Жонглёры

Увидев Франсуа с натянутым, как барабан, брюхом, он на какое-то время остолбенел, а потом как давай бранить его почем свет. «Ты, — говорит, — бездонная бочка, адская прорва, как посмел ты съесть господские кушанья?». «Как? — ошалел тут Франсуа. — Разве это ваши кушанья, а не диявольское наваждение?». «Конечно, мои! — говорит каноник. — Ослиная твоя голова!». «Так, выходит, это вы, а не черти пировали здесь три ночи подряд?». «Какие черти? — отвечает ему на то каноник. — То были я, отец Филипп, отец Иаков, отец Илларион и отец Дионисий!». Слушает это Франсуа и не верит своим ушам, не верит, что благочинный господин каноник может обжираться мясом, когда Господь наш готовится принять великое мучение, умереть, а затем воскреснуть. И тут его вдруг осенило, посмотрел он на каноника, насупившись, и говорит: «Отойди от меня, Сатана!», — и даже выставил перед собой нательный крест. Каноник от таких слов совсем опешил: «Что?! — говорит. — Как смеешь называть меня нечистым именем?». «А так, — отвечает Франсуа, — потому что ты, как есть, не добрый наш господин каноник, а сам бес, принявший его стан и обличье!». И вдруг заревел горючими слезами и говорит: «Совратил ты меня с пути истинного! Погублена теперь моя бессмертная душа! Ну да ничего, зато уж и я не останусь в долгу! Проучу тебя, чтоб неповадно было морочить христиан!». И не давая диаволу опомниться, набросился на него с кулаками, подмял под себя и ну дубасить! Диавол только охает да стонет, а черти его, стало быть, те, которые в обличье отца Филиппа, отца Иакова, отца Иллариона и отца Дионисия, прыгают вокруг, пытаются спасти господина своего от тумаков, да только ничего не могут поделать. «Пощади!» — молит робко. А Франсуа ему говорит: «Погоди, исчадье ада! Я тебя сейчас клеймить буду! Шкуру твою метить буду!» — говорит. И действительно, встал и схватился уж за щипцы. Враг рода человеческого как это увидал, округлились от ужаса его глаза, издал он истошный вопль, вскочил, будто козел, и рванул вон из комнаты — только мелькнули из-под рясы его кривые волосатые ноги. А следом, подобрав сутаны, метнулись и отец Филипп, и отец Иаков, и отец Илларион с отцом Дионисием. Только остался в воздухе легкий дымок да запах серы. Так, братцы, по крайней мере, рассказывал эту историю сам Франсуа.

Изгнав таким образом беса, опечаленный Франсуа вернулся в свою комнату и до утра молился, а, как наступило утро, пошел каяться к настоящему канонику. Канонику в то утро нездоровилось, он лежал на перине, закутанный в одеяло до самого носа, и жалобно охал. Франсуа бухнулся на колени и, горестно рыдая, рассказал все как было. Выслушал его каноник и наложил такую епитимью: идти в Рим, просить прощения у папы и без того не возвращаться. Поплелся Франсуа в Рим. А поскольку до Рима путь неблизкий, и в дороге ведь надо же что-то кушать, прихватил с собой бубен, лупить в который был весьма горазд.

Как сказал я прежде, блуждая по Франции, встретились два приятеля, Этьен и Франсуа, и больше уж не разлучались. По пути же случилось им сойти с дороги и, собирая землянику, заплутать. День клонился к закату, а они так и не могли найти ни тропы, ни селения. Когда же раздался волчий вой, приятели решили, что пришел их смертный час, сели на землю, обхватили друг друга руками, зажмурили глаза да так и сидели, пока не услыхали насмешливый голос прямо у себя над головами: «Вот дела! То ли аист поймал жабу, то ли жаба ухватилась за аиста!». Тут разули они глаза и увидели перед собой малого в потасканном красном колпаке. «Вы, верно, хотите стать закуской для волков, — сказал он, — раз расселись здесь? Одного они слопают, другим — поковыряют в зубах!». Этьен и Франсуа заголосили, что не знают дороги. Тогда Бертран сказал, что тут и знать нечего, потому как в каких-то паре лье село, и что он, так и быть, их выведет. И действительно вывел. Переночевали они в стогу, а на следующий день сельский староста праздновал свадьбу дочери, и три приятеля взялись играть на ней за харчи. С той поры стали они странствовать вместе. Правда, Франсуа время от времени нет-нет да и вспоминал, что должен идти в Рим, ну да путь до Рима, как известно, долог.

А между тем, ребятушки, вот уже и город! Уже видны его каменные стены, дозорные башни, часовые с пиками, ров с перекинутым мостом. Над городом торчат шпили церквей, курится дымок из печных труб. Там шумное многолюдство, там бойкая торговля, там трактиры и таверны, еда и питье! Вперед, друзья! Поспешим же пройти через ворота!

Глава 4

в которой три дамы обсуждают четвертую, отсутствующую

Итак, Этьен, Бертран и Франсуа наконец добрались до города. Но едва дотащив сбитые ноги и пустые животы до крепостных стен, поняли, попасть внутрь не так-то просто: весь мост запрудил торговый обоз. Навьюченные ослы и лошади толкались, ревели, ржали, а вокруг, пытаясь их успокоить, бегали погонщики, хозяин обоза, красный от злобы, вертелся в седле, бранился и грозил расправой всем и каждому. Протиснувшись вперед, Бертран вытянул шею и увидел осла, вставшего поперек моста, его дергали за узду, толкали вперед, пытались соблазнить морковкой, но он ни в какую не хотел идти.

— Да! — протянул Бертран. — Судя по всему, этот ослик решил простоять тут до второго пришествия!

Следом за обозом уже скопилась целая толпа: крестьянская телега с рассевшейся на ней бабой, несколько пестро разодетых франтов, размалеванный балаган с акробатами, раешник со своим ящиком и еще множество всякого люда, молодого и старого, честного и не очень, промышлявшего бог весть чем и живущего одной лишь милостью господней.

Некоторые, устав ждать, решили соснуть на травке, другие жевали, развернув кутули́, некоторые от скуки затеяли игру в кости.

Поодаль, в теньке устроились три дамы. На разостланной перед ними скатерти выстроилась всяческая снедь: жареные цыплята в желе из застывшего жира, нашпигованные салом перепелки, вареные яйца, паштет, каравай хлеба, виноград и яблоки. Дамы чинно закусывали, передавая друг другу кубок с вином. Губки они при этом аккуратно вытирали краем скатерти, а пальчики смачивали в пиале с водой. Тут же пощипывали травку три осла под богатыми попонами. За ослами приглядывал слуга.

У Бертрана, едва он увидел это пиршество, потекли слюнки, и в умишке своем он начал кумекать, как бы поближе подобраться к сему изобилию, но вид слуги с широченными плечами, здоровенной рожей и дубиной, которой он вяло помахивал, отгоняя мух, вселял в него сомнения. Тогда, спрятавшись в кустах, он подполз на брюхе поближе и стал прислушиваться к разговору трех прелестниц. Этьен и Франсуа, хоть ничего и не поняли, тоже плюхнулись на землю и затаились.

— Прежде всего, девушки, запомните, — сказала дама, выглядевшая старше остальных и, судя по всему, председательствовавшая за столом, — ничто так не красит девицу, как скромность. Будьте рассудительными, сдержанными в речах, умеренными в еде и питье, — она отняла у другой, белокурой пампышки, булочку, которую та тянула в рот, — чтобы никто не мог сказать, будто вы дурно воспитаны.

— Мы обязательно это запомним, тетушка Мелюзина, — сказала маленькая чернявая девица, пряча свою булочку в рукав.

— А если так случиться, что заговорит с вами мужчина, то отвечайте ему более кивком, движением руки и очей, нежели словами. Слов лишних вовсе не тратьте, так как никто не любит болтушек.

— Но, тетушка, — удивилась блондинка, — не решит ли тогда этот мужчина, что мы немые или не разумеем человеческую речь?

— Конечно, нет, Клотильда. Для этого вам дозволяется говорить время от времени «да» и «нет», а между сими фразами, каковые показывают вашу воспитанность и мудролюбие, иногда вздыхать. Вздыхать же надо не глубоко, а едва-едва, так чтобы казалось, будто вы и не дышите вовсе. Глаза при этом лучше держать долу, лишь иногда пуская в ресницы легкий трепет.

— Ах, тетушка, — сказала брюнетка, — все это так мудре́но, не покажите ли вы нам, как это делается, чтобы мы получше запомнили? Ведь вам наверняка множество раз доводилось беседовать с мужчинами…

Говоря это, она послала хитрющий взгляд блондинке, та поймала взгляд и тоже принялась горячо упрашивать даму Мелюзину показать им, как это надо правильно вздыхать, кивать и говорить. Впрочем, долго стараться им не пришлось. Сложив на коленях руки, наставница втянула в грудь побольше воздуха и заморгала так, словно в каждый глаз ей попало по здоровенному полену, затем издала каркающий сип и под конец всплеснула руками, едва не опрокинув бокал. Бертран, наблюдая сей урок, вцепился зубами в локоть, чтобы не захохотать, на девиц же одновременно напал приступ кашля, и обе спрятали раскрасневшиеся физиономии в ладонях.

— Надеюсь, теперь, Одетта, тебе все понятно? — с достоинством произнесла Мелюзина.

— Разумеется, тетушка, — ответила брюнетка, — спасибо за науку!

Но Клотильда, которая была не так сообразительна, как Одетта, простодушно спросила:

— Неужели и кузина, прежде чем выйти за сэра Гуго, лишь вздыхала да охала в его присутствии? Наш батюшка, упокой Господь его душу, всегда говорил, что у Жанны ума палата, и что она, прежде чем пойти за сэра Гуго, хорошенько расспросила того, сколько у него земли, лошадей, коров да поросят. Разве же можно все это узнать, говоря только «да» и «нет»?

— Что за разговоры, Клотильда? — раздраженно ответила Мелюзина. — Конечно, Жанна ничего такого не могла сказать! Поросенок, ха! Да я уверена, она и знать не знает, что такое поросенок! Я и сама-то об этом едва догадываюсь, как по мне, то поросенок — это жаркое…

— Не думаю, будто Жанна не знает, что такое поросенок, — скромно вмешалась Одетта. — В записке, которую она прислала, сказано, что ее любимая свинья Титания опоросилась, и Жанна уж заодно хочет продать поросят на базаре.

— Да нет же, Одетта, ты что-то путаешь! Я не помню, чтобы там была хоть строчка про свинью!

— То есть как путаю, тетушка? Вот же, глядите, — и Одетта достала из кошелька крошечную записочку. — Она еще пишет, что один поросеночек с черным ухом диво как похож на покойного сэра Гуго! И что это не иначе знак Господень!

— Ах, довольно! Довольно! — замахала руками Мелюзина. — Прекратим этот глупый спор!

— Интересно, — мечтательно проговорила Клотильда, — какова теперь из себя Жанна? Наверное, стала настоящей дамой?

— Прежде всего, я надеюсь, ваша кузина не утратила скромности, — назидательно ответила ей Мелюзина.

— Дядюшка Эдмон, который был здесь проездом в прошлом году, сказывал, — проговорила Одетта, — будто Жанну теперь не узнать, так она похорошела, а уж как разодета! И что-де граф Тибо сам первый ее рыцарь…

— И что некий трубадур Жофре так пленился рассказами об ее уме и красоте, что предпринял долгое, полное лишений путешествие, дабы только ее увидеть… — подхватила Клотильда.

— И будто бы ей он посвятил кансону «О несравненной»!

— Должно быть, это чудесная кансона! — мечтательно произнесла Клотильда. — До чего же обидно, сестрица, — сказала она Одетте, — что никто и никогда не посвящал кансон нам…

— Твоя правда, Клотильда, — согласилась Одетта, — очень обидно, что Жанне посвящают песни сразу два достойных кавалера, нам же никто!

— Да что вы такое говорите, девушки! — возмутилась тетушка Мелюзина. — Разве можно девицам помышлять об этом!

— А что же тут такого, тетушка? — удивилась Одетта. — Неужели вам бы не хотелось, чтобы кто-нибудь сложил песню в вашу честь и воспел бы вашу красоту, ум и… добрый нрав?.. — хихикнула она.

— Все эти песни — сплошное неприличие! — дернула плечом Мелюзина. — И мне бы не хотелось, чтобы мое честное имя звучало в одной из них. А ваша кузина, раз позволяет распевать о себе такое, есть легкомысленная особа… Я всегда стремилась искоренять в ней тщеславие — слишком уж она любила смотреться в зеркало! Жанна, говорила я, дитя мое, смирись с тем, что Господь не дал тебе красоты, полагайся на другие, нравственные качества, а лучше всего постригись в монашки… Но она меня и слушать не хотела! Когда ее отец, мой дорогой покойный зять, свел знакомство с сэром Гуго, я сказала: «Жанна, дитя! Признай, что ты — нечета сэру Гуго и не способна составить счастье такого воспитанного и образованного господина! Не лучше ли жениться ему на женщине во всех смыслах более достойной?»…

— Это на ком же, тетушка? — не без ехидства спросила Одетта.

— Какая разница, на ком? — встрепенулась Милюзина. — Да будет вам известно, девушки, сэр Гуго выбирал тогда между несколькими невестами… Но ни одна из них не вела себя столь вызывающе, как наша дорогая Жанна… Я надеялась, что брак исправил ее нрав, но сейчас вижу: ничуть! Нам надо молиться, племянницы, чтобы ваша кузина не попала в ад!

Мелюзина перекрестилась, а обе девицы за ее спиной перекинулись насмешливыми взглядами.

Бертран, наслушавшись довольно, отполз в сторону. Этьен и Франсуа с сожалением последовали за ним, ибо, подслушивая в кустах, испытывали двойное удовольствие: от вида яств на столе и от вида двух девиц, за этим столом восседавших.

— Вот что, братцы! — изрек после некоторого раздумья Бертран. — Кажется, я знаю, как нам и пообедать, и въехать в город, разжившись деньжатами.

Этьен и Франсуа навострили уши, а Бертран, наклонившись, сказал:

— Ты, Звездочет, как только дам знак, начинай славить прелести Одетты, а ты, Толстяк, горлань что есть мочи, как хороша Клотильда, а там уж подтянусь я!..

— Ты думаешь им понравиться, Бертран?.. — Этьен опасливо покосился на слугу с дубиной и припомнил недавнюю встречу на дороге.

— Конечно! — хлопнул его по плечу Бертран — Ты поешь как ангел — где им устоять!

И, не давая Звездочету опомниться, он толкнул его вперед. Не ожидая такого предательства, Этьен споткнулся, пролетел через кусты и шмякнулся прямо между цыплятами и паштетом. Увидев, что откуда ни возьмись перед ними рухнул мужчина, девицы завизжали и кинулись врассыпную, Мелюзина побледнела, закатила глаза и приготовилась грохнуться в обморок, слуга, сообразив, для чего ему дубина, обрушил ее рядом с головой Этьена — остатки паштета брызнули в стороны. В ужасе пятясь, Этьен завыл:

«О, прекрасная Одетта,

Ты сиянием воспета,

Звезд, что светят ярче всех!

Не спасет меня диета,

Если я люблю Одетту!

Сбит с груди моей доспех!

Как не впасть мне в тяжкий грех,

Коли я люблю Одетту?

И любовь моя вот эта — неразменная монета!».

Одетта, несколько опомнившись, вдруг услышала свое имя, и, схватив Клотильду за руку, прошептала:

— Сестрица, дорогая, что это? Неужели я слышу свое имя?

Слуга с дубиной продолжал наступать, замахиваясь для очередного удара, и тут из кустов, подбодренный пинком Бертрана, вылетел бледный как мел и едва живой от страха Франсуа. Подпевая Этьену, он тоненько затянул:

«А Клотильда, что румяна и мила, и благонравна,

Да не будет своенравна и жестока, и коварна

Пусть полюбит Франсуа!».

— Одетта! — воскликнула Клотильда. — Да ведь он поет обо мне!

Слуга, видя, что ни Этьен, ни Франсуа не собираются нападать, а их вытье, судя по всему, девицам по нраву, замер в нерешительности. В этот момент с виолой на плече выскочил Бертран. От скрипа его смычок Мелюзина разлепила глаза, и тут же встретилась с хитрым голубым взглядом жонглера.

«Словно с розами корзина

Всех прелестней Мелюзина!

Днем томлюсь, не сплю ночами, мертв уже наполовину!

А причина — Мелюзина!

Пред закрытыми очами вижу лишь одну картину:

Ее имя — Мелюзина!

Не поможет медицина:

Ни пиявки, ни вакцина.

В моем сердце — Мелюзина!».

Как видно, рифмоплетами наши приятели были не ахти какими, да и пели так, что хоть уши зажимай. Однако обе девицы и тетушка, оправившись страха, слушали их с превеликим удовольствием. Когда же певцы кончили, Одетта и Клотильда осыпали их нежными взглядами и благосклонными улыбками, а Мелюзина обратилась с такой речью:

— Кто вы, славные юноши? Откуда идете и куда держите путь?

Бертран шагнул вперед, согнулся в три погибели и, собрав всю учтивость, на какую только был способен, ответил:

— Сеньора! Мы — три бедных музыканта, три странствующих жонглера! Я Бертран, это Этьен, а этот малый — Франсуа. Ходим мы из города в город, из селения в селение, дабы славить Добро, Красоту и Юность, — бросил он многозначительный взгляд на Мелюзину. — Прознав, что в этом славном городе затевается ярмарка, устремили мы сюда свои стопы, и что же нашли?..

— Осла на мосту, — услужливо подсказал Этьен, думая, что Бертран запамятовал. Бертран наградил его тычком под ребра и с улыбкой продолжал:

— Три Грации! Три воплощения очарования, женственности и красоты! Трех сестриц, ни одна из которых не уступит другой в прелести!

— Но Мелюзина нам вовсе не сестра, — проговорила Одетта, — она наша т…

— Ах, Одетта! — досадливо оборвала ее Мелюзина. — До чего ты не воспитана! Не перебивай этого учтивого юношу, дай же ему закончить!