Дьявольская слава

– Как ты это делаешь?

Никкель опустил смычок и обернулся, опешив от звука знакомого женского голоса. Здесь, при свете дня, на виду у всей Академии он никак не ожидал, что Мэллоди подойдет к нему так непринужденно, как если бы они были лучшими друзьями.

– Прошу прощения?

– Эти воздушные, свистящие звуки. Как ты играешь ноты так, чтобы они звучали, словно эхо еще не родившегося птичьего напева?

– Ох, это… На самом деле, это очень просто. Нужно лишь отпустить пальцы на струны, но не прижимать их к грифу.

– Но тогда звук будет звучать не полностью, – непонимающе склонила голову девушка.

– А кто сказал, что он должен быть полным? Мы просто привыкли так играть, но это не закон, а всего лишь обычай.

Ниль вдруг запнулся, пожалев о том, что не удержал свои дерзкие мысли при себе. Но обернувшись к Мэллоди, он с неожиданной ясностью понял: она не принадлежала к числу тех, кто мыслит узко и судит поспешно. Она не осуждала его и не смеялась, а лишь заинтересованно разглядывала, как головоломку, которую никто не в силах был разгадать.

– А вы весьма интересный человек, синьор Паганьос. Быть может, когда-то я тоже смогу придумать столь необычайный способ исполнения.

– Судя по вашей игре, у вас есть для этого все шансы.

Мэллоди застенчиво улыбнулась, опустив глаза. Как же они были прекрасны! Томные, выразительные, яркие, того прелестного оттенка зеленого, что ныне дышит в молодых стеблях и прячется среди цветущих ветвей. Эта девушка и вправду была похожа на солнечный луч, что способен растопить даже самые замерзшие сердца. Однако Никкель не знал, как вести себя в присутствии этого света. Несколько мгновений он переминался с ноги на ногу, тщетно подыскивая слова. Не для признания, но для просьбы, которую вынашивал в душе уже не первый месяц. Юноша давно мечтал предложить прекрасной арфистке составить ему компанию на грядущем Балу Весеннего Благозвучия. Он знал, что Мэллоди, должно быть, пообещала свою руку Руэну. Директор Лонгсьерро наверняка свел ее с ним ради пожертвования Академии, обещанного ему весьма состоятельной семьей жениха. Но все же в груди Никкеля затаилась крошечная песчинка надежды: а что, если она согласится?

– Кажется, – мягко начала Мэллоди, заметив его нерешительность, – вы хотели мне что-то сказать?

– Я… Нет. То есть, да. Просто я подумал… Возможно, мои слова покажутся дерзкими, и если так, прошу простить мне мою смелость. Но ежели нет, осмелюсь спросить: не окажете ли вы мне чести, коль еще не связаны иным обещанием…

– Что здесь происходит? – прервал его голос, нарушив гармонию момента.

К паре подошел Руэн в безупречно сидящем бордовом камзоле, с ухмылкой, в которой не было ни грамма добродушия. За его спиной тотчас выросли трое юношей – вечные поборники его самолюбия.

– Мэллоди, душа моя, я обыскал все здание в поисках тебя. А ты, оказывается, здесь – в обществе нашего музыкального дарования, – он протянул Мэллоди стебель лилового первоцвета, скользнув по Нилю взглядом такой надменной холодности, будто разглядывал насекомое на носку своего начищенного ботинка. – Неужели он решил потешить тебя своей «симфонией разъяренных котов»?

– Не будь столь строг, Руэн, – сказал один из его приятелей с вечно взлохмаченной челкой. – Наш доблестный Ноль – единственный из музыкантов, чей инструмент стенает жалобнее, нежели он сам. Такой чести заслужить нужно.

Юноши громко рассмеялись, и Руэн не замедлил присоединиться к ним. Его смех был резок, словно хруст треснувшего смычка – такой неприятный, скрежещущий звук, от которого рука Ниля непроизвольно сжалась в кулак. Руэн подошел ближе и окинул юношу внимательным взглядом, словно рассматривал редкий экспонат за стеклом витрины антикварной лавки.

– И все же не могу не восхититься твоим упорством, Паганьос. Каждый раз, когда ты берешь в руки скрипку, ты искренне веришь, что это искусство. Будто вычурное звучание и вымышленные росчерки смычка способны заменить положение в обществе. Это даже можно было бы назвать трогательным, если бы это не было столь жалко.

– Руэн, не нужно. Не здесь, не перед всеми… – выступила вперед Мэллоди, но он небрежно остановил ее рукой.

– Ну что ты, дорогая. Истинный маэстро должен привыкать к вниманию публики, ведь именно за счет нее и рождается слава. А наш юный скрипач, как мне кажется, именно к ней и стремится. Или я заблуждаюсь? До меня, впрочем, дошел слух, что ты по ночам упражняешься в одиночестве в старом зале, где скитаются одни лишь призраки прошлого. Говорят, оттуда сбежали все крысы, спасаясь от твоих импровизаций. А как же простой люд? Отчего ты ему не играешь? Неужто тебе нужна публика из мертвецов, чтобы наконец-то заставить внимать твоей музыке?

Никкель медленно опустил взгляд. В его червлёно-карих глазах зияла странная пустота, как будто в них угасло нечто большее, чем просто терпение. Он ощутил, как теплый утренний воздух перехватывает дыхание, когда смех сверстников раскатился по двору гулким эхом. Они окружили его, как хищные птицы, ловя каждый взгляд. Но в этот раз он не намерен был прослыть легкой добычей.

– Может быть, – ответил он тихо. – По крайней мере, мертвецы не боятся услышать то, что живые оценить не в силах.

Юноши неожиданно смолкли. Где‑то над крышей вспорхнула стайка перепуганных птиц. Тишина разлилась по воздуху, как порыв предгрозового ветра, окатив присутствующих холодом, в котором чувствовалось предвестие беды.

– Ты что же это, – угрожающе приблизился Руэн, – намекаешь, что твоя «волшебная» музыка слишком возвышенна для нас, простых смертных? Что мы все слишком грубы и неотесанны, чтобы понять то, что ты извлекаешь из этой рассохшейся деревяшки? Это даже на инструмент не похоже.

– Эй, отдай!

Он выхватил из рук юноши скрипку так резко, что тот не успел воспрепятствовать.

– Так, значит, это она – та самая избранница, которая, по слухам, раскроет миру новые горизонты прекрасного? Гриф совсем стерся, лак поблек. Неужто твое вдохновение питается ветхостью?

Ниль подался к Руэну, но тот бросил инструмент приятелю.

– Вид у нее еще печальнее, чем у виолончели маэстро Альберони, что давно утратила и голос, и достоинство – как и ее владелец.

– Осторожно, вы ее повредите!

Юноша с взлохмаченной челкой передел находку другому, а тот – бросил ее обратно Руэну прежде, чем Никкель успел до него добраться. Мэллоди, с тревогой следя за происходящим, решительно сделала шаг вперед.

– Господа, это уже переходит границы дозволенного! Вы ведете себя недостойно! Если вы немедленно не прекратите, я буду вынуждена позвать директора!

Но Руэн лишь снисходительно усмехнулся.

– Не стоит тревожиться, душа моя. Мы просто любуемся. Ведь это – подлинный артефакт минувших лет. Где нынче сыщешь нечто столь же уникальное в своем убожестве?

– Прошу, верните. Этот инструмент мне дорог, как память. Его сделал для меня дедушка.

– Неужели? – вскинул темную бровь Руэн, перехватив скрипку в воздухе. – Что ж, в таком случае, ее ветхость вполне объяснима: каков мастер, таково и творение.

Лицо Никкеля исказила гримаса злости.

– Не смей о нем так говорить! Он был лучшим мастером в Генуе!

– Вот именно – был. Теперь он, наверняка, давно сменил резец на клюку, если и ту удержать в состоянии.

Юноши разразились оглушительным хохотом, и Мэллоди, не в силах более терпеть, отправилась на поиски отца. Руэн бросил инструмент одному из друзей. Тот, с нарочитой грацией, подбросил ее в воздух и перекинул другому, а он – с ленивой небрежностью – вернул ее обратно Руэну.

– Или же он променял стамеску на кружку граппы 4[1]– дешевой, как и его слава? Не диво, что теперь никто не покупает его работы: кому нужны корявые музыкальные обрубки мастера-пьяницы?

Ниль сжал кулаки так крепко, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Внутри него что-то треснуло, словно все приглушаемые ранее эмоции лопнули, как сорвавшиеся струны, которые были натянуты слишком долго. Не проронив ни слова, он шагнул вперед и со всей силой ударил Руэна в лицо. Мир качнулся у того перед глазами, кровь брызнула из носа. Брюнет потерял равновесие и рухнул навзничь. В этот момент скрипка выскользнула на землю и треснула под весом навалившегося на нее сверху тела Руэна. Во дворе повисло тяжелое молчание.

– Что ты наделал?.. – опустился на колени Никкель, едва сдерживая подступающие к глазам слезы. Он вдруг ощутил резкую боль в груди, как если бы само сердце юноши раскололось вместе с лакированной древесиной.

– Я наделал? – резко поднялся Руэн. – Ты сам повинен! Если бы не ты, я бы не оступился! Я же не желал ее ломать!

Обечайка треснула, гриф раскололся пополам, головка откололась. И если мелкие повреждения еще поддаются починке, то раскрошившуюся на множество мелких фрагментов деку уже ничем не исправишь. Ниля захлестнуло отчаяние, темное, сырое, как стены этого холодного во всех отношениях здания, что должно даровать людям любовь к прекрасному, а не лелеять жестокость тех, кто прячет ее под маской благовоспитанности.

– Ты…

– Что за гомон нарушает покой Академии?

У цветущей арки входа показалась фигура директора, за которым поспешно следовала Мэллоди.

– Что здесь произошло?

– Он ударил меня, маэстро! – тут же закричал Руэн, прижимая к кровоточащему носу платок. – Прямо на глазах у всех! Вот, убедитесь сами!

Директор угрюмо повернулся к Нилю.

– Это правда?

– Синьор, уверяю вас, я бы ни за что не позволил себе подобной вольности, но он меня спрово…

– Меня не интересуют оправдания. Я спрашиваю: это правда?

Никкель перевел взгляд на встревоженную Мэллоди, чья рука нервно сжимала складку платья. На Руэна, разыгрывающего роль униженного страдальца, и понял, что смысла перечить нет. Бессмысленно что-либо объяснять, ведь правда в этих стенах не имеет веса. В спорах между такими, как он, и знатными вельможами, вроде Руэна, преподаватели всегда отдадут предпочтение вторым.

– Да, – выдохнул он.

– А что произошло с вашим инструментом?

– То было чистое недоразумение, синьор, – вмешался один из парней. – Мы лишь дурачились, не более. Когда Никкель нанес удар, Руэн оступился и рухнул прямо на скрипку. В этом не было злого умысла.

Мальчишки в камзолах согласно закивали, отчего руки Ниля задрожали от ярости. Он крепче сжал кулаки, дабы сдержать безрассудный порыв, но язык его воле не покорился.

– Это не правда! Они отняли у меня инструмент намеренно и хотели…

– Синьор Паганьос, – взглянул на него сурово директор Лонгсьерро из-под приспущенных очков, – в этом учреждении физическое насилие недопустимо, о чем вы прекрасно осведомлены. За нарушение норм предусмотрены строгие меры наказания.

– В таком случае, – вмешался Руэн, неожиданно быстро оправившись от потрясения, – предлагаю разрешить дело согласно установленным обычаям. Никкель принизил мои чувства и оскорбил честь на глазах у сокурсников, и, увы, я не могу ему подобного простить. Поэтому я вынужден вызвать его на музыкальную дуэль. Только он и я, скрипач против скрипача, два произведения, один исход. И пусть достопочтимая публика решит, кто достоин остаться в стенах Академии, а кто – покинет ее с позором поражения. Разумеется, если Никкель не страшится выступить во имя справедливости.

Лица всех устремились на Ниля. Директор медлил, быть может, не решаясь придать делу форму столь высокого суда. Сам же Никкель стоял ни живой, ни мертвый. Его отчаяние стало почти ощутимым, как запах распустившихся почек, что разливался по всему двору. Он знал, что музыкальная дуэль – это больше, чем обычное выступление. Серьезнее, чем любое иное испытание мастеров, потому что на ней решалось не просто наличие или отсутствие навыков у музыканта, а вся его судьба. Дуэли музыкантов – давняя традиция в стенах музыкальной академии «Делле Арти». Суть ее была проста: каждый из дуэлянтов должен сыграть на сцене перед всем учебным заведением произведение собственного сочинения и предоставить публике право решить: кто достоин аплодисментов, а кто – лишь горьких насмешек. Сегодня к этой традиции прибегают нечасто, однако несколько десятков лет назад это было делом почти священным. Молодые музыканты жили подобными поединками – не из-за денег или громкой славы, а ради того мгновения, когда зал замирает в благоговейной тишине… или разражается смехом, хлещущим похуже плети. Ниль прекрасно осознавал, что если не справится, то будет заклинен печатью позора на всю жизнь, обрекая на гибель все, что он любил и чем жил шестнадцать долгих лет. Однако, отступать было уже поздно.

Взглянув на обломки некогда любимой скрипки, сердце юноши сжалось от горечи, но он не отступил. Он больше не мог держаться в стороне и терпеть подобное пренебрежение. Вопреки внутреннему голосу, страху и здравому смыслу, Никкель больше не желал оставаться в тени.

– Я принимаю твой вызов.

Мэллоди удивленно ахнула, прижав ладонь в кружевной перчатке ко рту. Мальчишки же многозначительно переглянулись, едва силясь сдержать распирающее их ликование.

– Что ж, – откашлялся директор, – в таком случае, я выступлю в роли вашего маэстро-секундатора. Правила дуэли неоспоримы: на подготовку к выступлению дается три дня, ни часом больше и ни минутой меньше. В пятницу, в… – он бросил взгляд на часовую башню над главным входом, – ровно в девять утра вы оба обязуетесь представить на суд слушателей ваши лучшие творения. Но если хоть один из вас посмеет превратить это выступление в фарс, вы будете исключены, оба. Да победит тот, в ком музыка звучит чище гордости и громче страха!

С этими словами он взял дочку под руку и поспешил в академию, разогнав по классам нескольких учеников. Едва его худощавая, вытянутая фигура исчезла в дверном проеме, как Руэн, вытерев кровь с нижней губы, тотчас приблизился к Нилю.

– Итак, похоже, пора тебе подыскать иную скрипку, да получше, если только ты не стремишься стать посмешищем для всей округи. Можешь попросить помощи у некогда лучшего мастера-лютье Генуи. Если, конечно, твой дед нынче сможет тебе помочь.

Никкель с вызовом скрестил руки на груди.

– Не тревожься за меня. Мне не нужна помощь. Я сам сделаю себе инструмент.

Разговоры вокруг вмиг стихли. Словно по команде, мальчишки разом обернулись к Нилю, не веря своим ушам.

– Как? Своими длиннющими, крючковатыми пальцами?

– Видимо, разум его окончательно омрачился.

– Безумец! Настоящий Безумец!

Руэн же расхохотался, едва не опрокинувшись наземь. Довольный как никогда тем, что вероятность его победы резко возросла, он вытер с глаз слезы и облегченно выдохнул.

– Ладно, Ноль. Не неси вздор. Хоть я и не из тех, кто охотно идет на уступки, но честь для меня – не пустой звук. Я одолжу тебе одну из своих скрипок, – благо, у меня их множество, – чтобы ты мог выступить с достоинством. В противном случае директор Лонгсьерро исключит нас обоих, и тогда уже ее рука не достанется никому.

Лицо Ниля переменилось. Он удивленно заморгал, не зная, что ответить.

– Полно тебе. Будто бы я не видел, каким взглядом ты на нее смотрел. Желая подвести черту, скажу тебе сразу: Мэллоди будет моей. Ее отец раздумывает над нашим обручением уже не один месяц. Победа в этой дуэли – именно тот поворот, который сможет подтолкнуть его к верному решению, ведь Мэллоди, как истинное порождение музыки в человеческом обличие, будет отпущена отцом на весенний бал лишь с лучшим музыкантом Академии. И этим музыкантом буду я.

– Я не нуждаюсь в твоем попечении, – произнес Ниль со странным спокойствием. – У меня есть все, что нужно, чтобы создать скрипку, и это будет не простой инструмент, а точный, пронзительный, безупречный. Лучший инструмент, который вы все когда-либо видели и слышали.

Руэн замер на месте, смеряя юношу настороженным взглядом. Будто раньше он лишь допускал, что в Ниле может таиться безумие, но теперь… оно предстало перед ним во всей своей очевидности.

– Что ж. В таком случае, да победит сильнейший.

И компания однокурсников ушла, оставив Никкеля посреди двора, с сыплющимися на плечи лепестками тёрна и осколками разбитой древесины у ног. Я не была там лично, но вибрации прошлой жизни Ниля поселились во мне. Вибрации, что я слышу ныне, как шепот из прошлых веков. Я отчетливо помню его боль и воцарившееся в душе отчаяние, которое он испытывал при взгляде на обломки некогда любимого инструмента. Но также я помню то мятежное чувство уверенности, что охватило его, словно вспышка. Он опустился на корточки, провел пальцем по расколовшемуся грифу, чувствуя, как теплый мартовский ветер ласкает его кожу с той тихой, безмятежной лаской, что сейчас казалась почти издёвкой. Но в этом дуновении было нечто будоражащее. В тени деревьев или в глубинах самого мира звучал тихий, далекий зов. Словно где-то там, среди колышущихся анемонов и ласковых солнечных лучей, ему пела его новая, еще не сотворенная, но уже совершенная скрипка.

Глава 2. Allegro inquieto– рождение

Ночь стояла тяжелая и тягучая, словно патока. За узкими оконцами лютневой мастерской туман ворочался мягкими клубами, лаская резные ставни, будто желал подсмотреть за трудом Ниля. В крошечной комнатке, где пахло старым деревом и клеем, юноша склонился над верстаком. От коптящей лампы по стенам скользили дрожащие тени, и в их прихотливой игре Ниль казался то задумчивым ремесленником, то безумцем, одержимым невыполнимой идеей. Три дня он провел у столярного станка, сбивая пальцы в кровь, но, увы, все было напрасно: срок неумолимо истекал, а идеальный инструмент оставался лишь замыслом – неподатливым, как и сама древесина.

– Это просто ужасно! – Никкель в сердцах отодвинул собранную накануне скрипку, едва сдерживаясь, чтобы не разбить ее о каминную полку.

– Полно тебе, Ниль. Совсем недурно получилось, – поговаривал дедушка, кутаясь в плед на старой кушетке. – Я бы помог тебе с охотой, да только… кхе-кхе… сил нет. Времена нынче нелегкие, доход – скуден, а руки мои… давно уж не те, чтоб за резец браться. Эх, как жаль… кхе-кхе… мальчик мой, что я продал недавно свой последний инструмент. Если б знал, что он тебе понадобиться может, то придержал бы, не раздумывая. А теперь… кхе-кхе… увы, не знаю, чем могу быть тебе полезен.

Ниль грустно покачал головой, но постарался выдавить улыбку. Он поспешно оставил свое занятие и подкинул в камин несколько поленьев, чтобы дедушке стало теплее.

– Не волнуйся об этом. Твои заготовки очень помогают делу…

– Н-о-о-о? – приподнял седые брови тот, ощутив затерявшееся в тишине продолжение.

– Но… боюсь, этого недостаточно.

– Отчего же? Не каждый в городе может похвастать, что собрал такое добротное изделие всего за два с половиной дня.

– Проблема не в этом. Мне нужен не просто «добротный инструмент», а совершенный.

Взгляд старика смягчился. Он понимал, что его внук балансирует на краю пропасти, и может либо удержаться, либо сорваться в бездну, изменив свою судьбу навсегда. Он и впрямь стоит перед нелегким выбором, однако, по разумению мастера, юноша, несомненно, сам усложняет себе задачу. Мужчина подозвал внука к себе, утешающе приобняв за плечо.

– Никкель, тебе не нужно изобретать невиданное, чтобы… кхе-кхе… расположить к себе людей. Достаточно – поделиться с ними частичкой души через твою музыку.

– Я уже так делал, разве не помнишь? И каждый раз меня почитали безумцем, неспособным следовать академической выучке.

– Тогда, быть может, стоит попытаться еще?

– Что бы я ни предпринял, я в любом случае останусь для них презренным неудачником…

– Это мнение таких же шестнадцатилетних юнцов, как и ты, – махнул рукой дедушка. – Уверен, если ты сыграешь… кхе-кхе… одно из своих произведений людям высокого искусства, они обязательно оценят его по праву. Ну же, опробуй … кхе-кхе… инструмент, потешь старца.

Никкель опустил лицо на ладонь. Он ни на минуту не верил, что все обернется столь просто. Преподаватели музыкальной академии «Делле Арти» уже не раз слышали манеру игры Ниля, и ни разу даже не попытались ее понять, лишь бранили да порицали. Но слова дедушки были столь чистосердечны, а взгляд исполнен такой кроткой ласки, что это невольно растопило твердость юноши.

– Ладно, – выдохнул он, подняв со стола свежесобранную скрипку. – Как насчет кантилены?

Проведя по смычку куском канифоли, юноша опустил его на струны, которые он незадолго до того привел в должный строй, и извлек первую пробную ноту. Инструмент отозвался неуверенно – тихим, робким, дрожащим тоном, словно звук еще не успел закрепиться. Ниль нахмурился и попробовал еще раз. На этот раз струны отозвались чуть увереннее, но все еще сдержанно, без напора. Юноша закрыл глаза, позволив руке двигаться свободнее, и постепенно дрожь мелодии утихла, уступая место ровному, чистому тону. С каждым новым движением звук все креп, выправлялся, и вскоре по мастерской разлился благозвучный, но все еще хриплый строй. В нем уже слышалась не только робость, но и устойчивость, однако этому звучанию было далеко до того дерзкого вызова, в котором так нуждался Ниль.

Закончив резким финальным штрихом, юноша повернулся к старику, но тот лишь молча прищурился.

– Что ж, – протянул он наконец спустя долгую паузу, – не столь худо, как можно было опасаться. Но… кхе-кхе… быть может, стоит выбрать произведение помягче? Эти тонкие… кхе-кхе… визгливые нотки, которыми ты насытил свое произведение, признаться, терзают слух неподготовленным ушам.

– Но это не писклявые ноты, а флажолеты.

– Флажо-что? – переспросил старик, поправив обод очков.

– Флажолеты. Это тончайшие, почти призрачные звуки, извлекаемые из струн, когда пальцы лишь слегка касаются их, не прижимая к грифу. Я сам их изобрел.

– Ах, Ниль. Если бы ты больше… кхе-кхе… внимания уделял простой классической технике, а не придумыванию несуществующего, твоя музыка… кхе-кхе… нашла бы отклик во многих сердцах.

– Но музыка не должна быть простой! Это не правило, которое можно выучить раз и навсегда. Она складывается из решений и ошибок, а не из разрешенных приемов. А от меня ждут, чтобы я играл осторожно, будто любое отклонение опасно.

– Всякое искусство нуждается в границах, иначе оно погибает в собственной вольности. Я лишь хочу… кхе-кхе… чтобы ты не потерял себя. Музыка, что не знает меры, может сжечь своего создателя.

– Быть может, это так, – медленно опустил на комод инструмент Никкель, – но я все равно не желаю быть связан. Я отказываюсь следовать классическим канонам, которые лишь сдерживают развитие искусства, стесняя его в рамках простоты. Если музыка – это пламя, пусть же она сожжет меня дотла. Уж лучше прослыть безумцем и изгоем, чем придать самого себя.

Дедушка раскрыл было рот, намереваясь что-то добавить, но осознав, что вера внука в собственную игру сильнее любых доводов, отступил, и со словами «как знаешь, мой мальчик», устало побрел в спальную, оставив Ниля наедине с судьбой. Впрочем, Никкель не стал долго терзаться по этому поводу, ведь музыкальная дуэль назначена на завтрашнее утро, а вечер уже неумолимо сгущался за окном.

Не теряя ни минуты, юноша немедленно вернулся за верстак, и мастерская вновь наполнилась тихим, размеренным шорохом рубанка. Юноша работал быстро, но не суетливо: в каждом его движении чувствовалась напряженная собранность. Постепенно темнота снаружи сгущалась. Клубы вечернего тумана ползли меж домов, затягивая переулок молочной дымкой. На улице вспыхнули редкие огни масляных фонарей. В окно потянуло запахом зарождающегося дождя, и в этом теплом сквозняке, смешанном с сыроватым дыханием земли, таилось слишком много намеков на грядущие перемены. Намеков, которые Ниль, сосредоточенный на мягком сопротивлении древесины, не готов был уловить.

Он выводил линии, подправлял изгиб деки, проверял толщину стенок, не щадя ни сил, ни сна. Но как юноша ни старался, скрипка упорно не желала выходить за рамки «обычного». Эфы получались неравномерно изогнутыми, искажая акустический баланс. Лак ложился неровно, а из-за неправильно установленной душки звук у инструмента получался глухим и хриплым: Нилю явно не хватало мастерства, но он, ведомый юношеским упрямством, не желал того признать.