Жонглёры

Изгнав таким образом беса, опечаленный Франсуа вернулся в свою комнату и до утра молился, а, как наступило утро, пошел каяться к настоящему канонику. Канонику в то утро нездоровилось, он лежал на перине, закутанный в одеяло до самого носа, и жалобно охал. Франсуа бухнулся на колени и, горестно рыдая, рассказал все как было. Выслушал его каноник и наложил такую епитимью: идти в Рим, просить прощения у папы и без того не возвращаться. Поплелся Франсуа в Рим. А поскольку до Рима путь неблизкий, и в дороге ведь надо же что-то кушать, прихватил с собой тромбон, дуть в который был весьма горазд.

Как сказал я прежде, блуждая по Франции, встретились два приятеля, Этьен и Франсуа, и больше уж не разлучались. По пути же в Овернь случилось им сойти с дороги и, собирая землянику, заплутать. День клонился к закату, а они так и не могли найти ни тропы, ни селения. Когда же раздался волчий вой, приятели решили, что пришел их смертный час, сели на землю, обхватили друг друга руками, зажмурили глаза да так и сидели, пока не услыхали насмешливый голос прямо у себя над головами: «Вот дела! То ли аист поймал жабу, то ли жаба ухватилась за аиста!». Тут разули они глаза и увидели перед собой малого в потасканном красном колпаке. «Вы, верно, хотите стать закуской для волков, – сказал он, – раз расселись здесь? Одного они слопают, другим – поковыряют в зубах!». Этьен и Франсуа заголосили, что не знают дороги. Тогда Бертран сказал, что тут и знать нечего, потому как в каких-то паре лье село, и что он, так и быть, их выведет. И действительно вывел. Переночевали они в стогу, а на следующий день сельский староста праздновал свадьбу своей дочери, и три приятеля взялись играть на ней за харчи. С той поры стали они странствовать вместе. Правда, Франсуа время от времени нет-нет да и вспоминал, что должен идти в Рим, ну да путь до Рима, как известно, долог.

А между тем, ребятушки, вот уже и город! Уже видны его каменные стены, дозорные башни, часовые с пиками, ров с перекинутым мостом. Над городом торчат шпили церквей, курится дымок из печных труб. Там шумное многолюдство, там бойкая торговля, там трактиры и таверны, еда и питье! Вперед, друзья! Поспешим же пройти через ворота!

Глава 4

в которой три дамы обсуждают четвертую, отсутствующую

Итак, Этьен, Бертран и Франсуа наконец добрались до города. Но едва дотащив сбитые ноги и пустые животы до крепостных стен, поняли, попасть внутрь не так-то просто: весь мост запрудил торговый обоз. Навьюченные ослы и лошади толкались, ревели, ржали, а вокруг, пытаясь их успокоить, бегали погонщики, хозяин обоза, красный от злобы, вертелся в седле, бранился и грозил расправой всем и каждому. Протиснувшись вперед, Бертран вытянул шею и увидел осла, вставшего поперек моста, его дергали за узду, толкали вперед, пытались соблазнить морковкой, но он ни в какую не хотел идти.

– Да! – протянул Бертран. – Судя по всему, этот ослик решил простоять тут до второго пришествия!

Следом за обозом уже скопилась целая толпа: крестьянская телега с рассевшейся на ней бабой, несколько пестро разодетых франтов, размалеванный балаган с акробатами, раешник со своим ящиком и еще множество всякого люда, молодого и старого, честного и не очень, промышлявшего бог весть чем и живущего одной лишь милостью господней.

Некоторые, устав ждать, решили соснуть на травке, другие жевали, развернув кутули́, некоторые от скуки затеяли игру в кости.

Поодаль, в теньке ракиты, устроились три дамы. На разостланной перед ними скатерти выстроилась всяческая снедь: жареные цыплята в желе из застывшего жира, нашпигованные салом перепелки, вареные яйца, паштет, каравай хлеба, виноград и яблоки. Дамы чинно закусывали, передавая друг другу кубок с вином. Губки они при этом аккуратно вытирали краем скатерти, а пальчики смачивали в пиале с водой. Тут же пощипывали травку три осла под богатыми попонами. За ослами приглядывал слуга.

У Бертрана, едва он увидел это пиршество, потекли слюнки, и в умишке своем он начал кумекать, как бы поближе подобраться к сему изобилию, но вид слуги с широченными плечами, здоровенной рожей и дубиной, которой он вяло помахивал, отгоняя мух, вселял в него сомнения. Тогда, спрятавшись в кустах, он подполз на брюхе поближе и стал прислушиваться к разговору трех прелестниц. Этьен и Франсуа, хоть ничего и не поняли, тоже плюхнулись на землю и затаились.

– Прежде всего, девушки, запомните, – сказала дама, выглядевшая старше остальных и, судя по всему, председательствовавшая за столом, – ничто так не красит девицу, как скромность. Будьте рассудительными, сдержанными в речах, умеренными в еде и питье, – она отняла у другой, белокурой пампышки, булочку, которую та тянула в рот, – чтобы никто не мог сказать, будто вы дурно воспитаны.

– Мы обязательно это запомним, тетушка Мелюзина, – сказала маленькая чернявая девица, пряча свою булочку в рукав.

– А если так случиться, что заговорит с вами мужчина, то отвечайте ему более кивком головы, движением руки и очей, нежели словами. Слов лишних вовсе не тратьте, так как никто не любит болтушек.

– Но, тетушка, – удивилась блондинка, – не решит ли тогда этот мужчина, что мы немые или не разумеем человеческую речь?

– Конечно, нет, Клотильда. Для этого вам дозволяется говорить время от времени «да» и «нет», а между сими фразами, каковые показывают вашу воспитанность и мудролюбие, иногда вздыхать. Вздыхать же надо не глубоко, а едва-едва, так чтобы казалось, будто вы и не дышите вовсе. Ресницы при этом лучше держать опущенными, лишь иногда пуская в них легкий трепет.

– Ах, тетушка, – сказала брюнетка, – все это так мудрено, не покажите ли вы нам, как это делается, чтобы мы получше запомнили? Ведь вам наверняка множество раз доводилось беседовать с мужчинами…

Говоря это, она послала хитрющий взгляд блондинке, та поймала взгляд и тоже принялась горячо упрашивать даму Мелюзину показать им, как это надо правильно вздыхать, кивать и говорить. Впрочем, долго стараться им не пришлось. Сложив на коленях руки, наставница втянула в грудь побольше воздуха и заморгала так, словно в каждый глаз ей попало по здоровенному полену, затем издала каркающий сип и под конец всплеснула руками, едва не опрокинув бокал. Бертран, наблюдая сей урок, вцепился зубами в локоть, чтобы не захохотать, на девиц же одновременно напал приступ кашля, и обе спрятали раскрасневшиеся физиономии в ладонях.

– Надеюсь, теперь, Одетта, тебе все понятно? – с достоинством произнесла Мелюзина.

– Разумеется, тетушка, – ответила брюнетка, – спасибо за науку!

Но Клотильда, которая была не так сообразительна, как Одетта, простодушно спросила:

– Неужели и кузина, прежде чем выйти за сэра Гуго, лишь вздыхала да охала в его присутствии? Наш батюшка, упокой Господи его душу, всегда говорил, что у Жанны ума палата, и что она, прежде чем пойти за сэра Гуго, хорошенько расспросила того, сколько у него земли, лошадей, коров да поросят. Разве же можно все это узнать, говоря только «да» и «нет»?

– Что за разговоры, Клотильда? – раздраженно ответила Мелюзина. – Конечно, Жанна ничего такого не могла сказать! Поросенок, ха! Да я уверена, она и знать не знает, что такое поросенок! Я и сама-то об этом едва догадываюсь, как по мне, то поросенок – это жаркое…

– Не думаю, что Жанна не знает, что такое поросенок, – скромно вмешалась Одетта. – В записке, которую она прислала, сказано, что ее любимая свинья Титания опоросилась, и Жанна уж заодно хочет продать поросят на базаре.

– Да нет же, Одетта, ты что-то путаешь! Я не помню, чтобы там была хоть строчка про свинью!

– То есть как путаю, тетушка? Вот же, глядите, – и Одетта достала из кошелька крошечную записочку. – Она еще пишет, что один поросеночек с черным ухом диво как похож на покойного сэра Гуго! И что это не иначе знак Господень!

– Ах, довольно! Довольно! – замахала руками Мелюзина. – Прекратим этот глупый спор!

– Интересно, – мечтательно проговорила Клотильда, – какова теперь из себя Жанна? Наверное, стала настоящей дамой?

– Прежде всего, я надеюсь, ваша кузина не утратила скромности, – назидательно ответила ей Мелюзина.

– Дядюшка Эдмон, который был здесь проездом в прошлом году, сказывал, – проговорила Одетта, – будто Жанну теперь не узнать, так она похорошела, а уж как разодета! И что-де граф Тибо сам первый ее рыцарь…

– И что некий трубадур Жофре так пленился рассказами об ее уме и красоте, что предпринял долгое, полное лишений путешествие, дабы только ее увидеть… – подхватила Клотильда.

– И будто бы ей он посвятил кансону «О несравненной»!

– Должно быть, это чудесная кансона! – мечтательно произнесла Клотильда. – До чего же обидно, сестрица, – сказала она Одетте, – что никто и никогда не посвящал кансон нам…

– Твоя правда, Клотильда, – согласилась Одетта, – очень обидно, что Жанне посвящают песни сразу два достойных кавалера, нам же никто!

– Да что вы такое говорите, девушки! – возмутилась тетушка Мелюзина. – Разве можно девицам помышлять об этом!

– А что же тут такого, тетушка? – удивилась Одетта. – Неужели вам бы не хотелось, чтобы кто-нибудь сложил песню в вашу честь и воспел бы вашу красоту, ум и… добрый нрав?.. – хихикнула она.

– Все эти песни – сплошное неприличие! – дернула плечом Мелюзина. – И мне бы не хотелось, чтобы мое честное имя звучало в одной из них. А ваша кузина, раз позволяет распевать о себе такое, есть легкомысленная особа… Я всегда стремилась искоренять в ней тщеславие – слишком уж она любила смотреться в зеркало! Жанна, говорила я, дитя мое, смирись с тем, что Господь не дал тебе красоты, полагайся на другие, нравственные качества, а лучше всего постригись в монашки… Но она меня и слушать не хотела! Когда ее отец, мой дорогой покойный зять, свел знакомство с сэром Гуго, я сказала: «Жанна, дитя! Признай, что ты – нечета сэру Гуго и не способна составить счастье такого воспитанного и образованного господина! Не лучше ли жениться ему на женщине во всех смыслах более достойной?»…

– Это на ком же, тетушка? – не без ехидства спросила Одетта.

– Какая разница, на ком? – встрепенулась Милюзина. – Да будет вам известно, девушки, сэр Гуго выбирал тогда между несколькими невестами… Но ни одна из них не вела себя столь вызывающе, как наша дорогая Жанна… Я надеялась, что брак исправил ее нрав, но сейчас вижу: ничуть! Нам надо молиться, племянницы, чтобы ваша кузина не попала в ад!

Мелюзина перекрестилась, а обе девицы за ее спиной перекинулись насмешливыми взглядами.

Бертран, наслушавшись довольно, отполз в сторону. Этьен и Франсуа с сожалением последовали за ним, ибо, подслушивая в кустах, они испытывали двойное удовольствие: от вида яств на столе и от вида двух девиц, за этим столом восседавших.

– Вот что, братцы! – изрек после некоторого раздумья Бертран. – Кажется, я знаю, как нам и пообедать, и въехать в город, разжившись деньжатами.

Этьен и Франсуа навострили уши, а Бертран, наклонившись, сказал:

– Ты, Звездочет, как только дам знак, начинай славить прелести Одетты, а ты, Толстяк, горлань что есть мочи, как хороша Клотильда, а там уж подтянусь я!..

– Ты думаешь им понравиться, Бертран?.. – Этьен опасливо покосился на слугу с дубиной и припомил недавнюю встречу на дороге.

– Конечно! – хлопнул его по плечу Бертран – Ты поешь как ангел – где им устоять!

И, не давая Звездочету опомниться, он толкнул его вперед. Не ожидая такого предательства, Этьен споткнулся, пролетел через кусты и шмякнулся прямо между цыплятами и паштетом. Увидев, что откуда ни возьмись перед ними рухнул мужчина, девицы завизжали и кинулись врассыпную, Мелюзина побледнела, закатила глаза и приготовилась грохнуться в обморок, слуга, сообразив, для чего ему дубина, обрушил ее рядом с головой Этьена – остатки паштета брызнули в стороны. В ужасе пятясь, Этьен завыл:

«О, прекрасная Одетта,ты сиянием воспета,Звезд, что светят ярче всех!Не спасет меня диета,коли я люблю Одетту!Сбит с груди моей доспех!Как не впасть мне в тяжкий грех,коли я люблю Одетту?И любовь моя вот эта – неразменная монета!».

Одетта, несколько опомнившись, вдруг услышала свое имя, и, схватив Клотильду за руку, прошептала:

– Сестрица, дорогая, что это? Неужели я слышу свое имя?

Слуга с дубиной продолжал наступать, замахиваясь для очередного удара, и тут из кустов, подбодренный пинком Бертрана, вылетел бледный как мел и едва живой от страха Франсуа. Подпевая Этьену, он тоненьким голосом затянул:

«А Клотильда, что румяна и мила, и благонравна,Да не будет своенравна и жестока, и коварнаПусть полюбит Франсуа!».

– Одетта! – воскликнула Клотильда. – Да ведь он поет обо мне!

Слуга, видя, что ни Этьен, ни Франсуа не собираются нападать, а их вытье, судя по всему, девицам по нраву, замер в нерешительности. В этот момент с виолой на плече выскочил Бертран. От скрипа, который его смычок извлек из струн, Мелюзина открыла глаза, и тут же встретилась с хитрым голубым взглядом жонглера.

«Словно с розами корзинаВсех прелестней Мелюзина!Днем томлюсь, не сплю ночами, мертв уже наполовину!А причина – Мелюзина!Пред закрытыми очами вижу лишь одну картину:Ее имя – Мелюзина!Не поможет медицина:Ни пиявки, ни вакцина.В моем сердце – Мелюзина!».

Как видно, рифмоплетами наши приятели были не ахти какими, да и пели так, что хоть уши зажимай. Однако обе девицы и тетушка, оправившись от первого страха, слушали их с превеликим удовольствием. Когда же певцы кончили, Одетта и Клотильда осыпали их нежными взглядами и благосклонными улыбками, а Мелюзина обратилась с такой речью:

– Кто вы, славные юноши? Откуда идете и куда держите путь?

Бертран шагнул вперед, согнулся в три погибели и, собрав всю учтивость, на какую только был способен, ответил:

– Сеньора! Мы – три бедных музыканта, три странствующих жонглера! Я Бертран, это Этьен, а этот малый – Франсуа. Ходим мы из города в город, из селения в селение, дабы славить Добро, Красоту и Юность, – бросил он многозначительный взгляд на Мелюзину. – Прознав, что в этом славном городе затевается ярмарка, устремили мы сюда свои стопы, и что же нашли?..

– Осла на мосту, – услужливо подсказал Этьен, думая, что Бертран запамятовал. Бертран наградил его тычком под ребра и с улыбкой продолжал:

– Три Грации! Три воплощения очарования, женственности и прелести! Трех сестриц, ни одна из которых не уступит другой в красоте!

– Но Мелюзина нам вовсе не сестра, – проговорила Одетта, – она наша т…

– Ах, Одетта! – досадливо оборвала ее Мелюзина. – До чего ты не воспитана! Не перебивай этого учтивого юношу, дай же ему закончить!

Она ласково ободрила Бертрана улыбкой:

– Продолжайте, сударь, вы остановились на Трех Грациях…

– Надеюсь, вы простите, сеньора, нашу дерзость, – возобновил речь Бертран, видя, что его стрелы летят в цель, – но мы не смогли устоять: слова сами сложились в песню, а песня вырвалась из груди!

И не успела Мелюзина опомниться, как он продолжал:

– Молю о милости: позвольте нам с этого момента и до самой смерти везде и всюду, куда бы ни забросила нас судьба, воспевать ваше изящество, изысканность и ум!

И произнеся сию речь, Бертран покорно склонился, подражая ему, одновременно скрючились Этьен с Франсуа.

Мелюзина зарделась, жар повалил от нее, как от печки, но тут, она вспомнила, что дама, знающая себе цену, не должна так сразу говорить «да», поэтому ответила:

– Благородные юноши, вы молите нас о милости, забывая, что женщина – существо робкое, ей свойственна нерешительность, обычная для ее пола, и, прежде чем говорить «да» и «нет», она должна трижды подумать…

– Ах, чего же тут думать, тетушка! – сердито воскликнула Одетта, видя, что тетка может все испортить, и от нетерпения забыв, что следует называть ее «сестрицей».

– Одетта! – подскочила Мелюзина, задетая пуще прежнего неподобающим обращением «тетушка». – Насчет себя-то я не сомневаюсь, всякий знает мою осмотрительность, и ни одна песня не может повредить мне в глазах людей разумных и благовоспитанных, другое дело вы с Клотильдой… Хорошо ли, если такие песни будут распевать о незамужних девушках?

– Тетушка, – ехидно произнесла Одетта, – да ведь вы и сами девица!..

Бертран, чтобы пресечь спор, сказал:

– Если вы желаете, чтобы ваши имена не упоминались, это легко устроить: мы можем называть вас Прекрасная, Прелестная и Очаровательная…

Но такое предложение неожиданно было отвергнуто всеми тремя.

– Ну нет! – сказала Клотильда. – Мало ли на свете Прекрасных, Прелестных и Очаровательных? А мне бы хотелось, чтобы каждый знал, что Прелестная – это именно я!

В конце концов, и племянницы, и тетка, немного поломавшись, дали жонглерам позволение воспевать их везде и всюду, не утаивая имен. Затем уже вшестером вернулись к столу и, восстановив на нем прежний порядок, принялись за трапезу. Каждая из девушек угощала своего кавалера: Одетта протягивала на блюдечке лакомства Этьену, Клотильда щедро потчевала Франсуа, а Бертран, улегшись у ног их помолодевшей тетушки, угощался из ее рук. Набив животы, все трое блаженствовали в сонной лени (ибо осел на мосту по-прежнему отказывался идти) и сыто молотили всякий вздор, который только шел им на язык, лишь бы умаслить своих благодетельниц. Бертран же, хоть и дремал, не прекращал шевелить извилинами. Он думал, как бы устроиться так, чтобы и в городе пользоваться милостями дам.