Жонглёры

Жонглёры

Глава 1

в которой Бертран по прозвищу Подкидыш, Этьен, более известный как Звездочет, и Франсуа немудреного прозвища Толстяк шагают по дороге в Труа, и на той дороге встречают проезжающую мимо повозку

Святые угодники, ну и публика собралась сегодня! Здоро́во, пройдохи! То есть я хотел сказать: доброго вечера, славные господа, прелестные дамы! Ну и набилось вас – все равно что воробьев под стреху! Оно и ясно, когда за окном такая свистопляска, дождь лупит по шее, а холод пробирает до костей, приятно посидеть у огонька да пропустить стаканчик-другой, да послушать кой-чего, да порассказать…

Ну-ка, папаша, убери свои ходулины, дай мне место у очага! А ты, хозяюшка, принести-ка чего-нибудь выпить да пожевать! Да не слушай тех зубоскалов, которые болтают, будто у Жана отродясь не водилось и пол гроша! За приют и харчи я рассчитаюсь такой монетой, которую не чеканят даже при дворе короля нашего Людовика, храни Господь его душу!

Посиди со мной, красавица! Да будет тебе известно, что Жан, то бишь я, которого злая молва величает «Жан-Побрехун», а добрая – «Жан-Язык-без-костей», странствующий поэт… Кто сказал «бродяга»?! Не бродяга, глупая твоя харя, а неутомимый искатель приключений, певец Любви и Красоты! Без устали брожу я вот с этой своей лютенкой по городам и весям, слагаю прелестные кансоны и гордые сирвенты, воспеваю Добро и Правду и, стало быть, высмеиваю Злобу и Кривду. Нынче воротился я из Шампани, и весь, будто майский куст розами, усеян тамошними историями. Особенно же полюбилась мне одна, в коей речь идет о трех жонглерах, трех закадычных приятелях, которые всегда были вместе и никогда не разлучались, словно три брата: о Бертране по прозвищу Подкидыш, об Этьене, более известном как Звездочет, и о Франсуа немудреного прозвища Толстяк.

Итак, славные господа и прелестные дамы, подходите ближе да растопырьте уши, ибо колки на моей лютне уже подкручены, а струны натянуты!

В месяце июле, в году 1250 от Рождества Христова по дороге, ведущей из Парижа в Труа, шагали трое: длинный, будто верста, и тощий, словно жердь, малый с мечтательным взглядом, крепыш с соломенной шевелюрой под истрепавшимся красным колпаком и грустного вида толстяк, тяжело вздыхавший и обливавшийся потом.

Солнце одинаково нещадно палило всех троих, одинаково ныли ноги в стоптанных башмаках, и одинаково урчали три голодных брюха. Однако три головы думали каждая по-своему.

Длинный, Этьен, прикидывал в уме, благоволят ли им звезды, и считал придорожные кусты, загадывая на чет и нечет. Выходило так, что если Сатурн сейчас в Козероге, то быть удаче, а если в Водолее, беде. Что же до кустов, Этьен решил: четное количество означает скорую пирушку, нечетное – ничего не попишешь, придется мыкаться голодом.

Толстяк Франсуа с тех пор, как покинул славный дом господина каноника, ни на что уже не надеялся и ничего не ждал, самые черные мысли владели им, и он понуро плелся за приятелями, как отупевший от работы ишак. А в раскаленном воздухе перед ним, словно перед святым Антонием в пустыне египетской, возникали видения одно заманчивее другого: то ему чудился скакавший на культе большой копченый окорок, то дюжина зажаренных перепелок с тучной, нашпигованной каштанами индюшкой на плечах, то поросенок, перебирающий колбасы, будто четки… Франсуа слабо открещивался от этих видений, но стоило им исчезнуть, тут же в тоске призывал обратно.

Лишь Бертран, прозванный Подкидышем, неутомимо шагал впереди, и мысли его не занимало ни прошлое, ни будущее, а целиком и полностью одно только настоящее. Ум его без конца соображал, как бы разжиться по пути в Труа, потому что денег у них не было ни шиша. Бертран уже достаточно жил на свете (ибо к началу нашего рассказа ему как раз минуло двадцать пять), чтобы накрепко усвоить: если денег нет у бедняги Бертрана, то у кого-то же они должны быть, и надо лишь этого «кого-то» разыскать. Он твердо решил, случись только проехать мимо торговому обозу или тарантасу, уж они своего не упустят! Для этого у него за плечами болталась виола, у Этьена – флейта, а у Франсуа – печально звякал тромбон.

Вдруг Франсуа, который все это время покорно тащился сзади, встал как вкопанный, а затем завыл, а затем сорвал с головы шапку и принялся топтать ее ногами.

– Все! Варите меня в котле, тяните клещами, колесуйте – я больше не сделаю ни шага!

– В чем дело, поросеночек? – остановился Бертран, сдвигая колпак со лба на затылок. – Какая муха тебя укусила?

– Я больше не могу! – вскричал Франсуа и, упав в пыль, стал стенать и плакать. – О, зачем я поддался на искушение? О, зачем не одолел проклятой плоти и съел тех цыплят? О, зачем предал своего благодетеля, господина каноника?!.

– Так дело только в этом? – проговорил Бертран. – Это очень просто, мой дорогой, сейчас я тебе все растолкую на раз-два. Ты поддался на искушение, не одолел плоти и съел дюжину превосходных, зажаренных в масле цыплят, которыми господин каноник собирался попотчевать своих приятелей-пройдох, потому что так уж устроена твоя утроба. Это бездонная бочка, адская прорва, которая не может устоять при виде жратвы! Но на твоем месте я бы не очень-то убивался: воображаю, какая рожа была у твоего благодетеля, когда вместо сочных тушек он обнаружил одни лишь косточки! Я не пожалел бы десяти денье, чтобы на это поглазеть!

Но Франсуа от его слов разрыдался пуще прежнего.

– Ну же, Толстяк, вставай! – ухватил его за рукав Бертран. – Или ты собрался до вечера тут валяться? Учти, мы с Этьеном бросим тебя, и станешь ты добычей волков, а на твоих костях еще достаточно сала, чтобы им было чем поживиться…

– Оставь меня! – с неожиданной злобой зашипел Франсуа. – Ты – тощий зад, образина, деревенщина! Да знаешь ли ты, что такое приличный стол? Довелось ли тебе хоть раз в жизни понюхать тушеной телятины, а кроликов, фаршированных потрошками?.. Разве ты можешь понять меня, жалкий поедатель моркови! Презренный кролик!

– Но-но, толстячок! – одернул его Бертран. – Не больно-то заговаривайся! Видишь мой кулак? – и он скрутил и сунул под нос Франсуа крепкий кулак. – Уж будь уверен, он сумеет отыскать твои ребра под этим одеялом! – ткнул он Франсуа в бок.

– Друг мой, – мягко вмешался Этьен, – не стоит придавать значения его словам. Ясно, что у него разлитие черной желчи. Тебе нужно поститься, Франсуа, – с сочувствием произнес он, – а еще пустить кровь и принять слабительное. Когда я был учеником у мэтра Пьера, то видел, как тот вскрывал вену. Если наш добрый Бертран одолжит мне свой нож, то я немедленно пущу тебе кровь, а вредные гуморы мы сольем в твой походный котелок…

– В самом деле, Этьен! – хлопнул себя по лбу Бертран. – И как это мне раньше не пришло в голову!

Сунув руку за голенище, он достал небольшой остро заточенный ножичек и, ловко подкинув его в воздухе, поймал за рукоятку.

Слезы на пухлом лице Франсуа мгновенно высохли. Вытаращив глаза на приятелей, он отполз назад и вскрикнул:

– Я не хочу!

– Почему же, друг мой? – с ножом в руке и с самым добродушным выражением лица спросил Этьен. – Уверяю, я сделаю совсем маленький прокольчик, и тебе тут же станет легче. Ты чересчур полнокровен, Франсуа.

– Не подходи ко мне! – бледнея взвизгнул Франсуа. – Бертран, вели этому мяснику не приближаться!

– Франсуа, – с серьезным видом проговорил Бертран, – я думаю, Этьен прав. Это вредные гуморы мутят твой разум. Если хочешь, я подержу твою тушу, пока Звездочет будет резать…

Услышав такое, Франсуа тут же вскочил и с невероятным для его толщины проворством отскочил на добрых десять футов.

– Только попробуйте подойти, черти! – зарычал он, размахивая кулаками в воздухе.

Бертран так и повалился от хохота, Этьен растерянно замер, переводя взгляд с него на Франсуа и обратно. Видя, что Бертран смеется, Франсуа перестал вертеть мельницу руками и, плюнув себе под ноги, закричал:

– Шуты гороховые, свиньи!

– Видел бы ты свою рожу! – не мог остановиться Бертран.

Франсуа еще какое-то время постоял, глядя на Бертрана, потом глазки его сузились, голова запрокинулась, и он захохотал, сотрясаясь жиром, будто студень. Этьен, хоть ничего и не понял, но, глядя на друзей и видя, что они больше не помышляют о грехе смертоубийства, тоже засмеялся. И в этот момент вдалеке послышался вполне различимый стук копыт. Бертран мигом оборвал смех и, навострив уши, сказал:

– Слышите?

– Вроде, лошади… – неуверенно пробормотал Франсуа.

– Ну-ка, Звездочет, подсади меня!

Этьен послушно сделал из ладоней ступеньку, по ней Бертран вскарабкался сначала ему на плечи, а затем на дерево, росшее у обочины.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Франсуа.

– Шестеро конных и одна повозка, – ответил Бертран.

– В повозке дама или духовная особа? – поинтересовался Этьен.

– Не разобрать! – ответил Бертран.

– Плохо, – задумчиво проговорил Этьен. – Если в повозке духовная особа, то надо что-нибудь божественное, а если дама, то лучше про Амор…

Бертран, тем же путем спустился обратно. Этьен и Франсуа выжидающе уставились на него. Подкидыш задумчиво поскреб макушку и изрек:

– Споем кансону «О несравненной», она достаточно слезливая, чтобы растрогать даму, и достаточно пресная, чтобы угодить святоше…

Расшнуровав мешки, жонглеры спешно достали инструменты и выстроились на обочине, поджидая повозку и всадников. Едва кавалькада приблизилась, взметая дорожную пыль, как наши герои затянули что-то невообразимое. Бертран терзал смычком струны виолы, Этьен насвистывал на флейте, а Франсуа что есть мочи лупил в тромбон, при этом глотки их выли на зависть всем мартовским котам. Как только повозка поравнялась с ними, они наподдали жару, и теперь казалось, будто воют не просто коты, а коты с подпаленными хвостами. Лошадь ближайшего из всадников шарахнулась и встала на дыбы, другая лошадь, впряженная в повозку, от ужаса рванула и понесла, возница натянул поводья, повозка подскочила на одном колесе, заюлила и съехала на обочину, едва не перевернувшись.

Внутри кто-то заохал, горестно застонал, и, отведя полог в сторону, показалась рука с перстнем и голова в съехавшей набок пурпурной шапочке. И голова, и рука принадлежали, как и полагали наши приятели, духовной особе, а именно, епископу города Труа Николя де Бри. Вслед за духовной особой высунулась какая-то бледная, постная физиономия со свежим фингалом и, вытаращив белесые глаза, уставилась на жонглеров.

– Святые угодники! – заохал епископ. – Я уж было подумал, что затрубили последние трубы! Что это был за адский шум?

Бертран, первым подбежавший к кибитке, угодливо склонился:

– Ваше Преосвященство, это были мы! Жонглеры!

– Ах, жонглеры… – растерянно проговорил епископ, окидывая их изумленным взглядом. – Отчего же вы поете посреди дороги?

– Оттого, Ваше Преосвященство, что хотим доставить радость проезжающим путникам! Облегчить, так сказать, дорожные тяготы! – охотно отозвался Бертран.

– В самом деле, – ответил епископ, потирая бок, – прежние тяготы мне уже не кажутся столь тяжелыми… Однако скажите, как называется сия песня, чтобы впредь я мог различать ее везде и всюду, едва заслышу…

Бертран, довольный тем, что все так славно получилась, и песня епископу, видимо, понравилась, ответил:

– Ваше Преосвященство, это кансона «О несравненной», она повествует о возвышенной любви благородного сеньора к прекрасной даме.

– В самом деле, к прекрасной даме… Вы слышали, друг мой? – обернулся он к постной физиономии. – А я, право, подумал, это греки пошли войной на Трою!.. Однако, дети мои, не кажется ли вам, что ваша кансона… несколько несовершенна по форме?..

Этьен и Франсуа уныло переглянулись, Бертран же не растерялся. Снова поклонившись, он сказал:

– Увы, Ваше Преосвященство, это так. Вы совершенно правы, кансона эта не больно-то казиста…

Постная физиономия при этих словах еще сильнее выкатила глаза и еще сильнее высунула из повозки свой длинный нос.

– А все потому, – продолжал Бертран, – что автор ее, неряха и глупец, не шибко искушенный в вопросах вежества, а, говоря по-простому, неотесанная дубина, возомнившая себя оливой…

Постная физиономия хотела что-то сказать, но епископ опередил ее.

– И кто же этот автор, сын мой?

– Я! – гордо шагнул вперед Бертран.

Услыхав такое, постная физиономия высунулась из кибитки вся целиком, и краснея закричала:

– Врешь, негодяй! Автор сей замечательной кансоны – я!

Глава 2

из которой читатель узнает, кому принадлежала постная физиономия, а также чем закончилась встреча на дороге

Трубадур Жофре ле Сот, отправляясь в славный город Труа из своего родного Анжу, преследовал сразу две цели, и, выражаясь образным языком, намеревался подстрелить двух зайцев, хоть был он стрелок неважный, да и наездник не ахти.

Прежде всего наделся он снискать расположение графа Шампани и Бри, короля Наварры, Тибо, который, помимо всего прочего, сам был прославленный поэт (за что и прозвали его Тибо Трубадур), а, кроме того, скажу вам по секрету, еще и мужик не промах: трижды женился он, имел семерых детей, и это не считая бастрючков… Говорят, что при виде Бланки Кастильской Тибо так воспылал, что взял да и отравил ее супруга, короля Людовика VIII по прозвищу Лев. Правда это или вранье, ребята, решайте сами, я же расскажу вам о том, кто занимал мысли и сердце графа Тибо в ту пору, о которой идет речь.

Был у него вассал по имени Гуго де Белье, но никто не звал его так, а звали попросту Гуго-Дуболом. Известен он был тем, что гнул голыми руками подковы и разводил племенных бычков. В свое время Тибо пожаловал ему лен за самый крепкий лоб во всей Шампани. А произошло это так. Явился этот Гуго как-то на турнир к графу и ну поносить рыцарей за то, что все они против него слабаки, потому как горазды метелиться только друг с другом, а он-де может голыми руками уложить быка. Услыхав эту похвальбу, граф Тибо тут же велел сыскать самого матерого и злющего быка, каковый только есть окрест. Поздно ли рано, а привели к нему быка, да какого быка, братцы! Сам он был здоровенный, точно дракон, глазищи горели, что два угля, а из ноздрей вырывалось пламя! Да и кличка у него была под стать: Вельзевул! Как увидали этого быка все друзья и родичи Гуго, стали слезно молить, чтобы отказался он от своей затеи. Но не таков был Гуго! Уж ежели что втемяшил он себе в башку, то некоим образом нельзя было этого из нее выбить, за что и пострадал сей доблестный рыцарь, как будет видно из моего дальнейшего рассказа.

Значит, как привели того быка, вышла вся знать, вся дружина Тибо и он сам, смотреть, как это Гуго будет бороться с быком. Даже слуги, поварята и судомойки прибежали поглазеть. А Гуго разделся до исподнего, размял кулачища, положил крест на грудь и говорит: «Давай, мол, спускай!». Спустили тут Вельзевула, и он понесся, взрывая копытами землю. Дамы визжат, набожный народ крестится, некоторые рыцари и те прикрывают глаза рукой, дескать, не хотим видеть этого смертоубийства! Стало быть, бык несется на Гуго, а Гуго несется на быка, и вот ровно посередке они встретились, и тут раздался такой треск, братцы, словно гигантский дуб в лесу грохнулся оземь! Осела пыль, глядит граф Тибо и не верит своим глазам: Гуго-то жив-здоров, а бык кончается в корчах! Получается, не наврал Гуго, раз лобешник его оказался во сто крат крепче бычьего. За то и пожаловал ему Тибо кой-какие деревеньки и людишек.

Вскорости после этого Гуго надумал жениться и в жены себе взял девчушку по имени Жанна из одного захиревшего рода. И Жанна эта охотно за него пошла, потому как, надо полагать, не больно-то весело ей жилось с папашей, да и собой она была неказиста: как есть заморенный воробей. Но за Гуго в каких-то два года так раздобрела и похорошела, что молва о ее красоте пошла гулять окрест. А Гуго и рад! Мало что взял за себя красотку, так теперь каждый день у него к обеду то баранья нога, то жаркое, то другие какие разносолы, притом Жанна такая рачительная хозяйка, что ни одно денье не убежит у нее сквозь пальцы, всему она знает цену, слуг держит в строгости, а на базаре торгуется насмерть. Все чулки у Гуго теперь заштопаны, да и сам он приобрел человеческий вид, ибо Жанна каждый день чешет гребешком его волосища, а стоит Гуго появиться при дворе графа Тибо, все тут же замечают, что таким чистым он не был, даже когда его сопляком опустили в крестильный чан, даже ногти на его руках и те обстрижены! Довершая картину блаженства Гуго, скажем, что был у Жанны еще один талант, которого благородные дамы обыкновенно стыдятся и который скрывают… Была она знатная мастерица солить грибы, а Гуго был до них большой охотник.

И так бы они и жили-поживали, если б Гуго не приспичило снова испытать силу своего лба. Однажды заехал к нему приятель, знаменитый шутник и зубоскал, и ну трунить над ним: «Ты, говорят, Гуго, своим лбом быка уложил, а спорим, что пробить каменную стену тебе не под силу?». «Спорим!» – сказал Гуго. Тут надо заметить, братцы, что оба уже были порядочно набравшись. Плюнули они на ладони и ударили по рукам. Вышли на улицу, нашли первую попавшуюся стену, покрепче, а приятель и говорит: «Бей!». Гуго отошел, пригляделся, разбежался и рванул…

К чести Гуго, надо сказать, что потом, оглядев ту стену, нашли на ней все же небольшую трещинку, как раз в там, где ударил лбом Гуго, но вот сам Гуго… Увы, братцы, как рухнул он после того столкновения, так уже и не встал. Да! Что наша жизнь! Пылинка на деснице Господней!..

Горько плакала Жанна, а граф Тибо, как услыхал, что не стало одного из его самых доблестных рыцарей, дюже опечалился и решил навестить его могилу, а заодно проведать молодую вдову. Стоило же ему увидеть Жанну, он так пленился ее красотой, что тут же начал оказывать ей всяческое покровительство, а вскорости и вовсе предложил перебраться поближе к нему в Труа. Как ответила на то Жанна, я, ребята, поведаю позже, пока же вернемся к трубадуру Жофре, которого мы бросили на дороге.

Слухи о красоте, изысканности и вежестве дамы Жанны де Белье, прельстившей графа Тибо, так его взволновали, что он немедленно влюбился и положил себе за дело чести ее увидеть. А, ежели, братцы, вам это кажется неразумным, а кому-то так, может, и вовсе глупым, знайте: таков уж был тогда обычай. Закрывая глаза, трубадур Жофре воображал все прелести Жанны и говорил себе, что дамы, прекраснее ее на свете нет. Он даже сложил в ее честь несколько кансон, в том числе и кансону «О несравненной». Этой песней он рассчитывал добиться расположения Жанны и тем самым проложить путь в палаты Тибо. А путь этот был ему нужен позарез. Ибо трубадур Жофре ле Сот, хоть и обладал утонченным вкусом, тягой к прекрасному и изысканностью манер, денег не имел ни гроша.

Сыскав одежку без дырок и купив на последние деньги коня, он отправился в путь вместе со своим жонглером Пипино, малым недюжинного роста и небольшого ума. Но в дороге Жофре занемог и уже готовился отдать богу душу, когда мимо, на счастье, проехала повозка епископа Шампанского. Епископ, сжалившись над страданиями трубадура, взял его внутрь, и последние лье они проделали вместе. Его Преосвященство пытался укрепить дух больного примерами из святого писания и рассказами о знаменитых страстотерпцах, а Жофре, как только его немножко отпускало, принимался воспевать неземную красоту дамы Жанны. Так ехали они, коротая время в мирных беседах.

– А еще, сын мой, расскажу вам о том, как язычники содрали кожу со святого Варфоломея. Сначала повесили они святого на крест ногами вверх, а челом вниз, но, видя, что и тут он не кончил проповеди, сняли, и, взявши кривые, остро отточенные ножи, спустили с него кожу, будто с теленка… А святого Вита, как вы, наверняка, знаете, варили в котле, в кипящем масле…

– Отче, – жалобно прервал его трубадур, – был ли хоть один святой, который умер своей смертью, в довольстве и сытости, а не от рук палачей? Прошу, Ваше Преосвященство, если есть такой святой, то я бы с удовольствием о нем послушал…

– Боюсь, что нет, сын мой. Все это я рассказываю вам не ради того, чтобы напугать страшными видениями, а едино лишь с одной целью: внушить вам мужество и уверенность, что земная наша жизнь есть только приготовление к жизни горней… И на вашем месте я бы не сетовал на свои страдания, а радовался и ликовал, ибо, чем больше претерпишь на земле, тем больше грехов проститься на небе… Святая Екатерина, например, которую секли воловьими жилами…

Но видя, как при этих словах, спутник его застонал и побледнел, епископ прервал речь и обеспокоенно спросил:

– Сын мой, не пора ли вам причаститься и собороваться? Судя по всему, Господь вот-вот призовет вас…

– О нет! – воскликнул трубадур Жофре. – То есть я хотел сказать, – смутившись, добавил он, – что не могу покинуть сей грешный мир, не увидев ее!

– Кого ее, сын мой? – участливо спросил епископ.

– Ее! Образец красоты, чистоты и прелести! Несравненную! Даму, которую я полюбил высокой любовию, едва лишь услышав о ней…

– Возможно ли такое, сын мой, полюбить даму, ни разу не видя ее? – удивился епископ.

– Ах, отче! – вздохнул Жофре. – Это правда, я не видел ее, но люблю всем сердцем, ибо сердце мне подсказывает, что эта дама – кладезь небывалых достоинств! Ведь полюбил же трубадур Джауфре Рюдель графиню Триполитанскую, ни разу не видя ее, по одной лишь доброй молве…

– В самом деле, – согласился епископ.

– … и отправился освобождать гроб Господень, лишь бы лицезреть ее, но дорогою занемог, а графиня Триполитанская, как узнала о том, сама пришла к нему, и трубадур Джауфре Рюдель испустил дух у нее на руках, а она так опечалилась, что постриглась в монахини… Скажите, Ваше Преосвященство, есть ли в Труа монастырь?..

– Конечно, сын мой.

– Надеюсь, и я, как славный Джауфре Рюдель, перейду в руки Господа прямо из рук моей госпожи, которую я называю Несравненной, а она, полагаю, сразу удалится в монастырь…

И, закрыв глаза, он принялся тихонько напевать кансону «О Несравненной». Но вдруг до ушей его донеслись столь дикие, столь жуткие звуки, что он подпрыгнул и с изумлением узнал собственное творение. Казалось, черти утащили его кансоной и в бешенстве рвут на части. На мгновение Жофре ле Сот позабыл о хвори, вскочил, но одна из лошадей, напуганная несусветными звуками, рванула в сторону, трубадура швырнуло на дно повозки, сверху на него повалился епископ. Повозка съехала на обочину и там остановилась. Его Преосвященство поднялся, крестясь и поправляя шапочку. Трубадур Жофре, помятый и ушибленный, на карачках подполз к краю повозки и выглянул наружу. И он, и епископ с удивлением увидели трех жалкого вида бродяг, один из которых, улыбаясь, кланялся и прижимал к груди виолу, а два других, длинный и толстый, неуверенно топтались сзади. Первым пришел в себя священник и обратился к троице со словами, кои уже приводились прежде, поэтому нет нужды их повторять.

Пока меж ними длился разговор, трубадур Жофре лишь удивленно таращил глаза, когда же он услышал, как Бертран нагло объявил себя автором кансоны, вся кровь закипела в нем, и, забыв о ломоте в спине и мучительном крученье в животе, он выпрыгнул из кибитки и закричал, как вы помните:

– Врешь, негодяй! Я автор сей замечательной кансоны!

И еще добавил:

– Как смеешь ты, бродяга, плут, паршивый пес, присваивать себе авторство сих изысканных строк, да еще и поганить их своей грубой глоткой!

Увидев перед собой тощее, разгневанное лицо, Бертран спервоначалу растерялся и даже слегка попятился, отдавив ноги Этьену и Франсуа, однако быстро нашелся.

– Ладно, так и быть, дружище, – сказал он, – возвращаю тебе авторство все целиком, вместе со всеми титулами.

И обернувшись к Его Преосвященству, изумленно молчавшему, он проговорил:

– Простите, отче, я брякнул это не от злонамеренного желания соврать, а от одного лишь художественного вкуса, ибо каждому артисту дозволено приукрашивать.

Епископ хотел было ответить, но в этот момент Жофре ле Сот вдруг уразумел, какие такие титулы только что вернул ему Бертран.

– Ты оскорбил меня, мерзавец! – закричал он.

– Каким же образом, сеньор? – как ни в чем не бывало отозвался Бертран.

– Ты назвал меня глупцом и неряхой! Беру в свидетели весь этот добрый люд и Его Преосвященство – он назвал меня так!

– Вовсе нет, – невозмутимо проговорил Бертран, – глупцом и неряхой, а еще неотесанной дубиной я назвал автора кансоны.

– Но автор кансоны я!

– Как вам будет угодно, – пожал плечами Бертран.

– Так выходит, что это я – глупец и неряха?!

– Нет, сир, – окинув его с головы до ног внимательным взглядом, проговорил Бертран, – вас бы я назвал, не будь здесь Его Преосвященства, дубиной стоеросовой…

– Что?.. – выкатил глаза Жофре.

– … тупоумной обезьяной и страхолюдиной, каких свет не видывал, но, поскольку Его Преосвященство здесь, уста мои немы.