Жонглёры

Этьен и Франсуа от этих слов побледнели и переглянулись, мысленно они уже проедали и пропивали епископские денежки, а теперь поняли, что быть им битыми. Слуги епископа, почуяв потеху, стянулись ближе и навострили уши, некоторые уже бились об заклад: кой-кто ставил на коротышку в колпаке (то бишь Бертрана), а кой-кто на малахольного трубадура.

– Ты ответишь мне за эту дерзость! – топнул ногой Жофре и сорвавшимся от возмущения голосом крикнул: – Пипино!

– Я здесь, сеньор, – густым басом отозвался Пипино.

– Пипино! Друг мой! – с чувством обратился к нему Жофре. – Моя честь задета! Ты должен спешиться и отплатить негодяю за оскорбление! Сам я не могу, ибо не пристало сеньору драться со смердом!

– Как вам будет угодно, сеньор, – сказал Пипино, слезая с лошади.

Этьен и Франсуа, как увидали того Пипино, так сразу пали духом. По виду был это не человек, а циклоп, с гигантскими ручищами и пудовыми ножищами. Даже Бертран на мгновение оробел.

– Ну давай, что ли, драться, – сказал ему Пипино, бережно передавая поводья своей лошади одному из слуг епископа. – Ты бей со всей силы, а я буду бить в четверть силы, так как по виду ты хиляк, а зашибить тебя у меня желания нет. Как почувствуешь, что дух вон из тела, тут же падай на землю да проси пощады. Бог даст, господин тебя простит. Ну, готов?

– Дети, неужели вы и впрямь намерены драться? – вмешался епископ.

– Да, видимо, придется, – пожал плечами Пипино. – А вам, Ваше Преосвященство, на это смотреть не след, посидели бы вы пока в сторонке…

– Послушайте, ведь вы же христиане, а не какие-то дикие сарацины! Облобызайтесь и простите друг друга! Ибо сказано: если ударили тебя по правой щеке, подставь левую…

– Я готов! – живо отозвался Бертран.

– А я нет! – отрезал Жофре. – Я дворянин, а дворянин не прощает оскорблений!

– Видишь, малыш, – пожал плечами Пипино, – придется драться.

Бертран, хоть и был неробкого десятка, но при виде Пипино сомненье овладело им. Он не знал, как одолеть человека, которого не то что невозможно оторвать от земли, но и обхватить в поперечнике. Поэтому он стал кружить, прикидывая, что бы ему предпринять. Пипино это надоело, и он сказал:

– Долго ты будешь плясать, малыш? Давай уже бей, а то и до обеда не кончим!

– Не торопи, крошка, – ответил ему Бертран, скаля зубы, – у каждого своя манера. Смотри-ка, что это у тебя под ногами, целый денье? – ткнул он пальцем в землю.

– Где? – наклонил голову Пипино, и в этот момент Бертран ударил его в живот.

Брюхо Пипино пошло волной, но самому ему от этого было мало урона.

– Неплохо! – удивленно проговорил он. – А теперь моя очередь! – и угостил Бертрана таким ударом, что тот от неожиданности сложился вдвое. Дыхание у него перехватило, в глазах потемнело. Близко от себя он увидел гигантский кулак и едва успел отскочить в сторону. Кулак просвистел рядом, слегка смазав Бертрана по уху, и от этой «смазки» Бертран упал и покатился по земле. Он еще поднимался, а Пипино уже несся на него, словно буйвол. И вдруг Бертрана осенило. Охая и кряхтя, он дождался, когда жонглер окажется совсем близко, и незаметно выставил ножку. Пипино, как есть, всей тушей грохнулся о землю, от такого удара она содрогнулась, лошади пришли в волнение, и стоило немалого труда унять их.

Этьен и Франсуа, которые все это время стояли, зажмурившись и боясь дышать, наконец разлепили глаза и увидели, что их приятель не только жив, но и невредим, а Пипино, поверженный, лежит на земле. Трубадур Жофре, кажется, тоже не верил своим глазам и стоял, открыв рот. А слуги Его Преосвященства потихоньку пересыпали серебро в карманы друг друга. Наконец со стоном поднялся Пипино, он сидел на земле, отупело тряс головой, а перед глазами у него плавали круги и звезды.

– Как ты, крошка? – наклонился над ним Бертран. – Жив?

– Кажется… – ответил ему Пипино. – Давненько меня никто так не отделывал.

Он улыбнулся, и стало видно, что во рту у него теперь недостает зуба. Тут опомнился трубадур Жофре:

– Бой был нечестный! – закричал он. – Нет такого правила, чтобы можно было подставлять подножки! Пипино, дружок, постарайся еще разок для господина!..

Глаза Пипино, в которых все еще плыло, округлились, он растерянно открыл рот. Но случай, этот покровитель везунчиков, выручил и его, и Бертранову шею от повторной трепки. Трубадур Жофре вдруг побледнел, затем позеленел и стремительно скрылся в кустах, только сверкнули его дырявые подметки.

– Что это с ним? – удивился Бертран.

– Это все зеленые сливы, – ответил Пипино.

– Зеленые сливы? – не понял Бертран.

– Да, они самые… Ехали мы с моим господином, ехали и так оголодали, что хоть землю жуй, тут видим по дороге – монастырь, а при нем – сад, а в нем сливовые деревья, ну мы и давай набивать брюхо, только сливы-то все были зеленые… Я еще ничего, а вот сеньора моего крепко прихватило…

– Молчи, мошенник! – послышался из кустов жалобный голос Жофре. – Как смеешь ты унижать достоинство господина?

– А что ж тут унизительного? – пожал плечами Пипино. – С каждым может приключиться, особенно от зеленых-то слив…

– Молчи! – с надломом в голосе крикнул Жофре.

– Сейчас, сеньор, замолчу, только доскажу уж всю историю целиком, а то не след бросать дело на полпути. Так вот, пока лакомились мы сливами, видим, несется братия с дубинами и ну нас лупить, еле ноги унесли. С тех самых пор у моего господина и живот крутит, и кости ломит.

– Молчи, ирод, молчи, креста на тебе нет!

– Ну это вы уж хватили, сеньор, крест мой всегда при мне…

Наконец измученный и бледный Жофре вылез из кустов.

– Едем, Пипино, – простонал он.

– И правда, поедемте, сеньор, а то, чего доброго, придется ночевать на дороге.

Видя, что вся процессия, включая и Его Преосвященство, собирается уезжать, жонглеры засуетились. Этьен и Франсуа уныло переглянулись, а Бертран решился на последний, отчаянный шаг. Вцепившись в край повозки, он обратился к епископу с такими словами:

– Ваше Преосвященство, вы остановились послушать песню, а в итоге увидели бой быка с кроликом. Не угодно ли заплатить за зрелище?

– Юноша, – холодно ответил священник, – вы предерзкий нахал, и я не дам вам ни гроша. Очистите душу покаянием и встаньте на путь исправления, пока Враг не завладел вами целиком.

И махнув рукой, он велел трогать. Слуги тут же без всяких церемоний отогнали Бертрана в сторону, а трубадур Жофре, которые решил остаток пути проделать верхом, не удержался и ударил его хлыстом по затылку. Морщась и бранясь, Бертран отпрыгнул. Кавалькада и повозка уносились прочь в туче пыли.

Глава 3

в которой поясняется кое-что о прошлом наших героев

Ну вот, ребята, как видно из моего рассказа, герои наши остались посреди дороги не только без барыша, но и с тумаками.

Бертран еще долго выкрикивал проклятья и тряс кулаком вслед трубадуру Жофре, потом, решив, что при первой же возможности рассчитается с негодяем, немного успокоился.

– Нечет, – подвел итог опечаленный Этьен, глядя на куст, за которым только что прятался Жофре.

А Франсуа вздохнул:

– Такая уж, видно, у нас доля…

Кости Бертрана все еще ломило после встречи с Пипино. Он обернулся и сказал:

– Ты, монашек, и ты, врач-недоучка, можно подумать, это вас только что отдубасили! Чего вы разнылись, как бабы над разбитой кринкой?

Тут взгляд его упал на нечто, валявшееся на дороге.

– Эге! – присвистнул он. – Да это никак зуб из пасти Пипино!

Действительно, прямо у него под ногами лежал зуб, размером напоминавший крепкий желудь. Бертран присел на корточки, чтобы разглядеть его повнимательней.

– Звездочет, – сказал он, – ты все еще носишь ладанку с молочным зубом Христа?

– Конечно, – с гордостью ответил Этьен, прижимая руку к груди, – сия важная реликвия всегда со мной.

– Вот что пришло мне на ум, – подмигнул Бертран, – кажется, Господь наш потерял во младенчестве еще один зуб.

– Ты что, Бертран?.. Ты что, хочешь выдать этот зуб за Христов?.. – вытаращил глаза Этьен.

– А почему нет? – пожал плечами Бертран. – Если нашелся такой дуралей, который купил один зуб, то найдется и такой, который купит другой.

– Но мой зуб – настоящий!

– Да, как и миллион других, которыми торгуют повсеместно, оптом и в розницу. Или все они такие же подлинные, как этот, или у Господа нашего зубов было, как у крокодила.

– Ты богохульник, Бертран! Я не буду тебя слушать! – возмущенно зажал уши руками Этьен.

– Эй, Толстяк, поди-ка сюда, – подозвал Бертран Франсуа, и когда тот подошел, оторвал у него от рукава ремуску. Затем, обмотав ею зуб, сказал:

– Ну вот, и ладанка готова! Франсуа так пообтрепался, что по древности его одежка может сравниться с саваном какого-нибудь святого!

– Бертран, – сказал Франсуа, – иногда мне кажется, что сам враг рода человеческого нашептывает тебе на ухо.

– Нет, дружок, – ответил Бертран, – это делает мое голодное брюхо.

Подобрав тощие котомки, жонглеры снова двинулись в путь. А поскольку идти им не так чтобы очень далеко, но и не так чтобы близко, я, ребята, расскажу вам тем временем кой-чего о наших героях. И начну, пожалуй, с Бертрана.

При встрече с Этьеном и Франсуа Бертран сам себя назвал «Подкидышем», однако кто его подкинул и куда, не сказал, так что приятелям оставалось лишь гадать об этом. Иногда, глядя на ловкость и изворотливость Бертрана, они судили меж собой, что подкинул его, должно быть, сам черт. Но мы-то с вами, ребятки, точно знаем, что был это никакой не черт.

Однако прежде чем повести речь о нашем Бертране, надобно немного рассказать о другом, тоже Бертране. Все вы об нем наверняка слыхали, а кто не слыхал или слыхал да подзабыл, тому я напомню. Речь, братцы, о Бертране де Борне. Владел он замком Аутофорт и был не только изрядным поэтом, но и забиякой, каких поискать. Об этом Бертране известно то, что больше, чем выпить и закусить, да потискать бабенку, любил он войнушку. Бывало, только прослышит Бертран, что здесь ли, там ли затевается буча, тут же бросает все свои дела, мчится на поле брани и там мутузится до кровавого пота. А как только вокруг тишь да гладь, то сразу Бертрану жизнь не мила, ходит он из угла в угол, понурый, волком воет, чуть на стену от тоски не лезет. И так он любил почесать кулаки, что ничем не брезговал, лишь бы утолить эту свою страсть. Подстрекал короля Генриха и сыновей его к беспрестанной вражде, вгонял клин меж французской и английской короной, да и с собственным братом своим Константином не прочь был устроить свару. А происходило это, братцы мои, так. Только, например, облобызается король английский Ричард с королем французским Филиппом, только заключат они друг друга в объятья да принесут клятвы вечной дружбы, как Бертран запирается в своем Аутофорте, ночь не спит, день не спит, все сочиняет какую-нибудь поносную песенку. А как сочинит, тут же давай распевать на всех перекрестках, и, не стесняясь в выражениях, кроет одного и другого трусами, да насмехается, да зубоскалит, пока уже и Филиппу, и Ричарду нельзя от стыда нос на улицу показать. Так изведет обоих, что волей-неволей снова приходится им браться за мечи да трубить знамена!

Ну да наша повесть не про воинский пыл Бертрана, а больше – про любовный.

Была у него, как сказывают, дама, пригожая лицом и статью, изысканного обхождения и множества других превеликих достоинств, а звали ее Маэут де Монтаньяк. Однако ж были у той дамы, помимо Бертрана, и другие поклонники. А Бертран, как увидит, что кому-то еще подарит она улыбку или ласковое словцо, так весь взбелениться, скрипит зубами и рвет на голове волосы. И вот придумал он, как всех поклонников от нее отвадить. А для этого сочинил нескромную песенку: будто бы видел ее безо всего, и не только видел, но и осязал. Дама Маэут, как узнала про ту песенку, страшно разгневалась на Бертрана и со словами «вижу я, что вы никакой не рыцарь, а самое обыкновенное трепло!» от себя прогнала.

Уж не знаю, ребятки, было промеж ними чего, не было, а одно ясно точно: неслед было Бертрану распускать язык. Так что намотайте это на ус, братва, и не совершайте Бертрановой ошибки.

Повесил Бертран нос и, чтобы заслужить прощение дамы, сочинил для нее новую кансону, в которой всячески льстил ей, восхваляя ее красу, и по обычаю своему пошел распевать ту кансону. Но прежде чем она достигла ушей дамы Маэут, услыхала ее некая Маргарита, жена мельника, и от песенки той понесла. А спустя девять месяцев родился у нее мальчонка, и ничего-то хорошего в нем не было, кроме синих глазок и ямочек на щеках.

Едва окрестив сынка, Маргарита отнесла его в Аутофорт. Бертран-папаша, выслушав ее рассказ, долго чесал макушку, долго скреб бороду, а затем и говорит: «Сколько на свете живу, не слыхал еще, чтобы от песенок случались дети!». Маргарита, скромно потупив глазки, ему тогда и отвечает: «Вот, сударь, прямое тому доказательство. Живем мы с мужем уединенно, людей я почитай не вижу, все за шитьем да за прялкой, а, окромя вашей песенки, ко мне в ту пору никто не заглядывал. А как услыхала я вашу песенку, то почувствовала такую негу, каковой никогда прежде не знала, а после этого в срок подоспел и ребеночек, коего Ваша Светлость держит на руках». Развернул Бертран-большой пеленки и увидел Бертрана-мальца. А этот малец вдруг возьми да как садани папашу ножкой в челюсть, а ручкой как вцепись ему в бороду, да как плюнь ему в глаз! «Ну и ну! – говорит тут Бертран де Борн. – Нрав у тебя и вправду Бертранов! Значит, и по имени быть тебе Бертраном!». Так его и окрестили, а Подкидышем уж прозвали обитатели замка, в котором он и жил, пока не опочил старик-Бертран, когда же его не стало, закинул наш Бертран за плечи виолу и отправился странствовать в поисках славы и счастья.

Таков мой сказ про Бертрана, стало быть, Подкидыша. Теперь поговорим об Этьене-Звездочете.

Отроком поступил он в услужение к одному эскулапу, известному как мэтр Пьер. Хороший то был медик или худой, не берусь сказать, братцы. Лечил он сообразно с Аристотелевым ученьем о гуморах, охотно пусках кровь и делал клистиры, строго сверялся с расположением небесных светил и датой рождения больного, что-то слыхал о Галене и Гиппократе, еврейских же и арабских медикусов не признавал, учение их отвергая, потому как первые убили Христа, а вторые – все как есть, еретики. Поэтому полагаю я, братцы, был он не лучше и не хуже других. Охотно кушал, когда родня больного приглашала за стол, а деньги не совестился брать равно во всех случаях: околел пациент или, с божией помощью, оклемался.

Этьену же больше убытка было не от того, какой он лекарь, а от того, какой хозяин. Мало того что мэтр Пьер был брюзглив, мелочно придирчив и несдержан на язык, так еще и скряга, каких поискать. Скажу, ребята, что даже крошки от обеда он скрупулезно собирал, завязывал в холщовый мешочек да запирал на замок, учеников своих кормил сухарями, а о том, что за весь срок своего ученичества не слыхали они от него ни одного доброго слова, и говорить не приходится. От такой житухи Этьен, которому на роду было положено расти да пухнуть, стал тощим, как бобовый стебель. Голова его мало отзывалась на медицинскую премудрость, хоть зубрил он прилежно, сердце его пленялось все больше магической стороной дела. Ему казалось непостижимым, как это светила могут влиять не только на судьбу человека, на то, богат он или беден, знатен или ничтожен, но и на то, болит у него, например, селезенка, или плохо варит желудок. Он старался запомнить все заклинания, которые мэтр Пьер бубнил над постелью больного, и был первый ротозей перед палаткой хироманта, бродячего астролога и прочих ярмарочных шарлатанов, коими полон любой город, простодушно веря им, как святым апостолам.

Однажды отправил его мэтр Пьер к своему приятелю аптекарю, мэтру Амбруазу, за кой-какими снадобьями да строго-настрого наказал нигде не шататься, а как купит он снадобий, тут же дуть обратно. На поясе у Этьена болтался кошелек, который мэтр Пьер дал ему, дабы расплатиться с аптекарем. Но, не дойдя до аптеки, увидал Этьен пестрый балаган, весь в звездах, химерах и мантикорах. Перед балаганом сидел предсказатель в островерхом колпаке, а вокруг толпился народ. Предсказатель тот обещал за скромную плату поведать человеку всю его судьбу, как есть, от рождения до смерти. «Подходи! Не боись! – вопил он. – Гадаю по руке, по роже, по звездам!». Увидав голову Этьена, торчавшую поверх остальных голов, он крикнул: «Эй, приятель! Хочешь узнать свою судьбу, подсмотреть одним глазком будущее? Вдруг тебя там ждет встреча с красоткой или богатство?». Этьену очень хотелось узнать свою судьбу, но он робел: из денег при нем были лишь те, что дал ему мэтр Пьер. Диавол искушал его взять чутка из мешочка, но Этьен мужественно боролся с нечистым, пока зазывала не крикнул: «Ладно, так уж и быть, если мне хватит десяти слов, чтобы описать твою судьбу, можешь не платить!». Тут-то Этьен и сдался, решив, что человек он немудреный, и больше десяти слов для описания его судьбы не потребуется. Предсказатель взял его руку, долго таращился на ладонь, затем изрек первое слово: «Ученик!». Этьен от изумления разинул рот. Астролог, продолжая пялиться на его ладонь, изрек второе и третье слово: «Злой учитель!». «Верно, братцы! Верно!» – радостно закричал Этьен. Предсказатель строго поднял палец: «Несчастье!». Этьен побледнел, а предсказатель между тем продолжал: «Дорога!». «Что значит «дорога», какая дорога?» – забормотал Этьен. Но астролог, подумал немного, покрутил ладонь Этьена и сказал: «Черт!». Тут холодный пот прошиб Этьена, кто-то у него за спиной, толкнув соседа в бок, сказал: «Стало быть, этот малый отправиться в дорогу и встретит на пути черта… Ну дела!». «Колотушки!» – продолжал астролог, заставляя Этьена бледнеть все сильнее. «Девица!» – при слове «девица» народ оживился и затарахтел. «Тюрьма!» – и снова Этьен весь сжался. После этого астролог долго думал и произнес наконец последнее слово: «Палаты!», – и тут уж выпустил руку Этьена. «Да! – присвистнул он. – Ну и судьба у тебя, приятель! Всего десять слов, зато какие!». Этьен стоял дубина-дубиной, не зная, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, такие слова, как «девица» и «палаты» вроде бы сулили нечто приятное, с другой – слова «несчастье», «черт» и «тюрьма» ничего приятного не сулили.

Задумчиво поплелся он обратно и, придя восвояси, стал рассказывать остальным ученикам, что приключилось с ним, те подняли его на смех. Тут подоспел и мэтр Пьер, а они, потешаясь, давай говорить ему, что вот, дескать, нашего-то Этьена, оказывается, ждет какая-то девица, сладкая, будто мед, да пышная, будто сдоба, да какие-то палаты, да тюряга, да бес… А мэтр Пьер им на то: «Хорошо-де языками молоть! – и к Этьену, – Подавай, мол, сюда снадобья, дубина, пустая голова, бесов сын!». Только тут спохватился Этьен, что так и не зашел к аптекарю Амбруазу, схватился за пояс, а кошелек-то тю-тю! Вот, стало быть, о каком несчастье предупреждал его предсказатель, и скоро же оно случилось!

Мэтр Пьер, как понял, что плакали денежки, затопал ногами, замахал руками, стал плеваться, будто верблюд. «Я тебя, – говорит, – такой ты разэтакий, к провосту стащу, он – говорит, – с тебя три шкуры спустит!». Этьен от страха ни жив ни мертв, бухнулся ему в ноги, оросил стопы слезами, да жалостливо стал молить пожалеть его, сироту. Но мэтр Пьер и слышать ничего не хотел, все бесновался, и до того изошелся в крике, что хватил его удар! Слег он, ни ест, ни пьет, языком не шевелит, только зло таращится на людей. Все ученики его разбежались, один Этьен остался. «Я, учитель любимый, – говорит, – вам многим обязан: за науку, за хлеб, за соль, – поэтому буду лечить вас с Божьей помощью! Давно я при вас – мол – состою и всю премудрость вашу освоил…». Мэтр Пьер, как услыхал такое, весь побелел, а сказать ничего не может! Ну и давай Этьен его лечить! День лечит, другой лечит! Изучил все его жидкости, прописал диету, кровь ему пустил, клистир поставил, облепил горчичниками и заставил дышать над паром, а уж травы целебной сколько извел, вам, братцы, и не передать! А на третий день, как увидел мэтр Пьер Этьена с клизмой, так сразу члены у него задвигались, язык зашевелился, и он как закричит: «Вон, Антихрист! Вон, Анафема! Вон, душегуб!». Заплакал Этьен от такой неблагодарности, да делать нечего, собрал пожитки и пошел куда глаза глядят. А так как умел он малек играть на флейте, то тем и промышлял дорогою. Случилось пристать ему к паломникам, идущим в Рим, и среди них встретил он Франсуа, о коем и пойдет сейчас речь.

В отличие от Этьена, Франсуа не знал нужды. Жил он у одного каноника в Турене и чувствовал себя там, как у Христа за пазухой. Каноник был большой любитель покушать, знал толк в разных яствах и винах, стол его всегда был изобилен, а погреба полны. Слуги тоже не оставались внакладе: и хозяин, и челядь тучнели будто бараны на сочных пастбищах. Франсуа сладко елось, сладко спалось, а служба не казалась обременительной, и он денно и нощно благодарил Господа Бога за счастливую звезду, но враг рода человеческого, как известно, не дремлет, и если уж задумал погубить кого, то, так или иначе, своего добьется. И вот когда Франсуа достаточно разжирел да осоловел, решил он его поджарить на сковородке. А как это было, друзья мои, слушайте дальше.

Шла Страстная седмица, и Франсуа страдал телом и душой, поелику был только понедельник, и не разрешалось есть никакой жаренной, вареной или тушеной пищи, а только хлеб, орехи, сырые овощи да фрукты. Ворочаясь ночью с боку на бок и слушая, как урчит живот, Франсуа укреплял себя молитвою и мыслью о скором воскресении Господнем, и в первую ночь одолел плоть. Во вторую же, хоть он и молился, и призывал себе в поддержку всех святых заступников, бес-таки нашел к нему лазейку: нос Франсуа учуял запах жаркого из баранины, а затем разобрал аромат тушенного в травах кролика. Откуда им было взяться в доме каноника посреди строгого поста? Совершенно неоткуда! Поэтому Франсуа решил, что это посланное ему испытание, и стал молиться еще усерднее. Но на третью ночь проснулся он от запаха петуха, зажаренного в вине. А запашок-то был едкий! Франсуа сел в кровати, глотая слюни. Затем вслед за запахом, услышал он вдруг голоса, идущие снизу. Тут пот прошиб его. Кто мог находиться внизу да жарить петуха, да смеяться, да разговаривать в столь поздний час, кроме самого диавола?

Долго стучал зубами Франсуа, прежде чем слезть с кровати да, осенив себя крестным знамением, спуститься вниз. Робко крался он по лестнице, зажимая рот рукой и прислушиваясь, на последней же ступеньке, увидел, что в кухне горит свет, жарко натоплен очаг, над очагом жарится петух, а по стенам пляшут огромные, кривые тени, богохульные голоса смеются, икают и хрюкают. Вне себя от ужаса рванул Франсуа наверх и, натянув одеяло на голову, протрясся до самого утра. Утром каноник спросил его, почему он так бледен и не заболел ли. Франсуа на то ничего не ответил и лишь тягостно вздохнул. Каноник мягко пожурил его и велел читать «Отче наш». Отходя ко сну в четвертую ночь, Франсуа истово молился и бился лбом об пол, но ничего не помогло, и снова все повторилось. Вновь за полночь услышал он запах жареного мяса и по тому запаху безошибочно узнал молочных цыплят. Не помня себя от страха и бормоча «Pater noster», поплелся он вниз, и вновь увидел жарко пылавший очаг, а над ним дюжину цыплячьих тушек. Однако в этот раз не было ни голосов, ни жуткого вида теней. Тогда, призвав все свое мужество, Франсуа решился заглянуть внутрь. И что же он увидел?

Посреди комнаты стоял длинный, для большой компании накрытый стол, на котором чего только не было: сыры, паштеты, колбасы, вино и фрукты. Масло, бежавшее с цыплят, шкварчало на раскаленных углях. На время Франсуа забыл про страх, и во все глаза смотрел на это чудо, пока рот его наполнялся слюной. Наконец ему стало совсем невмоготу и, истошно крикнув: «Прости меня, Отец всемогущий!», – он с яростью накинулся на еду. Жир бежал по его губам, нежное мясо он запивал прекраснейшим вином. Отдав должное всему, что было на столе, Франсуа остановился лишь тогда, когда не мог уже ни пошевелиться, ни вздохнуть. И вот сидя, икая от обжорства и оплакивая свою погубленную душу, он увидел, как один из гобеленов, коими были украшены стены, колыхнулся, следом отворилась дверца, и в комнату, весело болтая, вошел каноник в окружении своих приятелей, таких же каноников, как он.

Увидев Франсуа с натянутым, как барабан, брюхом, он на какое-то время остолбенел, а потом как давай бранить его почем свет. «Ты, – говорит, – бездонная бочка, адская прорва, как посмел ты съесть господские кушанья?». «Как? – ошалел тут Франсуа. – Разве это ваши кушанья, а не диявольское наваждение?». «Конечно, мои! – говорит каноник. – Ослиная твоя голова!». «Так, выходит, это вы, а не черти пировали здесь три ночи подряд?». «Какие черти? – отвечает ему на то каноник. – То были я, отец Филипп, отец Иаков, отец Илларион и отец Дионисий!». Слушает это Франсуа и не верит своим ушам, не верит, что благочинный господин каноник может обжираться мясом, когда Господь наш готовится принять великое мучение, умереть, а затем воскреснуть. И тут его вдруг осенило, посмотрел он на каноника, насупившись, и говорит: «Отойди от меня, Сатана!», – и даже выставил перед собой нательный крест. Каноник от таких слов совсем опешил: «Что?! – говорит. – Как смеешь называть меня нечистым именем?». «А так, – отвечает Франсуа, – потому что ты, как есть, не добрый наш господин каноник, а сам бес, принявший его стан и обличие!». И вдруг заревел горючими слезами и говорит: «Совратил ты меня с пути истинного! Погублена теперь моя бессмертная душа! Ну да ничего, зато уж и я не останусь в долгу! Проучу тебя, чтоб неповадно было морочить христиан!». И не давая диаволу опомниться, набросился на него с кулаками, подмял под себя и ну дубасить! Диавол только охает да стонет, а черти его, стало быть, те, которые в обличье отца Филиппа, отца Иакова, отца Иллариона и отца Дионисия, прыгают вокруг, пытаются спасти господина своего от тумаков, да только ничего не могут поделать. «Пощади!» – молит робко. А Франсуа ему говорит: «Погоди, исчадье ада! Я тебя сейчас клеймить буду! Шкуру твою метить буду!» – говорит. И действительно, встал и схватился уж за щипцы. Враг рода человеческого как это увидал, округлились от ужаса его глаза, издал он истошный вопль, вскочил, будто козел, и рванул вон из комнаты – только мелькнули из-под рясы его кривые волосатые ноги. А следом, подобрав сутаны, метнулись и отец Филипп, и отец Иаков, и отец Илларион с отцом Дионисием. Только остался в воздухе легкий дымок да запах серы. Так, братцы, по крайней мере, рассказывал эту историю сам Франсуа.