскую область. Наташа – сестра моей мамы, Лиды. Моя мама в семье была старшей, а Наташа – пятая из шести детей, предпоследняя. Остальные четверо – мужчины. Поэтому даже спустя десятилетия между Наташей и Лидой сохранилась какая-то особая связь, понятная только женщинам, которые выросли в окружении братьев. Наверное, это из-за солидарности, потому что каждая пережила почти то же самое, только в разное время и в одном и том же доме.

Откровенно говоря, не открою Америки, сказав, что в деревне жить сложно как мужчинам, так и женщинам. Но есть разница. Мужчина без работы может и зачахнуть, и от слишком быстрой нагрузки надорваться. Женщине же без мужчины на земле гораздо сложнее – и тяжёлый физический труд не к лицу, может быстро превратиться в подобие мужчины. Может быть, поэтому в городе проживает больше женщин, им там уютнее. Город не требует телесного труда. Город дарует иллюзию того, что ты больше не раб хозяйства, даже если остаёшься рабом чего-то другого.

Моя мама, Лида, если бы ей предоставить выбор, никогда не приехала бы в свою деревню, какой бы памятник архитектуры там ни построили. Наташа – младшая сестра Лиды. Мама уехала отсюда сразу – не жалея ни родных, ни себя, взвалив на плечи всё осуждение старших родственников, лишь бы не сгинуть в этой бесконечной круговерти хозяйства. Наташа осталась. Она не могла по-другому: помогала, спасала и до сих пор цепляется за каждый угол этого дома, за шанс хоть кому-то стать необходимой. Их стратегии – убежать или спасать – стали их единственной правдой. Но, кажется, Наташа теперь в команде моей мамы, она всеми силами старается до конца уехать и помогать одновременно.

В детстве я восхищался каждым приездом в Голынки. Казалось, что жить здесь – это вечная стройка, приключение: колотить полки, подключать розетки, рвать провода, устраивать беготню за водой. Я гордился каждой задачей, с которой взрослые справлялись на раз-два. Сейчас вижу: настоящая жизнь здесь – это не кружок «юный техник», а нескончаемый изнуряющий труд, который с годами кажется все более безнадёжным. Это не про радость творчества. Это просто борьба за то, чтобы не уйти в минус.

Дорога из Москвы в Голынки занимает пять-шесть часов. Когда-то это была дорога, по которой я ездил с радостью. Теперь это – дорога, по которой я еду с ощущением предстоящих испытаний. Москва медленно отступает, растворяется в серости. Небо становится выше. Деревья гуще. Люди реже. Жизнь медленнее.

Мы с Наташей приехали в ПГТ Голынки ближе к трём часам дня. Машина была полна – инструменты, запчасти, нужные для работы в доме вещи. На заднем сиденье коробки с продуктами. Наташа попросила меня приехать, потому что нужна была не просто помощь в уборке, а конкретная работа: сделать перегородку в коридоре, создав тем самым отдельное, тёплое помещение для туалета. Старый туалет стоял на улице, в паре десятков метров от дома – обычный деревенский «туалет с дыркой в полу». Теперь нужен был новый. Не потому, что это красиво, а потому, что Дима больше не может туда ходить, и приходится кому-то убирать его ведро. Возможно, ему самому это не нравится, но он своеобразный человек во всём.

Дима – мой дядя, ему пятьдесят. Худой, жилистый, с резкими чертами лица: высокий лоб, прищуренный взгляд, руки – настоящие рабочие тиски, которыми он когда-то делал и газовую трубу, и двигатель от своего трактора. Сейчас – без одной ноги. Чуть меньше года назад врачи оттяпали ногу выше колена. Никто не бил, не покалечил на производстве, не привезли с войны. Просто классика нашего народа – бесконечное «авось», запущенная язва обыденности, доведённая до черноты и запаха гнили.

Почему он так халатно жил со своим телом – не знаю до сих пор. Может, это такая мужская бравада («ничего мне не будет – я же мужик!»), может, равнодушие к себе, выученное годами. Наташа и Галя – моя крестная и её двоюродная, спасали его по-настоящему: унижались, просили, уговаривали, в прямом смысле ползали на коленях у кровати. «Дима, поехали к врачу. Дим, ну пожалуйста, сделай хоть что-то, чтобы жить…»

«Ну ладно, если ты просишь, я поеду,» – сказал тогда Дима, глядя на Галю, стоящую на коленях перед ним. Галя тоже не молодая девочка, ей так же за пятьдесят лет, и ей есть чем заняться, у неё есть дочка, у которой самой есть уже дочка. Но Дима настолько запустил свою ногу после травмы пальца, что она уже и почернела, и болела.

В какой-то момент он всё-таки согласился. Просто устал от их уговоров, сломался или решил: «Да пусть делают что хотят.» И понеслась эта больничная история, как в плохом сериале.

Шансы на здоровье Димы были доступны. Нужно было просто следить за своим здоровьем, обрабатывать подозрительные места или ездить к врачу. Но Дима за пятьдесят лет ни разу не лежал в больницах, у него даже медкарты не было. Возможно, из-за этого у него было ощущение, что у него не может быть никаких болячек, и он не знал, какие сигналы здоровья критические.

Так он запустил свой палец до диагноза – Гангрена. И даже тогда он не ехал в больницу.

Наташа приезжала из Москвы, возила его на своей машине и в Смоленск, и в Рудню, и боролась с ним за каждое обследование, а он упрямо срывал всё лечение.

Был момент, когда врач сказал, что ничего не поможет – только ампутация. Все родные были очень напуганы. Это для мужчины в деревне не просто приговор, это слишком многое.

Галя и Наташа сделали всё возможное, умоляли врача что-то придумать, несли ему деньги, обещали невозможные вещи – что Дима не будет пить и курить. Тогда врач сказал, что почистит его сосуды в ноге, и если он не будет курить, нога окрепнет и ему будет лучше. Операцию провели. Кроме того, Диме ставили очистительные капельницы, учили, как поступать с питанием и гигиеной.

После пары дней Наташа увидела его в компании друзей пьяным. Конечно, она ссорилась с ним, кричала, орала, материлась. Но всё равно приезжала снова, чтобы и поддержать брата, и помочь ему во всём.

Я помню, как примерно шесть лет назад сказал, что вопрос времени, когда Дима умрёт от алкоголя или от инсульта. Это очень не понравилось Наташе, она удивлялась, что от пива что-то может случиться, ведь все пьют, и она тоже. Дима не был водочным алкоголиком, просто пивным. Но он пил по три-четыре литра почти каждый день.

Я помню, как приехал три года назад и шёл к Димке проведать его, и проходил мимо местного магазина. Кто-то орал в этом магазине матом, что на нём наживаются, и что он бы уже полмагазина выкупил за те деньги, что им отдал. Громкий конфликт. Надо же такому случиться, что тем скандалистом был именно Дима. Я узнал его по велосипеду, что стоял у входа. Сейчас, когда у Димы нет работы, этот магазин закрылся. Из-за ограбления – воры залезли с крыши и украли всё. На мой взгляд, это не конец, магазин мог бы открыться, но он так и не открылся.

Про семью.

У Наташи две взрослые дочери – старшая давно уехала, а младшая, Аня, всё ещё живёт в Голынках. Аня с детства безоговорочно любила Диму, её крестного. Она его защищала перед старшими тётушками. К примеру, у Гали есть сестра Валя и брат Коля, про которого тоже будет свой рассказ. Валя очень легко может высказать любую неприятную правду в любом неприятном виде и сдобрить это матом. У них вечно были эпичные скандалы, часто. Раньше мне даже было больше жаль Диму, потому что фразы Вали были бескомпромиссные и очень болезненные.

Сейчас Аня вышла замуж, у неё двухлетняя дочь. Аня когда-то преподавала в школе, теперь работает в местном клубе. Раньше она мне доказывала что-то о перспективах, о патриотизме, очень любит Путина. Пять лет назад она затеяла разговор о власти, спросила, почему мне не нравится Путин и что он мне плохого сделал. Я ответил: «Ну ведь хорошего то чего сейчас вообще происходит?» Она ответила: «Ну ведь нет войны!» Я округлил глаза и сказал, что думал. Она сказала, что лично её это не касается. Через три месяца её мужа забрали сами знаете как и куда. Этим летом она мне сама напомнила, я думаю она поняла, что ляпнула недопустимое, и ее тут же наказали свыше. Возможно, она хотела от меня что-то еще услышать, но я так и не понял что именно, я дипломатично сказал, что понимаю, что происходит и что все что произошло, было неизбежно. Её муж жив и здоров, и я хочу, чтобы так было со всеми.

К слову, последние два месяца и Аня и Наташа и даже Дима живет за счет того самого Кирилла, который давно сами знаете где уже ровно 3 года. К слову, возможно, и я, который будет еще неделю в деревне.

В прошлом я мог часами спорить о политике. Давно это было. Сейчас у меня за плечами год развода и непрерывное возвращение к самому себе: как жить, когда тебе сорок два, когда твою роль мужа, отца и героя семьи уже никто не ждёт, да и ты сам перестал верить в любой пафос.

Мне бы работу найти. Заново устроить быт. Общаться приходится коротко, по делу, без долгих драм. В нашей семье не принято говорить о личном, развивать скандалы или обсуждать чувства. Всё объясняется фактами: спросили – ответил, уточнили – подтвердил или отказал.

Я никого не посвящаю в собственную жизнь. Даже с матерью или сестрой – максимум по поверхностным деталям. Советчиков всегда полно: каждый считает, что знает, как мне поступать, что говорить и с кем строить счастье. Но никто не жил каждую мою зиму, весну и вечер там, где я был. В этом, думаю, и есть мой характер – замкнутость, практицизм. Личное должно оставаться личным. Всё остальное – просто факты, которые я готов показать, если понадобится.

Иногда меня спрашивают – пьёшь ли ты вообще? Конечно пробовал. Я даже иногда вслух говорю: если бы я пил как Димка, давно бы уже умер. На самом деле пьют только те, у кого много здоровья «в запасе». У меня его нет: мне после алкоголя по-настоящему плохо. Не понимаю смысла пить ради десяти минут удовольствия, если потом двое суток приходишь в себя, ощущаешь разбитость, пустоту. Так что алкоголь – не мой язык и не мой мир. Может быть, поэтому я во многом очень другой, не вписываюсь в деревенскую систему.

Всё, что мне нужно сейчас – не великие победы и не разговоры про судьбу страны. Нужно просто вернуть себе жизнь. Дать себе шанс без постоянных чужих рецептов и вмешательства. Строить всё заново, если получится.

Наташа и дом.

Наташе пятьдесят три года. Она водитель такси в Мытищах. Живёт одна, две её дочери уже взрослые – одна уехала, другая, младшая Аня, живёт здесь, в Голынках. Наташа приезжает в Голынки каждые три-пять недель. Иногда чаще. Она говорит, что едет ради Ани, ради Ариши. Но я знаю, что она едет ради Димы. Потому что если она не будет приезжать, Дима просто умрёт. Не от голода – его сиделка Оля будет кормить. Не от холода – дом как-то держит тепло. Но он умрёт от того, что его никто не видит, никто не слушает, никто не пытается убедить его, что жизнь – это совсем не катастрофа.

Нельзя сказать, что Дима всегда был безнадежным алкашом. У него был хороший стаж работы – двадцать шесть лет в Газпроме. И у него были отношения. И не раз. Дима не плоский персонаж, но тот срез, который есть в этом году, очень упрощает картинку.

ГЛАВА 2. ТОПОГРАФИЯ МЕСТА

22 октября. Вечер. 17:00—19:00.

Дом стоит на краю деревни Голынки. Немного дальше – болото, за болотом старая деревня. Напротив деревни кладбище. В этом году прямо в посёлке, на центральной улице, камера видела медведя в сентябре в четыре утра. Через неделю – ещё одного, маленького. Никто не пострадал, но этого здесь ещё никогда не было.

Дом выкрашен в бирюзовый цвет. Когда-то это была яркая, звонкая краска, краска молодости и надежды. Теперь краска облезает, обнажая под собой почерневшую от дождей древесину. Крыша серая, из гофрированного металла, прогнулась под тяжестью лет, но всё ещё защищает. Фундамент – камень, старый и крепкий, помнит времена, когда этот дом был шумным и весёлым. Интересно то, что прошлый, кто красил этот дом, это моя мать, лет 40 назад, а я 5 лет назад.

На входе часто распахнутая дверь, едва ли держась на петлях. Её уже нельзя закрыть полностью – пристройка покосилась, и дверь не прикрывается полностью. Сквозняк входит сюда свободно, как в свой дом. На пороге, как страж, лежит серый кот – сильный, с измятым ухом, с той кошачьей честностью, которая не терпит лицемерия.

Три окна смотрят на мир. Когда-то они были старые, деревянные, с ватой и украшениями между рамами. Сейчас уже пластиковые – Дима их заказал и расширил проёмы. Дом немного поглупел и потерял свой аутентичный вид. На одном из них висит занавеска, которую Наташа привезла из Москвы несколько лет назад – красный квадратик на белом. Наташины попытки внести красоту в чужой, но еще отчий дом. Попытки, которые не спасают, но дарят иллюзию спасения. Пристройка застеклена старыми рамами в ромб и квадрат – как сделано, наверное, по всей России и СНГ. Это придаёт дому особый шарм.

Вокруг дома – не сад, а скорее лесная опушка, присвоившая себе участок. Трава растёт между камнями тропинки. Если её не косить, она может вырасти выше человеческого роста, поэтому в этом году у меня было целых две командировки сюда, чтобы выкосить её под ноль. Ветви деревьев тянутся к небу, как костяные пальцы просящих. Газовый баллон стоит у стены, чёрный и грозный. Чёрный кот (может быть, брат серого) пьёт из миски.

Когда я вошёл в дом, воздух встретил меня как и прежде – инертно, с примесью времени, которое здесь проходит медленнее, чем везде.

Кухня.

Кухня – это центр этого дома, единственное место, где всегда суетится жизнь, кто бы не пришел. Пять метров в длину, четыре метра в ширину. Пол из толстых досок, все еще крепких, покрашен светло-коричневой краской. Поверх лежат старые ковры, которые видели всю историю этого рода. На них капала кровь, когда резали мясо, на них рыдали, когда приходили плохие новости, на них танцевали в редкие моменты радости.

У окна стоит стол. Два стула, которые мама отдала из Москвы. Холодильник, который Наташа привезла.

На стене – красный уголок с иконами. Четыре иконы в ряд, ещё две ниже, висящие в углу. Это наследие моей бабушки Ефросиньи, может быть, или кого-то ещё старше. Я никогда не видел, как кто-либо молился в этом доме – так было принято не выставлять свои эмоции. Но кто-то всё же молится, я уверен.

На печке нарисован рисунок. Замысловатый узор какого-то растения в стиле ветвистого огурца – плоский цветочек, солнышко, облачко. Наивный рисунок. Детский. Или взрослого, который когда-то был ребёнком и потом что-то понял неправильно.

Периодически Дима находил какую-то женщину. В основном они приходили с детьми – взрослыми, но всё ещё живущими дома. Вся семья приходила жить к Диме, паразитировать столько, сколько могли. Потом что-то случалось – кто-то что-то украл, или просто Дима уставал чувствовать себя благотворителем, когда сам был нищ. И он их выгонял.

Рисунок растения остался. Это был весь оставшийся от них след.

Как-то я рассказал Наташе про один из этих эпизодов:

«Наташ, а помнишь ту Вику, дочку той Наташи, с которой жил Дима?»

«Ну…»

«Дима хотел её позвать, чтобы она разрисовала стенку в туалете, как печку. Ей тогда было двенадцать лет, сейчас уже девятнадцать, вряд ли она захотела бы приехать.»

«Так это не она рисовала. Это нарисовал муж дочки Оксаны, с которой он жил недавно.»

Комната Димы.

Дима переделал дом после армии. Разделил одну большую жилую комнату на три маленькие и одну проходную. В этой проходной, полутёмной, с одним маленьким окном, он и лежит. Лежит почти всегда. Диван, две подушки, одеяло. У дивана – две пачки сигарет, вода в пластиковых бутылках и спички. На столе рядом – немытая посуда.

Телевизор у Димы включен всегда. Тишина для него – не отдых, а тревога, угроза, как будто кто-то уже пришёл и выключил жизнь. Он смотрит канал «Звезда» – непрерывный шум чужой войны, вечная хроника героев и катастроф. Иногда мне кажется, что он ловит не события страны, а просто чужие голоса, чтобы не слышать собственную пустоту. Для Димы молчание – возможно подтверждение того, что он остался совсем один.

В очередной приезд, когда я ещё не успел пропитаться здешним колоритом, позволил себе пошутить —

– Ну что, до сих пор не выиграли войну?

Димка повернулся на диване и зарычал:

– Что?!

– Шучу, шучу, – отмахнулся я мгновенно, чувствуя, как наступил на какой-то запретный нерв этого дома. Смешно мне до сих пор, простите. В этом доме есть свои догмы – даже о чужих, давно прошедших или не начатых войнах. Кажется, что телевизор здесь – не устройство для времени, а ритуал, часть драмы, где у каждого из нас теперь своя роль.

Над телевизором висели часы. Старые часы с маятником, с боем каждые полчаса. Это было наследие бабы Матрёны, родственницы отца Димы – Ивана. Часы, которые отсчитывали жизнь в этом доме в течение пятидесяти лет, а до этого висели в доме у Матрёны. Но в этом году часы сломались. Маятник повис, как язык умирающего человека, который уже не может формировать слова. Я не знаю, совпадение ли это, но часы не идут именно с этого года.

Я пытался их починить. Но это требовало мелких инструментов, терпения и много времени. Я отложил это на потом.

Потом ещё не наступило.

Теперь над телевизором висят дешёвые китайские часы из 2020-х. Они идут правильно, но они не видят жизнь. Они просто отсчитывают время, которое уже вне того мира, который был русской крепостью, с сильными и могучими предками, которые были готовы к любому вызову, могли пережить, наверное, все самое ужасное и стойко продолжать достойно жить. Теперь это больная пародия на тот мир, как эти китайские часы на старые дореволюционные часы с боем, которые без перерыва отсчитали больше ста лет.

В других комнатах когда-то жили его родители. Я помню дедушкин голос, хриплый и сильный как гудок. В Диме тоже есть эта сила, но нет чего-то достойного, только гонор. В дедушке жили и гром, и мудрость. Дедушки не стало в 2012 году. Через три года был инсульт у бабушки. Даже тогда Дима приходил после пьянки, мог ночью включить телевизор на полную громкость. На просьбы матери, что у неё болит голова, он просто не обращал внимания. Эта история – самая главная, которую рассказывала моя мама о Диме. И она добавляла только одно слово: «Придурок.»

Теперь эти комнаты пусты, холодны и завалены хламом. И только Дима остаётся здесь, лежит на диване, смотрит телевизор, курит сигареты и медленно умирает. Я даже думаю, что слово «умирает» не подходящее, оно какое-то героическое и сильное. А тут больше подойдет слово – выжидает чего-то или просто тухнет.

ГЛАВА 3. СИСТЕМА

23 октября. День. 9:00—16:00.

Утро было светлое, хотя холодное. +3 градуса. Солнце ярко и тепло светило, ветра не было. Роса блестела на траве.

Наташа встала рано. Я видел, как она ходит по дому, составляя список дел. Список, который она носит в голове столько лет, что он стал частью её личности.

«Нужно покормить Диму. Нужно накормить собак. Нужно проверить, не замёрзла ли вода в трубах. Нужно посмотреть на электрощиток – камера включилась ли? Нужно приготовить обед. Нужно постирать Димкины вещи и развесить их сушиться на улице. Нужно помыть посуду и потравить тараканов. Нужно, нужно, нужно.»

Я сказал: «Не нервничай. Это же не только ради него.»

«Я не нервничаю. Я просто понимаю, что, если я этого не сделаю, никто не сделает.»

Это была правда. Это была также манипуляция. Но оба эти качества уживались в ней так естественно, что я не мог разделить, где кончается жалость, а начинается Его ответственность.

История с сиделкой Олей.

Наташа не могла тут находится каждый день, у нее была сложная и настоящая работа и она нанимала помощь – женщину Олю, за двадцать тысяч рублей. Оля работает завхозом и охранницей в школе, в средней школе Голынок. Она была ответственна, знала, как нужно работать. Наташа договорилась, чтобы та приходила два раза в день: с утра накормить Диму, покормить собак, котов, убрать ведро. И вечером – то же самое.

Поначалу всё шло по плану. Но потом, где-то в сентябре, Наташа заметила по камере, что Оля приходит только один раз в день. И не сказала об этом. Наташа позвонила, выяснилось – Оле надоело, или она забыла, или у неё были свои причины. Наташа урезала оплату в два раза, и Оля согласилась. Пока приходит.

Я спросил: «Может быть, просто нанять кого-то другого?»

«Кого?» – спросила она. «В деревне? Все либо пенсионеры, либо совсем молодые, либо пьют. Оля – хоть какая-то надежда.»

Я понял, что когда ты в такой ситуации, то «хоть какая-то надежда» становится максимумом, к которому ты стремишься.

Про день рождения Димы пару месяцев назад.

Был день рождения у Димы. Так совпало, что мы с Наташей в этот день оказались в поселке. Мы собрали праздничный стол в беседке у бани.

Дима сидел в своей коляске и не общался. На все уговоры отвечал холодно. И вот уже в пятый раз звонил этой Оле и уговаривал её прийти к нему на день рождение. Говорил, что очень ждёт и никакой подарок ему не нужен. На слова, что у неё муж и дочка, он сказал – пусть все вместе приходят. Для меня это была очень странная история. Но для Димы нет. Он искренне считал Олю своей подругой, единственной, что приходит к нему и помогает просто так, в отличие от всех остальных. Она пообещала прийти потом. Он очень расстроился, что она не пришла и не отвечала.

О хозяйстве.

Когда-то мой дедушка и бабушка держали большое хозяйство: были коровы, конь, куры, свиньи, утки, гуси. Был хлев, гараж, сарай, баня, отдельный туалет. Это была уютная деревенская жизнь, если можно назвать жизнь, полную работы.

Дима тоже пробовал быть крепким хозяйственником. Заводил кур, брал свинку, даже нанимал ветеринара кастрировать её. «Ведь сглазят, помрёт!» – говорил он соседям, охраняя своих животных. Но первая попытка продержалась три месяца. Вторая – тоже. Сарай был похож на грязелечебницу. Дима не мог содержать порядок. Или не хотел. Или не понимал, как это делается. Но в его мире, конечно, были «злопыхатели», которые сглазили.

Бычок продержался шесть месяцев. Дима продал его на мясо и получил хорошие деньги. Это была его последняя успешная попытка что-то вырастить.

Теперь, кроме двух котов и двух собак, здесь ничего не живёт. И даже они живут на благоволение Наташи и милость Оли.

О тараканах.

В доме много тараканов. Это не просто неприятность, это часть структуры дома. Они везде – на кухне, у мойки, у стола Димы, в его комнате. Они лезут на посуду, на еду, на самого Диму.

Наташа купила дихлофос без запаха и потравила в комнате, пока я работал в коридоре. Когда я вошёл, мне поплохело – голова закружилась, я вышел дышать на улицу. Но тараканы просто попрятались и вышли спустя сутки. Это была война, которую здесь уже привыкли проигрывать.

Вечер.

Ждали Вову (родня мужа Ани) с газелью не долго, но вечер тянулся мокрыми шлейфами, дождь начинал моросить так, что казалось: вот-вот закрутит всю грязь обратно в землю.

Пока стояли у Магнита, к нам подошёл дядя Коля – известный по всей округе тем, что «всегда знает, где правда», и любит по любому поводу подойти, поговорить, что-то попрошайничать.

– Женя, ты что ли? Ты же не говорил, что приедешь! А зачем приехал? Слушай, у меня там одно дело есть, когда у тебя будет время зайти?

Всё в нём – древняя деревенская пристальность: глаза щурятся, ладони нервно перекатывают кепку.

Я уже чувствовал, как неловко становиться, а разговор всё длиннее, дождь всё мокрее, одни капли падают на ботинки, другие – на воротник. Наташа молча кивает, отвечает на автомате. Я гляжу в темноту – ждём машину, но хочется просто уйти.

В самый подходящий момент рядом раздаётся знакомый визг тормозов – приехал Вова. Двери хлопают, фары бьют по двору, я вскакиваю, Наташа моментально захлопывает сумку.

– Ну всё, Коля, мы поехали! – бросаю почти дружелюбно, но спеша к газели.

Вова уже открыт для работы, смеётся:

– Давайте, не теряйте время!

Коля остаётся под моросящим дождём – смотрит в след отъезжающих дверей, мнёт кепку дольше обычного. На секунду мне становится неуютно: вот так всегда в деревне, кому-то тепло в домах, кому-то остаётся только дождь – и очередной невнятный вопрос у ворот чужого дома.