Лоубихот. Тайна туманных улиц

— Я хотела вручить тебе подарок лично, — мягко сказала она.

Глаза Хюгги округлились. Он разорвал упаковку, бумага разлетелась в стороны. Внутри оказался свитер цвета мха.

— Ма-а-дам Фа-альк… — Хюгги начал заикаться. — Это просто… невероятно…

Он прижал свитер к лицу — мягкое, пушистое облако. Мадам Фальк обняла его. За долгие годы она привязалась к Хюгги как к сыну: заботилась, пекла пироги, навещала в лесу, когда он простужался. А он во всем ее слушался.

Хюгги тут же снял клетчатую рубашку и натянул новый свитер, пару раз проведя ладонями по мягкой ткани.

— Это теперь мое! — глаза лесника засияли. — Хюгги будет тепло!

— Рада, что тебе понравилось, — улыбнулась Марта и аккуратно завернула рубашку в крафтовую бумагу.

— Пора идти, — сказал Хюгги и поклонился. — Нужно развести мешочки жителям.

Он на мгновение прижался лбом к плечу мадам Фальк, а затем вышел на улицу. На дорожке побежал по дорожке, словно самолет, готовящийся к взлету. Закинул сверток с рубашкой в корзину, сел на велосипед и, напевая под нос, покатил прочь.

Средний мешок он оставил у мистера Мортенссона, а маленький — у Биргит Улссон, хозяйки кафе «Бланманже». В ответ она вручила ему шоколадные пирожные — его любимые.

Оставалось развести всего пару домов — и можно было возвращаться под старую пихту. Хюгги редко заезжал в город: только по заказам или чтобы посмотреть на огни. Когда-то он жил здесь, на пятом этаже красного дома с родителями, но это было давно.

Проехав два дома от кафе, Хюгги заметил Ханну и Виктора. Дети махали ему.

— У Хюгги есть свитер! — радостно воскликнул он, чуть приподняв плечи.

— Какой у тебя красивый ярко-зеленый свитер, — восхищенно сказала Ханна, когда Шишкодел остановился рядом.

— Мадам Фальк подарила, — с гордой улыбкой сказал Хюгги. Он слез с велосипеда и позволил детям разглядеть свитер.

Ханна осторожно потрогала мягкую ткань.

— Какой он мягкий… — пробормотала Ханна.

— И теплый, — добавил Виктор. — Самое то для жизни в лесу.

— Самое то, — кивнул Хюгги и аккуратно разгладил рукав ладонью

— Жаль, что ты сегодня не был на празднике в «Акваленде», — восторженно сказала Ханна.

— Да-да, — подхватил Виктор. — Там фейерверк… просто потрясающий!

Хюгги настороженно оглянулся.

— Хюгги не любит фейерверк.

— Почему? — одновременно спросили дети.

— Бабах! — Хюгги резко хлопнул ладонями, поморщившись. — Громко. Не нравится.

— Сегодня развозишь шишки? — заглянула Ханна в корзину велосипеда.

— Развез, — улыбнулся Хюгги, и улыбка стала еще шире. — Мадам Фальк подарила свитер, а Биргит — шоколадные пирожные.

Он довольно потер руки. А потом встрепенулся, подбежал к корзине и торопливо стал перебирать мешочки.

— Хюгги, что ты ищешь? — Виктор подошел.

— Зайчика… — ответил Шишкодел рассеянно, будто говорил сам с собой.

— Какого зайчика? — удивилась Ханна, обходя велосипед с другой стороны.

— Белого… — Хюгги замер, затем медленно заговорил, подбирая слова. — По дороге из леса я его сбил. Сам упал. Мне ничего, а ему было плохо. Я поднял его, положил в корзину… а теперь его нет.

Он замолчал. Ханна и Виктор заглянули в корзину: только аккуратно уложенные мешочки с шишками.

— Может, выпал по дороге? — Виктор посмотрел на темный асфальт.

— Или ушел сам, когда стало легче, — строго сказала Ханна.

— Да… возможно, — кивнул Виктор, но голос его был неуверенным.

Хюгги тяжело вздохнул, рот скривился, словно хотел что-то добавить, но не решался.

— Пойду, поищу зайчика, — коротко сказал он, развернул велосипед и медленно покатил к лесу, не оглядываясь.

— Странный он, — прошептал Виктор. — Чокнутый рыжий.

— Не говори так! — резко сказала Ханна и слегка ударила его в плечо.

— Это не я придумал, — буркнул Виктор, потирая место удара. — Его так все зовут.

— Раньше он таким не был, — сказала Ханна, глядя вслед Шишкоделу.

— Я слышал что-то от Биргит, — неуверенно добавил Виктор.

— Биргит? — Ханна резко обернулась. — Мы не успеем к ней заскочить…

Она замолчала, а потом указала на кусты по другую сторону улицы.

— Ты это видел? — сказала она.

— Может, тот самый заяц, — сказал Виктор и шагнул к обочине.

Он наклонился, раздвинул ветки — и присвистнул.

— Ну что там? — Ханна подошла ближе. — Заяц?

Виктор выпрямился, сжимая в руках гладкий, холодно блестящий предмет.

— Нет… — тихо сказал он. — Это точно не заяц.

В его руках было блестящее, тяжелое яйцо, размером почти с баскетбольный мяч. Свет от заката ложился на него, играя на гладкой поверхности, словно яйцо ждало чего-то необычного.

Глава 4

Алва медленно пробиралась по узким улочкам стараясь не думать о том, как именно оказалась здесь. Она помнила дорогу домой — четко, до последнего поворота. А потом город словно сдвинулся в сторону, и знакомые дома исчезли. На их месте выросли чужие, высокие, слишком внимательные здания. Ноги тяжело двигались, тело болело, а глаза слипались от усталости. Когда-то в такие вечера ее укрывали пледом и ставили кружку чая рядом. Сейчас кружки не было.

Здания стояли вдоль улиц, как молчаливые стражи, слегка затеняя лунный свет. Серые и красноватые фасады с трещинами и выцветшей краской казались страшными. Люди проходили мимо, спеша, не замечая Алву.

Город пульсировал звуками: скрежет колес по камням, тихий шум шагов, шелест листвы на ветру. Старые статуи на углах шептались между собой, обсуждая девочку с белоснежными волосами. Алва напряглась, пытаясь уловить слова, но шепот был непонятен.

Она часто прокладывала маршруты в неизвестные места, и этот раз не был исключением. Внутренний «радар» сбился, и она неуверенно шагала дальше. Ее желудок заурчал, напоминая о давно пропущенном ужине.

Алва ускорила шаг. Узкие улочки изгибались, словно лабиринт. Тени играли на стенах, и казалось, что за каждым углом кто-то наблюдает. Девочка сжала кулаки, собрала силы и шагнула вперед, решив, что никакой город, каким бы странным он ни был, не сможет ее остановить.

Вдруг глаза девочки заметили небольшую лавку с вывеской «Дивногорские угощения». За прилавком стоял высокий мужчина. Его лицо казалось суровым: из-под вязаной шапки с помпоном торчали густые черные брови, а под ними смотрели голубые, как озера, глаза. Даже когда он улыбался, улыбку едва можно было разглядеть за курчавой бородой.

Алва слегка поежилась, но подумала: «Он же не станет обижать детей на виду у всех».

Подойдя ближе, она заметила булочку с горячей сосиской внутри, аккуратно выложенную на лотке. Теплый аромат сразу заставил ее почувствовать себя чуть лучше. Из-за угла лавки донесся запах свежей выпечки.

Продавец положил булочку в гофрированную бумагу и протянул ее.

— Извините, мне нечем заплатить, — тихо сказала Алва, покачав головой.

— Сегодня это от меня в подарок, — улыбнулся он, протягивая кулек и стаканчик с теплым чаем.

Алва села на ближайшую лавочку. Легкая осенняя прохлада скользила по плечам, смешиваясь с ароматом свежей выпечки. Она нетерпеливо откусила кусочек сосиски. Теплое тесто слегка обжигало язык, но дарило приятное тепло, растекающееся по всему телу. На мгновение казалось, что город перестал следить за ней.

Алва улыбнулась и впервые обратила внимание на город: горящие фонари мягко освещали улицу, прохожие кивали друг другу, а легкий уют витал в воздухе. Пока она сосредоточенно ела, мимо промчался пес. Его голодные глаза мгновенно устремились к булочке. Алва разорвала оставшуюся половину теста и положила у своих ног. Пес схватил кусок и быстро скрылся в тени улицы.

Алва осмотрелась: фонари мягко освещали улицу, прохожие кивали друг другу, в воздухе витал легкий уют. Пока она ела, мимо промчался пес. Его голодные глаза мгновенно устремились к булочке. Алва разорвала оставшуюся половину теста и положила у своих ног. Пес схватил кусок и исчез в тенях.

Допив чай, она выкинула стакан в урну и собралась идти дальше. Вдруг перед ней возник высокий мужчина с велосипедом и рыжими волосами.

— Я Хюгги! — улыбнулся он, широко обнажив зубы. — Что ты здесь делаешь?

— Я вас не знаю, — осторожно ответила Алва, пытаясь пройти мимо.

— Я Шишкодел, — мужчина протянул руку. — Доставляю шишки жителям города и делаю фигурки.

— Это замечательно, но мне пора, — сказала девочка, обходя его и направляясь в сторону улицы.

— Подожди! Я покажу тебе зайца, — рыжеволосый достал из корзины фигурку зайца, вырезанную из шишки. — Вчера я потерял одного. Ты случайно не видела его по дороге?

Алва покачала головой. Он сделал шаг ближе, и девочка заметила его большие зеленые глаза. Она всегда считала, что такие глаза предвещают неприятности.

— Ма-а-аленького такого зайца, — протянул он, голос звучал странно из-под бороды.

Его взгляд был слишком внимательным. Алва почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Не приставай ко мне, — зло проговорила она и оттолкнула мужчину.

— Подожди, не уходи! — он протянул руки, но девочка уже побежала вперед, растворяясь в тенях улицы.

Алва бежала долго, сворачивая в узкие подворотни, пока не остановилась у развилки двух улиц. Город превратился в настоящий лабиринт: дома казались выше, тени длиннее, а фонари — холоднее. Страх сжимал горло, а ветер пробирал сквозь одежду, цепляясь за каждый клочок кожи.

Вдалеке она заметила силуэт. Подойдя ближе, Алва различила высокую фигуру в красной накидке. Лицо скрывала тень, и девочка не могла разглядеть черты.

— Иди дальше… — прозвучал низкий женский голос из-под накидки.

Алва глубоко вздохнула и сжала кулаки, собирая остатки смелости.

Под пронзительно-синим небом она шагала за загадочной фигурой. Через темные улицы они шли долго. Кажется, что город шептал вокруг. Фонари бросали бросали длинные тени на каменные тротуары.

Наконец они оказались перед черным входом «Акваленда». Сердце Алвы билось быстрее, дыхание сбивалось. Фигура подняла руку и нажала на звонок, а потом внезапно исчезла, растворившись в тени,.

Звонок прозвучал громко, эхом отражаясь от стен. Тишина повисла густая, как будто весь город затаил дыхание вместе с Алвой. Минуты тянулись бесконечно.

Вдруг тяжелая дверь медленно распахнулась, и девочка оказалась внутри. После темноты улиц глаза привыкали к яркому свету. Роскошные люстры сверкали, мраморные столы блестели, а легкий блеск позолоты переливался на стенах. Теплый, чуть сладковатый запах свечей смешивался с прохладой с улицы, создавая странное, почти магическое ощущение.

Алва вздрогнула, когда обернулась. Перед ней стоял мужчина в черном фраке, с белой рубашкой и черным бантом на шее. Его лицо было бледным, как отражение луны.

— Я — Карл. Администратор аквапарка, — прошептал он и жестом указал путь.

Алва молча последовала за ним. Коридор тянулся бесконечно, свет становился тусклее, шаги гулко отдавались от стен.

Он остановился возле большой картины. Под его рукой что-то тихо щелкнуло, и часть стены отъехала в сторону, открывая безмолвный лифт. Карл коротко кивнул и пригласил ее войти.

Двери сомкнулись почти бесшумно, и кабина начала спускаться вниз. Сердце Алвы бешено колотилось, а ладони вспотели. Когда двери распахнулись, перед ней открылся огромный зал. Вдоль стен тянулись десятки дверей, каждая украшена золотыми узорами и табличками с надписями на разных языках.

Администратор указал на одну из дверей — и в тот же миг исчез, словно его и не было. Алва осталась одна. Тревога сжала грудь. Она медленно ходила от двери к двери, всматриваясь в таблички и читая переводы.

— Подсобка… — тихо прочитала Алва.

Шаг в сторону.

— Комната для мужского персонала…

Внезапно дверь напротив распахнулась, и из нее вышла круглая женщина. Она двигалась легко, покачиваясь, словно утка на воде.

— Ты чего опаздываешь? — женщина приблизилась к Алве. — Тебя с самого утра ждали!

Алва прижалась спиной к двери комнаты для мужского персонала, чувствуя, как напрягается все тело.

— Найти работу в аквапарке не каждому под силу, — продолжала женщина, вытирая лицо концом халата. — Тебя ведь зовут… Ан… Аза?..

— Алва! — резко сказала девочка.

— Да-да, точно. Алва, — повторила женщина. — Меня зовут Жанетт.

Жанетт пристально посмотрела на Алву и прищурилась.

— Странно… Мне тебя описывали иначе. Говорили: худая, высокая и темноволосая.

Алва лишь пожала плечами. Женщина тяжело вздохнула, но, похоже, решила не спорить.

— Ладно. Пусть будет Алва. Невысокая, с белыми волосами, — сказала она и махнула рукой. — Пойдем, я тебе все покажу.

Жанетт развернулась и добавила, словно между делом:

— Начнем с комнаты для женского персонала.

Комната оказалась неожиданно теплой и светлой. Настенные лампы с матовыми плафонами мягко рассеивали свет, и стены казались почти бархатными. В воздухе пахло мылом, влажными полотенцами и чем-то сладким — ванилью или карамелью.

Вдоль стен стояли шкафчики с аккуратными табличками. На скамейках лежали сложенные халаты, а на крючках висели чистые полотенца.

Алва растерялась. Это место совсем не походило на подземелье или служебный коридор. Здесь было… спокойно.

— Раздевайся, — сказала Жанетт буднично, будто они знали друг друга уже много лет. — Форму я тебе сейчас подберу.

Алва замерла.

— Я… я не уверена, что…

— Все ты уверена, — перебила Жанетт, открывая шкафчик. — В первый день все такие.

Она достала халат и протянула девочке. Ткань была теплой и неожиданно тяжелой, словно впитала в себя чужое тепло.

— Странно, — пробормотала Жанетт, приглядываясь к Алве. — Обычно новенькие приходят рано. И волосы у тебя…

Она снова прищурилась.

— Ладно. Значит, тебя все-таки отправили сюда.

— Куда — сюда? — осторожно спросила Алва.

Жанетт посмотрела на нее с легким удивлением, затем усмехнулась:

— Ну как же. На нижний уровень.

Алва почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— А что здесь делают?

Жанетт пожала плечами, словно вопрос был слишком простым.

— Следят, чтобы все работало как надо. Чтобы гости не заходили туда, куда им не положено. И чтобы… — она замялась на секунду, — …некоторые двери оставались закрытыми.

В комнате послышался тихий щелчок — включился таймер. На стене висели часы без цифр. Стрелки медленно двигались, но понять точное время было невозможно.

— А если дверь откроется? — спросила Алва.

Жанетт медленно повернулась.

— Тогда кто-то должен быть рядом, — сказала она мягко. — Именно для этого ты здесь.

Алва сжала халат в руках.

— Вы уверены, что я… та, кто вам нужен?

Жанетт посмотрела на нее внимательно, почти с сожалением.

— Если бы ты была не той, — тихо сказала она, — лифт бы тебя сюда не привез.

В этот момент из глубины коридора донесся глухой шум воды. Не веселый плеск, а тяжелый, будто огромная масса медленно двигалась за стенами.

Жанетт бросила на девочку быстрый взгляд и сказала спокойно:

— Ничего. Скоро привыкнешь.

Глава 5

Свою комнату Ханна считала убежищем. Миром, в котором не нужно было оправдываться, объяснять или доказывать. Здесь она могла быть собой — такой, какой не получалось быть нигде больше.

Комната была средних размеров, но Ханне она всегда казалась просторной. Стены, окрашенные в нежные пастельные тона. На них висели фотографии — аккуратно развешенные, почти по порядку, из разных моментов ее жизни. Большинство снимков Ханна получила от Виктора: он любил фотографировать все подряд и утверждал, что «настоящие моменты не позируют».

В центре стены висела фотография с семьей. Ханна часто на нее смотрела, но никогда подолгу. Слева — фото с Виктором. Она повесила его именно туда, не задумываясь — это место ближе всего к сердцу.

Под окном стоял стол с компьютером. Здесь Ханна делала домашние задания, листала журналы мод или просто сидела, глядя, как за стеклом меняется свет. Рядом всегда лежал ее блокнот — страницы были исписаны и исчерчены, некоторые углы загнуты, а между листами спрятаны обрывки идей и рисунков.

Шкаф был набит одеждой так плотно, что дверца держалась на честном слове. Иногда Ханне казалось, что он вот-вот откроется сам, выпуская наружу пестрый беспорядок ее нарядов.

Над столом располагалась полка — настоящая витрина ее самой ценной коллекции. Ободки для волос стояли там аккуратными рядами, как экспонаты музея Ханна собирала ободки с самого раннего возраста. Сначала — просто потому, что они ей нравились. Потом — потому что каждый из них начинал что-то значить.

В коллекции были ободки с пайетками, бусинками, цветами и перьями. Некоторые блестели, другие были почти незаметны, но все вместе они напоминали выставку маленьких произведений искусства. Ханна могла часами стоять перед полкой, примеряя их к разным нарядам, меняя образы и настраивая настроение — будто подбирала нужную версию себя.

У каждого ободка была своя история. Розовый — тот самый, в котором она впервые встретилась с Виктором на качелях. Ободок с блестками — ее первая победа в танцевальном конкурсе: тогда свет софитов отражался в камешках, и Ханна чувствовала себя почти невесомой. А ободок с яркими ягодами и пышными цветами она привезла из большого путешествия с родителями — он до сих пор пах дорогой и солнцем.

Но самый любимый хранился отдельно, в небольшой коробке. Ханна доставала его редко, всегда осторожно. Ободок был Лунным: тонкий изумрудный бархат, мягкий и теплый на ощупь, с серебряной луной в центре, где внутри едва заметно переплетение ветвей, как семейное древо. Он легко нагревался, когда Ханна испытывала страх, и в темноте едва светился, напоминая о том, что она не одна. Приложив его к сердцу, она иногда вспоминала забытые моменты из прошлого.

Лунный ободок передавали в семье по наследству. Ханна стала четвертой обладательницей. Бабушки давно не было рядом, но каждый раз, когда Ханна открывала коробку, ей казалось, будто бабушка ненадолго заглядывает к ней в гости. Садится рядом. Молчит. Смотрит. Ободки стали для Ханны дневниками воспоминаний — теми, что не пишут словами.

В углу комнаты, прямо на полу, лежали мягкие подушки и пледы. Они всегда казались Ханне самым безопасным местом — здесь можно было спрятаться от всего мира. Сейчас она сидела на одной из подушек, поджав ноги, и рассматривала находку.

— Ничего себе… — тогда, вчера, Ханна буквально раскрыла рот, когда Виктор вышел из кустов. — Что это? Какое оно большое.

— Яйцо… — ответил Виктор, неуверенно, будто слово само вырвалось. — Я бы спросил, откуда оно… и что в нем.

Ханна не стала ждать. Она выхватила яйцо из его рук и осторожно завертела, разглядывая со всех сторон. Скорлупа была теплой — или ей только показалось. Она поднесла яйцо к уху и замерла, задержав дыхание.

— Ничего не слышно… — прошептала Ханна.

И сегодня она снова пыталась расслышать его. Яйцо лежало у нее на коленях, тяжелое и непривычное. У Виктора была ящерица Шип, а у Ханны никогда не было домашнего животного. Поэтому решение пришло сразу, без сомнений: яйцо будет ее.

Только один вопрос не давал покоя — кто внутри. Он мучил ее всю ночь. Яйцо было теплым и легким, почти живым, и Ханна спрятала яйцо в своей постели, прижав к себе, как раньше прижимала плюшевого слона. Оно мешало переворачиваться, и сон был тревожным.

Утром, когда мама заглянула в комнату, Ханна успела быстро натянуть одеяло повыше. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его можно услышать. После завтрака она переложила яйцо обратно — среди подушек. Там оно выглядело почти на свое месте. Почти.

С Виктором они увидятся уже завтра. Ханна сидела в углу комнаты, окруженная подушками, с яйцом в руках. Она смотрела на него задумчиво, почти не моргая, словно пыталась что-то понять без слов.

Внезапно дверь открылась. В проеме появился папа. Он остановился, окинул комнату взглядом и задержался на Ханне. Лицо у него было серьезным — таким, от которого внутри сразу становилось тесно.

— Ханна, я хотел бы поговорить с тобой, — сказал он и направился к ней.

— Что случилось, папа? — в голосе Ханны прозвучала тревога. Она машинально спрятала яйцо за подушкой.

— Ханна, что ты здесь делаешь? — отец сел рядом. — Почему ты не занимаешься математикой? Ты должна быть усердной и отдавать все свои силы учебе.

— Но папа, у нас второй день каникул, — удивленно ответила Ханна. — Я собиралась позаниматься к концу недели. А сейчас я хочу немного отдохнуть, потанцевать… и погулять с Виктором.

— Ох, уж этот Виктор, — отец тяжело вздохнул. — А танцы? Чего ты можешь добиться своими танцами? Они не имеют никакой ценности. Ты должна сосредоточиться на учебе и стать лучше.

Его голос звучал спокойно, но каждое слово давило. Ханна посмотрела на папу широко раскрытыми глазами. Слезы подступили сами собой. Она не ожидала очередного выговора — ведь она всегда старалась: училась, слушалась, успевала и в школе, и на танцах.

Но танцы в глазах отца были бесполезной тратой времени. Это разбивало Ханне сердце.

— Папа… я постараюсь, — прошептала она.

— Ты должна быть ответственной, — отец приобнял дочь. — Учеба — твоя главная обязанность. Я жду от тебя лучшего.

— Я постараюсь, — слабо улыбнулась Ханна.

Они посидели так еще немного. Потом папа встал и вышел. Когда дверь закрылась, комната вновь обняла ее теплом. Подушки, пледы и мягкие ободки снова стали ее островком, где все было на своих местах. Ханна сразу же принялась рыться в подушках. И в этот момент раздался тонкий, резкий звук — где-то рядом разбилось стекло.

Глава 6

Наутро загорелась вывеска «Бланманже». Теплый свет вспыхнул под утренним дождем, отражаясь в мокрой брусчатке. В окне нижнего этажа двухэтажного особняка появилась женщина. Биргит Улссон была укутана в шаль. Она раздвинула занавески — мягкий, леденцовый тюль — и тихо выдохнула на стекло. Морозные узоры медленно расползлись по окну.

Ранним утром хозяйка колдовала на кухне. Пряности, изюм и орехи ложились в тесто в нужный момент, будто она считала не секунды, а дыхание дома. Тихое напевание терялось среди звона посуды.

Серебряный поднос покачнулся в ее руках, когда она вышла в зал. Биргит шла вперед, чуть пританцовывая — половицы отзывались легким скрипом, подхватывая ритм. Она поставила поднос на столик у входа.

Кексы с пышной шевелюрой дышали паром. Пирожные, похожие на шапочки гномов, поблескивали глазурью. Здесь угощали всех: детей, родителей, путников, зашедших погреться. И почти никто не уходил отсюда голодным.

— Дзинь-дзинь, — прозвенел колокольчик над дверью.

Биргит открыла. На пороге стоял бидон с молоком. Она кивнула, словно ждала именно его.

Снаружи дождевые капли на фонаре собрались в прозрачные шары. Ветер подхватил их, и они медленно поплыли прочь, отражая свет вывески. Биргит на секунду задержалась на пороге, посмотрела им вслед, затем подняла бидон и закрыла дверь. Свет «Бланманже» остался гореть.

Внутри пахло мятой, шиповником, клюквой с яблоками и розмарином. Запахи переплетались, будто кто-то осторожно мешал их ложкой. Кремовые абажуры светильников разливали теплый, густой свет. Он ложился на стены, на пол, на изумрудный диван, где, свернувшись клубком, спал кот.

Биргит остановилась рядом, почесала его за ухом. Кот мягко урчал, и теплота его тела передавалась через пальцы Биргит. Кот едва заметно дернул усами. Она прошла дальше, в кабинет.

Открыла шкаф и достала короб. Внутри — пушистые варежки, кружевные пледы, шелковые платки. Биргит перебирала их неторопливо, с вниманием, словно проверяла не вещи, а воспоминания. Затем опустилась в кресло. В руках появился моток шерсти и спицы.