Атраменты: Кровь Земли

Не сейчас.

Пока сознание металось в этом внутреннем урагане, тело, выдрессированное до автоматизма, действовало само. Грохот стих, сменившись звенящей тишиной, что была почти страшнее самого взрыва.

Мы стояли, прижавшись спиной к холодной стене в каком-то служебном помещении. Её плечи больше не тряслись, слёз не было. Лишь абсолютная, леденящая пустота во взгляде, окрашенная тихой, беспощадной ненавистью. Ко мне.

Снаружи донёсся чёткий стук шагов. Я резко, но без жестокости, втянул её в глубокую нишу между шкафом с зельями и стеной, в густую, почти осязаемую тень. Прижал к себе спиной к груди, чувствуя спиной каждое ребро. Ладонь плотно легла на её рот, и я чувствовал под кожей горячее, прерывистое дыхание, биение её сердца, отчаянную дрожь. Другой рукой я приставил лезвие к её горлу – не чтобы резать, а чтобы говорить на универсальном языке силы, который все понимали без перевода.

– Тише, – прошипел я прямо в ухо, чувствуя, как каждое её мышечное волокно налилось стальным напряжением. – Ещё один звук, одно движение – и твоя кровь окрасит этот пол. Поняла?

Она кивнула, едва заметно. Её затылок, едва достигавший моей груди, был мокрым от холодного пота. Чтобы не дать ей опомниться, не позволить привыкнуть к одной угрозе, я переместил остриё. Теперь холодная сталь впивалась в бок, сквозь тонкую ткань туники, на уровне почки. Угроза должна быть живой, разнообразной, всеобъемлющей.

– Они уже близко, – выдохнул я, и мои губы снова коснулись её раковины уха. – Твои «спасители». Хочешь узнать, что они сделают, когда вновь доберутся до тебя? В какую теперь клетку посадят?

Она затрясла головой, и в этом движении был такой чистый, детский, но оттого ещё более пронзительный ужас, что последние колебания во мне обратились в пепел. Я не мог оставить её. Особенно теперь. Особенно после того, что увидел.

Того стражника в конце коридора. Того, кто целился в нее через круглую полуразрушенную комнату. В чье горло я швырнул кинжал, чтобы прорваться к ней. Он упал с криком и я увидел его лицо, когда подошел ближе. Лицо, которое я видел на плацу Заоблачного Шпиля, в строю почётного караула.

Аэромант. Страж Воздушной Федерации.

Мой товарищ. Мой земляк.

И он был здесь. Среди дыма, огня и обрушающихся сводов, он не охранял порядок. Он был частью хаоса. Он искал её.

Зачем? Какой приказ он получил от Верховного? Или… может, приказ был не от него?

Лёд тронулся в моей груди, сковывая всё внутри смертельным холодом. Если они здесь, значит, это не мирные переговоры. Это – официальная операция. Значит, Федерация Воздуха причастно к этому аду. Значит, я не могу им доверять. Не могу вести её туда, прямо в пасть к волку, притворяющемуся овчаркой.

План, отчаянный и единственный, сложился в голове сам собой, рождённый инстинктом и яростью.

Лезвие ножа отстранилось от её тела.

Я не отпустил её, но хватка моя стала иной – не враждебной, а твёрдой и решительной.

– Слушай, – тихо сказал я, всё так же прижимаясь губами к её уху, но теперь в моём шёпоте не было угрозы, а была лишь жгучая, неотложная необходимость. – Мы уйдем. Вместе.

Она замерла, не веря, затаив дыхание.

Я сделал паузу, давая ей осознать, втянуть этот новый, пахнущий серой и пеплом воздух.

– Мы отправимся в Царство Огня.

План был безумием, но иного выбора не оставалось. Дворец, обычно сияющий перламутром и спокойствием, сейчас гудел, как растревоженный улей. Отголоски тревоги, крики, быстрые шаги – всё это доносилось сквозь стены, заставляя сердце колотиться в унисон.

– Держись рядом, – бросил я ей, сжимая её предплечье. – И повторяй за мной каждый шаг.

Мы стали тенями, скользящими по краям реальности. Я вёл её по разбитым коридорам, где воздух был густым от пыли и запаха старого камня. Прижимался к холодным стенам, замирая, когда за поворотом слышались голоса или мерный шаг стражи. Один раз мы едва не столкнулись нос к носу с двумя членами Лиги – их надменные, озабоченные лица мелькнули в арке, и я успел отдернуть её в глубокую нишу, за тяжёлый бархатный занавес. Мы стояли, почти не дыша, пока их размеренная, полная самодовольства беседа не затихла вдали. Каждая секунда была иглой в легких.

Кухни оказались нашим следующим пунктом. Здесь, в царстве пара и ароматов, царила предпраздничная суета, и двое лишних теней в рабочей одежде, которую мне удалось выкрасть из шкафа, не вызвали подозрений. Пока повара суетлись вокруг гигантских котлов, я быстрыми движениями набил холщовый мешок тем, что подвернулось под руку: плотный хлеб, несколько головок копчёного сыра, сушёное мясо и, самое главное, полную флягу воды. Добыча, которой должно было хватить на несколько дней пути.

Конюшни встретили нас знакомым запахом навоза, сена и кожи. Лошади беспокойно переступали копытами, чувствуя напряжение, витавшее в воздухе. Я выбрал рослого, крепкого гнедого жеребца с умными глазами – не самого быстрого, но выносливого, способного нести двоих.

– Садись, – коротко приказал я, подводя её к стремени.

Она отпрянула, её глаза расширились от ужаса.

– Нет… Я не поеду с тобой!

В её голосе зазвучали панические нотки, грозящие перерасти в крик. Времени на уговоры не было. Каждая потерянная секунда приближала нас к провалу.

– Прости, – хрипло выдохнул я.

Движениями, отточенными до автоматизма, я скрутил ей руки за спиной прочным кожаным ремнём. Её протестующий возглас я заглушил, засунув ей в рот кусок мягкой ткани. Она пыталась вырваться, её тело выгибалось в немой борьбе, голубые глаза метали молнии. Сжимая сердце в каменный кулак, я перебросил её через седло, как тюк с поклажей, и сам быстро вскочил в седло, прижав её своим телом, чтобы та не упала.

– Тпру! – Резко дёрнув за поводья и вонзив пятки в бока лошади, я вывел её из стойла галопом.

Мы вынеслись со двора в ночь, оставив позади огни и крики Города-государства. Холодный ветер бил в лицо, а под копытами коня уже звенел камень мостовой, уводящей прочь от лживого рая – в сторону дымных равнин и багрового зарева Царства Огня.

Глава 8. Соломинка ненависти

Пленница

Разумом я понимала – бежать с ним было единственным верным решением.

Выбраться из города, где каждая щель в стенах, каждая травинка на мостовой служит уху Лиги, в одиночку? Невозможно.

Он, этот грубый, пахнущий пылью и железом чужестранец, был моим единственным шансом. Моим кинжалом, направленным против моей же тюрьмы.

Но это не значит, что я прощу ему убийство Элисаса, мое похищение и это, упрямо твердила я себе, в такт ритму лошадиных копыт, отбивающих дробь по моему изможденному телу. Стоит нам отдалиться на безопасное расстояние, стоит мне лишь немного набраться сил…

Силы.

Сейчас это слово казалось насмешкой. Та отчаянная пробежка по дворцу, тот всплеск адреналина, что позволил мне не рухнуть, – жестоко во мне отозвались. Тело платило за ту минутную свободу страшной ценой. Ступни, истертые в кровь, горели огнем. Каждая мышца ныла и кричала от непосильного напряжения, кости словно трещали, не выдерживая собственного веса. А сознание… сознание уплывало, как дым, цепляясь лишь за резкие толчки и его твердую руку, державшую меня в седле, не дающую свалиться в бездну забытья.

Мы скакали, не останавливаясь, пока огни Уникума не растворились в ночи. Сначала они робко мерцали у нас за спиной, словно десятки любопытных глаз, но вскоре их поглотила густая, бархатистая тьма, не знающая ни жалости, ни света. Мир сузился до ритмичного топота копыт, до свиста ветра в ушах и до его железной хватки, не выпускавшей меня из седла. Я была пленницей не только его, но и этой безжалостной скорости, уносящей меня в неизвестность.

Первый привал он устроил, когда восточное небо лишь чуть тронулось бледным, болезненным свинцом, предвещающим рассвет. Мы свернули в редкий, почти прозрачный лес, где стволы деревьев были тонкими и серыми, как выбеленные временем кости, а их ветви, лишенные листвы, сплетались над головой в уродливый узор, словно паутина гигантского призрака. Воздух здесь был неподвижным и холодным, пахнущим гнилой хвоей и влажной землей. Он спешился, его движения были резкими и экономичными. Сильной рукой он почти подхватил меня, снял с седла, грубо развязал веревки, впившиеся в запястья, и вынул изо рта влажный, противный кляп. Я была не в силах стоять. Ноги онемели и подкосились, а я просто рухнула на холодную, усеянную хвоей землю. Безмолвный крик застрял в горле – крик унижения и полного истощения.

Он бросил мне к ногам краюху черствого хлеба и потрепанную флягу, брякнувшую о камень.

– Ешь. Пей, – его голос был хриплым от усталости, дорожной пыли и многих часов молчания. В нем не было ни капли сочувствия, лишь холодная констатация факта.

Я посмотрела на эту жалкую подачку, а потом – на него. Голод сводил желудок спазмами, а в горле пылало от жажды, но гордыня, взлелеянная в неволе, оказалась сильнее.

– Я не собака, чтобы есть с руки, – выдохнула я, с трудом выталкивая из себя каждое слово, и с дикой, слепой ненавистью отшвырнула еду босой пятой. Куски разлетелись по полу, и это мелкое разрушение стало единственным проявлением моей власти здесь.

Он тяжело вздохнул, подняв взгляд, будто взывая к небесам в беззвучной молитве о терпении.

– Ладно. Давай попробуем сначала, – его голос был устало-ровным. Он подошел и присел на корточки, оказавшись со мной на одном уровне, но всё равно возвышаясь добрым полуростом. – Меня зовут Торбен де Хайт.

Он протянул мне свою руку, ладонь была огромной, покрытой шрамами и мозолями, но жест не был угрозой. Это была попытка договора. И я проигнорировала его.

Тишина растянулась на две долгие минуты, наполняясь звенящим презрением. Наконец он многозначительно выгнул бровь.

– Знаешь, предполагается, что ты тоже представишься.

Я свела брови в яростной гримасе, отчего в висках тут же заныло, и посмотрела на него сверху вниз.

Пусть думает, что заслужил ответ. Пусть ждёт. Мое молчание было единственным оружием, которое у меня осталось.

Он – Торбен (я мысленно проговаривала его имя с максимально ядовитым сарказмом) – снова издал тот же усталый вздох, оперся руками в колени, поднялся во весь свой внушительный рост и отошёл на два шага, создавая дистанцию. Затем, не глядя, бросил через плечо:

– В чём тебя обвинили?

Ответом ему снова послужила тишина, густая и колючая. Я не собиралась ничего рассказывать. Он не заслужил ни звука. Не после того… Не после того, что случилось с Элиасом.

Торбен бросил на меня хмурый, исполненный холодного презрения взгляд, но вступать в пререкания не стал.

Именно это молчаливое пренебрежение, эта гранитная уверенность в собственной правоте обожгли меня сильнее любого крика. В горле встал ком бессильной, разъедающей ярости. Я схватила флягу и залпом осушила её – ледяная влага обожгла пищевод, но это было ободряющее чувство. Мне нужны были силы. Не для того, чтобы выжить здесь.

Чтобы бежать.

От него.

***

– Отпусти меня!

– С чего бы? Потому что ты так сказала? – фыркнул Торбен , и этот саркастический тон взбесил меня окончательно. Я забила кулаками по его спине, вкладывая в удары всю оставшуюся силу, всю злобу и отчаяние. Но он даже не пошатнулся, будто я была назойливым насекомым.

Да, этот невыносимый придурок нес меня через плечо, как бездушную поклажу.

Там, где унылая равнина встречалась с пустыней А’раки, мы нашли извилистую речушку. Она струилась меж гладких камней, словно живое серебро на потрескавшейся бумаге, а ее убаюкивающий шепот показался мне прекраснейшим звуком на свете.

Сердце екнуло от внезапной, болезненной надежды. Я была счастлива не только потому, что смогу смыть липкую грязь, запекшуюся кровь и въевшийся в кожу запах страха – последнее напоминание о заточении.

Нет.

Это был мой шанс!

Идеальная возможность сбежать, пока он теряет бдительность у воды.

Но едва я сползла с коня и сделала несколько шагов, как мир поплыл перед глазами. Я чуть не рухнула, а он тут же оказался рядом и попытался взять меня на руки.

О, благородный герой! Жест рыцаря, спасающего хрупкую даму. Но мои ноги инстинктивно вырывались, а тело напряглось в немом яростном протесте против его прикосновений.

Его короткое, отмеренное по часам терпение лопнуло. С раздражённым вздохом, в котором читалось «ну что ж ты за неблагодарная…», он резко перекинул меня через плечо, как мешок с углём, и зашагал вперёд, игнорируя мои крики и протесты.

Чахлые кусты полыни цеплялись за потрескавшуюся землю, а на горизонте плясало марево. Мир передо мной качался в такт его шагам, мелькая то бурой глиной, то желтым песком.

Наконец он сбросил меня с плеча, как неприятный прошлый опыт, и пошел к реке – умыться и набрать воды.

Мысль о побеге заставила кровь бежать быстрее. Я снова попыталась встать, но истощённое, ослабленное Подавителями тело, не повиновалось. Единственное, что мне удалось, это доползти до воды и окунуться. Прохладная вода встретила и окутала меня с нежностью словно соскучившийся любовник.

И в этот момент сквозь туман истощения ко мне пробилось воспоминание. Чёткое, постыдное и жгучее, как удар хлыста. Его железная хватка в тёмной нише. Горячее дыхание на шее. Губы так близко к уху, что я чувствовала форму каждого слова, прежде чем услышать его, и как ощущала вибрацию голоса на коже.

«Тише… одно движение – и твоя кровь окрасит этот пол».

И тогда сквозь леденящий страх и ярость по телу пробежала предательская дрожь. Не от ужаса. От чего-то иного, первобытного и опасного. Внизу живота что-то сжалось, тёплое и тяжёлое, заставив на мгновение забыть о страхе и ненависти. Это осознание было унизительным. Моё собственное тело стало предателем.

И сейчас, глядя на его спину, на ссутулившиеся плечи, я снова почувствовала прилив той же странной, размягчающей слабости. Чтобы заглушить её, я нашла самые острые и ядовитые слова.

– Знаешь, – мой голос прозвучал хрипло, но чётко, – твои руки пахнут потом и убийством. Думаешь, спасая меня, ты смоешь этот запах?

Он обернулся. В его усталых глазах мелькнуло не гнев, а мгновенное удивление, смешанное с глубокой горечью. Он ничего не ответил, просто медленно развернулся и уставился в даль, но я увидела, как напряглись мышцы его спины, как сжались кулаки. Сказанные слова повисли между нами невидимой стеной.

С тех пор мы ругались постоянно. Он хотел бежать через выжженные холмы пустыни, где мы были бы видны как на ладони. А я, смутно помня карты из безмятежных дней, настаивала на скрытном пути – по оврагам и пересохшим руслам, где тень давала хоть какую-то передышку. Это была не просто ссора о маршруте; это была битва за право принимать решения, за крупицу контроля над собственной судьбой.

Жара в пустыне А'раки – вещь невыносимая, но мои мысли жгут куда сильнее. Они крутятся вокруг него. Вокруг его стихии.

Какой у него элемент? Прямо спросить – значит дать ему право спросить в ответ. А я буду скрывать свою природу до последнего. Пока смогу.

Так что остаётся одно – наблюдать. И я наблюдаю. Вчера он разжигал костёр огнивом. Не шелохнул и пальцем, чтобы искра вспыхнула магией. К воде подходил сам, наливая её в бурдюк, а не подзывая ручей жестом. Значит, Огонь и Вода – отпадают.

Остаются Воздух или Земля. Его внешность будто нарочно подбрасывает двусмысленные намёки. Серые, как перед бурей, глаза – классическая примета воздушного элементаля. А вот эти темно-каштановые волосы, тяжёлые, словно отполированный камень, – такая черта чаще встречается у детей Земли.

Что же он такое? Может, его сила так ничтожна, что он просто стыдится её? Или… Или он настолько могущественен, что не считает нужным тратить искру на такие мелочи? И уж тем более – не хочет показывать свою истинную мощь мне. Не считает меня достойной её лицезреть.

Мой взгляд скользил по его лицу, впитывая каждую деталь: бархатные черные ресницы, обрамлявшие глубокие глаза, густые брови, застывшие в вечной недовольной складке, и резкую, решительную линию челюсти. Я завороженно следила за движением кадыка, когда он пил из бурдюка, и это простое действие казалось мне отвратительно-притягательным. А потом наблюдала за его большими, сильными руками – как ловко пальцы затягивали узлы на сбруе коня – и мне неудержимо хотелось представить, как прикосновение этой шершавой кожи ощущалось бы на моей.

От этих мыслей по щекам разливался жар, уже совсем не похожий на зной пустынного солнца.

На очередном привале я откинулась на шершавый ствол высохшего кактуса, вызывая в памяти застрявший кинжал в груди Элиаса, его тихий вскрик, округлившиеся глаза. Я сжала трясущиеся руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была сладким отвлечением. Ненависть – надёжным щитом. И я держалась за нее из последних сил, словно утопающий за соломинку, зная, что стоит мне отпустить – и меня поглотит пучина страха, отчаяния и той необъяснимой, запретной тяги, что грозила свести меня с ума.

Глава 9. Хрупкость перемирия

Торбен

Она сидела на валуне, обхватив колени руками, и упрямо смотрела в сторону. А когда ее взгляд все-таки скользил по мне, в нем не было и следа того аквамаринового свечения, что озарило нашу первую встречу. Теперь ее глаза будто стали цвета шалфея и были похожи на суровые льды, прожигающие меня насквозь холодной ненавистью. Мне не нужно было слышать её голос, чтобы понимать. Каждая тихая минута в пути, каждый её взгляд, отведённый в сторону, кричали об одном. Я чувствовал напряжённую работу её мысли, как физическое давление в воздухе. Она непрерывно анализировала, сопоставляла, строила и ломала в уме схемы одного-единственного действа – побега. Это было её главной и единственной мыслью, её навязчивой идеей: как сбежать. Как избавиться от меня.

Я понимал ее.

Я видел, как она смотрела на того парня. Видел, как он держал ее за руку, пытаясь увести от опасности. Для нее я был убийцей. И по меркам этого проклятого города, я, наверное, им и был.

– Это был не я, – тихо проговорил я, нарушая тягостное молчание. Слова прозвучали жалко и фальшиво, как плохо разученная роль.

Она медленно перевела на меня взгляд. Те самые глаза, что всего пару дней назад смотрели с немым вопросом и надеждой, теперь были гладкими и твердыми, словно отполированный лед. Затем ее взгляд, холодный и обвиняющий, приковался к ножнам. И вмиг они стали давить на бедро невыносимой тяжестью, словно вмещали не клинок, а всю тяжесть случившегося.

– Кинжал был твой, – ее голос был ровным, без единой интонации. Простая констатация смертельного факта.

– Да. То есть нет… – Я с раздражением провел рукой по волосам. Почему я вообще оправдываюсь? Что она может понять? – Кинжал мой. Но удар – не мой.

Она лишь молча отвела взгляд, и в этом жесте читалось всё – всё её ледяное, безразличное презрение. Мои оправдания и впрямь были ничтожны.

Я и сам не мог объяснить, как это проклятое оружие оказалось при мне, хотя был уверен, что оставил его в Заоблачном Шпиле. И уж тем более – что заставило его атаковать само по себе. Я отчётливо помнил, как нечто со свистом вырвалось из моих ножен и устремилось к девушке на другом конце залы. Тот парень… оказался всего лишь неожиданным препятствием на траектории.

И в этот самый миг, под гнётом её безмолвного осуждения, разрозненные обрывки пазла, собиравшегося все эти дни, наконец щёлкнули, сложившись в ужасающую, отчётливую картину.

«Ветер нашептал о некоем необычном заключенном».

«Твоя задача – составить отчёт о том, что содержится в Сердце города».

«Твоя единственная сила – в твоей тишине».

«Кинжал поможет в случае… непредвиденных обстоятельств».

Верховный Аэрий. Его Совет. Отец.

Они не просто знали о пленнице.

Они использовали меня. Использовали мою «неодаренность», мою невидимость для ментальных щупов. Я был идеальным шпионом. Слепым и глухим курьером, который даже не подозревал, что везёт в ножнах чужой смертный приговор.

– Взрыв… – начал я, и она снова посмотрела на меня, в ее ледяных глазах мелькнула настороженность. – Это была диверсия. Прикрытие. Чтобы отвлечь внимание.

Я окончательно осознал горькую правду. Миссия по торговым переговорам была ложью с самого начала.

– Тебя хотели убить.

Я повернулся к ней, пытаясь донести весь ужас открытия. Её лицо оставалось каменной маской, но в глубине аквамариновых озер что-то дрогнуло – первая трещина, за которой проглянуло понимание, смешанное с новым, более глубоким страхом.

– Мне его выдали правители… этот кинжал, – голос предательски дрогнул. Вслух признание звучало куда страшнее. – Я не прикасался к нему. Я даже не думал… Он сам вырвался из ножен. Будто его выпустили на охоту и нашёл свою цель. – Я сглотнул ком в горле. – Если бы не тот парень, закрывший тебя… Этот клинок летел прямо в тебя.

– Элиас… – выдохнула она, и её голос впервые сломался, наполнившись такой болью, что её почти можно было потрогать. – Он был моим стражем. Другом.

Я кивнул, механически укладывая в голове новую информацию и с удивлением поймав себя на уколе ревности к мертвецу. Его имя, произнесённое ею с такой тоской, было красноречивее любых слов.

– Тот камень, что использовал твой страж… – продолжил я, заставляя себя говорить. – Он нейтрализовал сильфанир. Такие артефакты не валяются на дороге. У него были могущественные покровители. Возможно, другая фракция в городе. Те, кто хотел тебя освободить. Взрыв стал для них сигналом. Моим появлением воспользовались обе стороны. Одни – чтобы убить тебя, другие – чтобы выкрасть. А я… – я горько усмехнулся, – я был просто слепым орудием в их игре. Слепым и глупым.

Мой взгляд упал на ее запястья, сдавленные тонкими матовыми браслетами. Я никогда не видел ничего подобного. Они напоминали стандартные подавители магии, но их дизайн был чужим, а магический гул, исходящий от них, был таким мощным, что его чувствовал даже я, лишенный дара.

– Они боялись тебя, – тихо сказал я. – Или твоей силы. Настолько, что даже держа в нерушимой клетке, ослабляли этими браслетами. И настолько, что кто-то из верхов готов был пойти на все, чтобы ты никогда не вышла на свободу. А другие – чтобы ты ее обрела.

Она медленно поднялась. Её хрупкость была обманчива – внутри чувствовалась скрытая мощь, словно напряжение в воздухе перед ударом молнии.

– Почему? – спросила она, и в её голосе впервые появилась жизнь. Он звучал не как ледяная глыба, а как живой инструмент, полный боли и гнева. – Почему они хотят меня мёртвой? Я ведь ничего не сделала…

– Не знаю, – честно ответил я. – Надеялся, ты прольёшь свет на тайну своего заточения.

Я посмотрел ей в глаза – те самые, что сияли внутренним светом, – но не увидел в них ни вины, ни желания открыться.

– Но теперь, когда ты на свободе, они не отстанут. Ни твои враги, ни… – я запнулся, – ни те, кто тебя «спас». А я… – Мои губы искривила кривая усмешка. – Я стал твоим тюремщиком поневоле. Ведь если я тебя отпущу, тебя убьют в первую же ночь. А мне слишком любопытно, кто ты и почему из-за тебя подняли такой переполох.

Мы стояли и смотрели друг на друга – девушка из стеклянной клетки и посол без магии. Связанные цепью чужих интриг, взрывом, который устроили не мы, и смертью, которую я не выбирал.

Тишину нарушила она. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо:

– Меня зовут Нэ́мия.

«Невероятно красивое имя, – промелькнуло у меня в голове. – По звучанию похоже на древний язык первозданных». Она наконец-то дала мне хоть что-то, крупицу информации. Но это не было прощением. Не было доверием.

Враги объявили нам войну, даже не потрудившись назвать свои имена. И теперь нам предстояло выяснить, сможем ли мы – жертвы и орудия в чужой игре – стать хоть на мгновение союзниками. Или этому хрупкому перемирию суждено рассыпаться в прах при первой же опасности.

Вечер мы провели в гнетущем молчании, и каждый из нас остался наедине со своими мыслями. Я развел небольшой костер, достал наши скудные припасы – сушеное мясо и жесткие лепешки. Нэмия не притронулась к еде, лишь сидела, уставившись на языки пламени, ее лицо было отражением внутренней бури.

– Тебе нужно есть, – сказал я, протягивая ей лепешку. – Мы не знаем, когда будет следующая возможность.

– Не голодна, – отрезала она, не глядя.

– Это приказ, – я сказал это резче, чем планировал. Усталость и гнев на себя делали меня грубым.

Ее глаза сверкнули холодным огнем.

– Ты не мой надзиратель.

– В данной ситуации я именно тот, кто пытается не дать тебе умереть от голода и жажды, пока за нами охотятся! – я швырнул лепешку к ее ногам. – Выбирай. Умереть с гордым видом или выжить, чтобы найти ответы.

Она смерила меня взглядом, полным ненависти, но через мгновение ее пальцы дрожа схватили лепешку. Она отломила крошечный кусочек и стала жевать с таким видом, будто это была отрава. Я отвернулся, дав ей немного пространства. Эта маленькая победа отдавала горечью.