Атраменты: Кровь Земли

Это был не звук, а вибрация, смысл, рожденный в самой сердцевине потока, шепот самой сущности воды.

«Скоро. Будет шанс. Чужестранец.»

Струи внезапно стали ледяными, обжигающе холодными, выбив из меня дыхание, а через мгновение снова стали теплыми, как ни в чем не бывало.

Послание было получено. Вода умолкла, вернувшись к своему монотонному журчанию.

Я вышла из душа, дрожа, но не от холода. В груди, в самой глубине, под гнетом браслетов и часов отчаяния, вспыхнул не тлеющий уголек, а яростное, яркое, почти болезненное пламя надежды. Оно обжигало изнутри.

Чужестранец. Шанс.

Я посмотрела на браслеты на своих запястьях. Да, они все еще были там, холодные и неумолимые. Но в тот миг, под взглядом изнутри, они показались мне не такими уж и прочными. Всего лишь металлом.

А я была тем, что было до металла, и что будет после.

Да, оковы сильны. Но я – сильнее.

И мое время приближается.

Глава 5. Праздник и Гром среди ясного неба

Торбен

Я не помнил, как вернулся в свои покои. Ноги несли сами, обходя знакомые повороты лабиринта, а в ушах стояла оглушительная тишина – та, что наступила после встречи с её взглядом. Разум, обычно холодный и собранный, был смят в гармошку. Я рухнул в низкое кресло, обитое грубым, но мягким материалом песочного цвета – единственную уютную вещь в этих сияющих покоях, – и провел руками по лицу, словно пытаясь стереть отпечаток тех глаз.

Аквамарин. Чистейший, глубинный, словно вобравший в себя всю синь океанов и небес, о которых я лишь читал в свитках. И в этой синеве – ни капли безумия, злобы или покорности. Лишь изумление, стершаяся от времени боль и тот самый, беззвучный вопрос, который висел в воздухе и прожигал меня насквозь.

Что она сделала?

За что её, это хрупкое создание в просторной белой рубашке, заточили в идеальную, нерушимую клетку, посреди белой пустоты?

Была ли она опасной преступницей, уничтожившей целый город?

Ошибкой природы, порождением хаоса, которое нельзя уничтожить, а лишь запереть?

Или, может, секретным оружием, которое Совет боялся выпустить на волю?

Все версии казались одинаково правдоподобными и нелепыми. Но одно я чувствовал нутром, всем своим существом «неодаренного», привыкшего считывать истинные эмоции, а не магические вибрации: Совет и Лига её боялись. Так боятся только той силы, которую не могут понять, приручить или сломать. И эта мысль заставляла леденеть кровь.

Мои размышления грубо оборвал звонкий, многослойный смех, ворвавшийся в комнату вместе со светом из коридора. Дверь бесшумно отъехала, и в покои впорхнули, словно стайка тропических птиц, заливая пространство цветом и движением, три служанки. Их одежды – струящиеся шелка алого, изумрудного и сапфирового оттенков, расшитые сверкающей чешуей, – переливались ярче радуги, что возникает в солнечных лучах, пронзающих стены этого города.

– Ваша светлость! – защебетала одна, с волосами цвета расплавленной меди, заплетенными в сложную конструкцию, напоминающую корону. – Вы ещё не переоделись? Праздник в самом разгаре! Неужели наши скромные хоромы так утомили взор Посла великой Федерации Воздуха? – Её голос был сладким, как мед, но в глазах плясали озорные искорки.

Они окружили меня, их пальцы, легкие и уверенные, принялись стягивать с меня походный плащ и простую тунику. От них пахло цветущими кактусами, диковинными специями и чем-то терпким, электризующим воздух. Я попытался сохранить маску холодной невозмутимости, но они были настойчивы и… неестественно, нарочито веселы. Их смех был слишком громким, прикосновения – слишком частыми и смелыми для простых слуг, словно они исполняли хорошо отрепетированную роль гостеприимных хозяек.

Мне принесли одежду – не мою, а местную, праздничную. Широкие штаны из струящегося синего шелка, стянутые у лодыжек тонкими серебряными цепями, и свободную белую рубаху с длинными рукавами и замысловатой вышивкой серебряными нитями, изображавшей спиралевидные водовороты и летящих рыб. Ткань была невесомой и приятно холодила кожу. Девушки, смеясь и перебивая друг друга на странном, певучем наречии, помогли мне облачиться, их пальцы будто случайно, но с точностью ювелира скользили по моим плечам, спине и предплечьям. Я чувствовал себя марионеткой, которую наряжают для чужого, непонятного мне, но очень важного спектакля.

– Идемте, идемте! Все уже там и ждут появления звезды с небес! – схватив меня под руки, они почти насильно, но с обаятельными улыбками вывели из покоев и повели по залитым мягким светом коридорам, которые теперь, казалось, сами вели нас, меняя направление.

Зал празднеств оказался под открытым небом, под огромным куполом-небосводом Уникума. Воздух дрожал от музыки – странной, завораживающей, сотканной из переливчатого звона хрустальных пластин, шелеста ветра в миниатюрных висячих садах и низкого, бархатного гула, исходившего от самого города, будто он был живым органом. Повсюду кружились пары, их тела сливались в причудливом, плавном танце, который был одновременно страстным и невесомым, полным скользящих прикосновений и скрытых смыслов.

Меня немедленно втянули в этот водоворот. Кто-то вложил мне в руку тяжелый кубок из темного, почти черного стекла, наполненный дымящейся жидкостью цвета ночного неба. Я отпил – напиток обжег горло сладким, пряным огнем, а затем оставил после себя странную прохладу, словно глоток воздуха с заснеженных вершин. Вкус был одурманивающим, незнакомым и вызывал мгновенное легкое головокружение. Вокруг на летающих подносах подносили угощения: полупрозрачные фрукты, светящиеся изнутри нежным сиянием; лепестки огромных цветов, таявшие на языке, как утренний иней, и источавшие пьянящий аромат; хрустящие шарики, которые щекотали нёбо, лопаясь с легким хлопком, и обнажали взрыв вкуса тропических ягод.

И я… я отпустил вожжи. Позволил этому калейдоскопу звуков, красок, запахов и прикосновений унести себя. После долгих лет ледяной вежливости, скрытых угроз и взглядов, полных жалости или презрения, в Заоблачном Шпиле, эта искренняя, пусть и странная, радость была как бальзам на старые шрамы. Я смеялся, поднимал кубок с незнакомцами, чьи лица казались добрыми, кружился в танце с девушками, чьи глаза сияли, как отполированные самоцветы, а смех звенел чище хрустальных колокольчиков.

Я был пьян. Пьян этим местом, этой мнимой свободой, этим сладким забвением. На несколько часов я забыл о своей миссии, о Верховном Аэрии, о долге, о своем проклятии-благословении быть «тишиной».

И о девушке в стеклянной клетке.

Я забыл всё.

Пока мир не разорвался.

Это не был просто звук. Это был удар в самое основание реальности. Глухой, оглушающий грохот, от которого содрогнулся пол, задрожали стены и с небесного купола посыпались вниз, как слепые звезды, искры магического света. Хрустальные кубки заплясали на столах и попадали со звонким бряцанием, разливая дымящуюся жидкость. Музыка оборвалась на пронзительной ноте, сменившись оглушительной, давящей тишиной, а затем – первыми, прорывающимися сквозь шок, криками ужаса.

Я застыл с кубком в онемевшей руке, трезвея с каждой долей секунды. Сквозь арки зала повалил едкий, черный, неестественный дым, пахнущий гарью и расплавленным металлом. Он полз из восточного крыла здания.

Оттуда, где билось сердце города.

Там, где была белая комната.

Трезвость накатила мгновенно, холодной волной, смывшей хмельное настроение. Вокруг царил хаос. Крики, бегущие люди, осколки хрусталя на полу.

«Девушка…»

Мысль пронеслась раньше, чем я успел ее осознать.

Сердце города. Взрыв. Ее клетка. Это не могло быть совпадением.

– Проходы заблокированы! – чей-то испуганный крик прозвучал рядом. – Обрушение в главной галерее!

Люди метались, но сквозь толпу, не поддаваясь общей панике, пробирались члены Совета. Лирель, ее водяные волосы теперь беспорядочно бились вокруг бледного лица, отдавала распоряжения стражникам. Ее взгляд скользнул по мне, на мгновение задержался – и в нем я прочитал не просто тревогу, а нечто большее. Испуг? Предчувствие?

Мне нужно было туда. Пока все бежали наружу, я, наоборот, устремился вглубь здания, пользуясь суматохой. Мои покои, лабиринт коридоров – я уже запомнил путь. Логика и интуиция вели меня обратно, к белому сердцу Уникума.

Повороты были пусты. Сирены, встроенные в стены, выли приглушенно, а свет мерцал, отбрасывая пляшущие тени. Воздух становился гуще, горше на вкус. И вот, наконец, я снова у того самого арочного проема.

Дверь в белую комнату была открыта.

Я замер на пороге, пытаясь осознать картину, открывшуюся моим глазам.

Комната больше не была безупречно белой. Часть купола обрушилась, и сквозь пробоину виднелось искаженное дымом небо Уникума. По стенам ползли черные подтеки сажи. Но самое главное…

Стеклянный куб был пуст.

Его идеальная поверхность была нарушена – не трещиной, а… словно кто-то вырезал в ней аккуратный проем. Осколков сильфанира на полу не было. Он просто расплавился и застыл причудливыми наплывами, будто его разрезали лучом чистейшего тепла.

Она ушла.

Или ее увели.

Внутри куба, на белой кровати, лежала одинокая книга, которую я не заметил в первый раз. Я вошел внутрь, игнорируя опасность обрушения, и огляделся. Ничего подозрительного, разве что…

На полу возле растекшейся застывшей лужи сильфанира, почти незаметный на ослепительной белизне пола, лежал небольшой предмет. Я поднял его.

Это был кристалл.

Небольшой, размером с фалангу пальца, но абсолютно черный. Он не отражал свет, а словно поглощал его, и на ощупь был ледяным. Я сжал его в кулаке, и странное ощущение пробежало по руке – не боль, а тихая вибрация, напоминающая… зов.

В этот момент снаружи послышались торопливые шаги.

Голоса. Стража.

У меня не было выбора. Я сунул черный кристалл в складки своей новой одежды и бросился в один из затемненных проходов, противоположный тому, откуда доносились звуки. Лабиринт вновь принял меня, но на этот раз я бежал не как гость, а как беглец, сжимая в руке ледяную тайну.

Глава 6. День нулевой

Пленница

Сегодня.

Мысль ударила с такой ясностью, что перехватило дыхание. Это был не голос воды, не смутное предчувствие – это было знание, выжженное в самой ткани реальности, в воздухе, что стал гуще, в тишине, что звенела по-новому, натянутая как струна.

Сегодня. Тот самый день.

Я лежала в своей излюбленной позе на холодном полу, спиной к двери, подставив спину воображаемому солнцу, которого не видела несколько месяцев. Но сегодня эта поза была не позой отчаяния, а позой ожидания. Каждый мускул был собран, каждая клеточка внимала. Я отсчитывала секунды, сливаясь с ритмом собственного сердца. Гул в глубине души, обычно тихий и покорный, сегодня нарастал, превращаясь в мощный, неумолимый гром. Освобождение не просто шло – оно уже стучалось в двери моего сознания.

И вот я почувствовала, как изменился воздух в помещении. Молекулы замерли за дверью.

Я услышала не легкую поступь Элиаса, не тяжелый шаг сменного стража.

Другое. Чужое.

Дверь раскрылась с тихим шорохом.

Я не двигалась, продолжая притворяться безжизненной куклой, но все мое существо было обращено к вошедшему. Я чувствовала его, как чувствуют приближение грозы – по сгущению воздуха, по статическому заряду, бегущему по коже.

Он вошел. И даже не видя его лица, я поняла – это он.

Чужестранец.

Резкий металический звон упавшего предмета стал неожиданностью и заставил меня вздрогнуть.

Затем я медленно, с той самой показной, мучительной медлительностью, которую оттачивала всё это время, повернула голову.

И встретила его взгляд.

Серые глаза. Цвета расплавленной стали, пепла и урагана. Они не были пустыми, как я ожидала.

Нет. Они были полны холодного, сконцентрированного огня – огня воли, анализа, безжалостной решимости. И этот взгляд опалил меня. Прошел сквозь стекло, сквозь расстояние, сквозь мою притворную слабость и коснулся самой сути. Мне показалось, будто по коже пробежала волна жара, и я едва сдержала вздрагивание.

Он смотрел не на пленницу, не на загадку, а… на меня. Ту, что пряталась глубоко внутри.

Я позволила своему взгляду оставаться пустым, затуманенным, но впитала в себя каждую его деталь. Темно-каштановые волосы, аккуратно уложенные, но не скрывавшие своей непокорной текстуры. Лицо с жесткими, четкими линиями, хранящее печать усталости и непрожитых бурь. И его плащ – поношенный дорожный плащ, в складках которого застыла пыль чужих дорог. Он выдавал в нем того, кого я, по правде говоря, уже заждалась.

Внутри все замерло и затаило дыхание.

Вот он. Ключ.

Он пришел, чтобы стать тем спусковым крючком, тем хаосом, на фоне которого возможно все.

Мысленно я прикоснулась к тому самому, глубоко запрятанному резервуару силы. Он отозвался низким, мощным гулом, готовый к извержению. Браслеты на запястьях внезапно показались не холодными, а горячими, будто не они подавляли меня, а я медленно переплавляла их изнутри.

Я не знала, что произойдет в следующие мгновения.

Обман? Бегство? Бой? Взрыв?

Не знала, друг он или просто пешка в игре сил, гораздо более крупных, чем мы оба.

Но это уже не имело значения.

Я была готова. Готова к любым переменам. Готова сжечь дотла эту идеальную клетку, даже если пламя поглотит и меня. Готова шагнуть в неопределенность, которую он принес с собой в своих стальных глазах.

И когда наши взгляды встретились снова, я позволила себе – всего на миг, на неуловимое для камер мгновение – не улыбнуться, нет. Но позволила свету, тому самому, что копила все эти месяцы, блеснуть в глубине моих голубых глаз.

Послание было простым: Кто ты?

Я ждала тебя.

***

Первой странностью было не то, что хмурый и вечно скучающий охранник, чье присутствие было таким же неизменным, как свет сильфанировых стен, внезапно покинул свой пост. Его шаги затихли в коридоре, и наступила звенящая, неестественная пустота, будто сам воздух замер в ожидании. Он проделывал это постоянно – ровно семь раз за смену, находя лазейки в магическом поле и ускользая в слепую зону камер, чтобы предаться запретной привычке вдыхать дым тлеющего пламецвета.

Странно было другое.

Сейчас, исчезнув в очередной раз, он не вернулся спустя привычные несколько минут. Время растянулось, и его отсутствие повисло в воздухе зловещей тишиной – немым свидетельством того, что привычный порядок вещей был нарушен.

Каждая клетка моего тела напряглась, сердце забилось чаще – это был знак.

И тогда это случилось.

Сначала оглушительный рев, от которого сжался воздух в легких. Затем – удар, пронизывающий всё существо города до костей. Пол подо мной вздрогнул, стены моей клетки затряслись, с потолка посыпалась мелкая пыль, а по куполу поползла черная паутина трещин. С грохотом, от которого заложило уши, на куб рухнула часть перекрытия. Я инстинктивно пригнулась, зажмурившись от облака осколков и пыли, чувствуя, как дрожь бессилия бежит по спине.

Когда пыль осела, я увидела странный черный дым, а за ним куб, мой идеальный, ненавистный саркофаг, стоял невредим. На его поверхности не осталось и царапины, лишь горка обломков лежала вокруг, словно разбившаяся о скалу волна. Надежда, что взрыв мог что-то изменить, с горькой яростью растаяла, оставляя во рту вкус пепла.

Отчаянная ярость захлестнула меня волной. Я бросилась к стене, давила на нее ладонями до боли в костяшках, била кулаками, пыталась просунуть в непробиваемую поверхность хоть кроху своей силы – тот самый сбереженный огонь, что тлел под браслетами. Моя магия, могучая и дикая, билась о преграду, как птица о стекло, и отскакивала, не в силах найти щель, вызывая жгучее разочарование.

Всё было тщетно. Бессилие сдавило горло горьким комом, и я чуть не задохнулась от собственного бессилия.

И тут дверь с силой распахнулась.

В облаке пыли, запыхавшийся, с глазами, полными не страха, а решимости, стоял не чужестранец.

Элиас.

Он был здесь.

Он одним взглядом оценил ситуацию – меня, отчаянную у прозрачной стены, и нетронутый куб. Ни секунды не колеблясь, он подбежал, и в его руке я увидела маленький черный предмет, похожий на обломок угля. Он с силой прижал его к сильфаниру.

И моя тюрьма взвыла.

Черные щупальца поползли во все стороны от загадочного камня, прокладывая путь к моей свободе. Стена задрожала, издав пронзительный, почти живой стон. Прозрачная поверхность пошла рябью, и расплавившись словно лава, потекла вниз, подобно крови из зияющей раны. Открывая мою безупречную клетку.

Элиас, не теряя ни секунды, протянул ко мне руку через образовавшийся проем.

– Идем же, госпожа! – его голос был сдавленным и срочным. – У нас мало времени. Они уже на пути.

Я замерла, на мгновение парализованная этой внезапной свободой. Всё, о чем я мечтала все эти месяцы, стояло передо мной в образе запыхавшегося охранника с опаленными дымом ресницами. Это длилось всего долю секунды – миг растерянности, смены вех.

Затем я шагнула вперед и обхватила его протянутую руку. Его ладонь была ледяной и влажной от пота или воды, но в ее крепком пожатии была такая надежность, перед которой померкло все. Он, сильный и осторожный, легко подхватил меня на руки, словно я и впрямь была невесомым сокровищем, а не изможденной пленницей, и аккуратно, бережно поставил на холодный каменный пол за пределами клетки.

Мои босые ноги впервые за долгое время коснулись другой поверхности. Воздух снаружи пах пылью, дымом и… свободой.

Мы переглянулись – в его взгляде больше не было тюремщика, только соратник, такой же беглец, как и я.

Не выпуская моей руки, он рванулся вперед.

– Бежим! – его слово было не приказом, а клятвой.

И мы побежали. Рука об руку, сквозь грохот и хаос, навстречу неизвестности, оставив позади осколки моего заточения.

Мы бежали, петляя лабиринтами, пересекая залы и комнаты, огибая колонны и перепрыгивая рухнувшие на пути препятствия. Наконец мы остановились, чтобы перевести дыхание.

Я осмотрелась. Здесь было красиво.

Мы оказались в круглой, полуразрушенной комнате, похожей на разоренный кокон гигантской бабочки – остатки позолоченной лепнины свисали с потолка причудливыми завитками, а обломки цветного стекла мерцали на полу, словно чешуйки.

Даже сейчас, когда витражные окна разбиты, а мебель разрушена упавшей на нее колонной, комната выглядела завораживающе, словно застывшая в момент агонии песня.

Элиас, все еще держа меня за руку, развернулся ко мне лицом, в его искрящихся зеленых глазах была тревога и тень еще какой-то эмоции, похожей на… благоговение?

Его белые, почти бесцветные волосы были испачканы пылью и мазками черных теней, вероятно от того камня, что он использовал.

Он легонько потянул меня к себе, его пальцы трепетно сжали мою ладонь.

– Я должен тебя предупре… – слова украли последовавший свист в воздухе и его хриплый вскрик.

– Элиас? – я подошла ближе, схватив его за края униформы, уже чувствуя леденящий ужас. Его прерывистый вздох был мне ответом. Он начал оседать вниз, потянув меня за собой.

Я опустила глаза вниз. На его груди, точно проклятый цветок, распускалось алое пятно, и в самом его сердце торчал осколок – стальной наконечник. Он не блестел, а, казалось, поглощал всё: тусклый свет, последнее дыхание и саму душу Элиаса. Этот шип высасывал его жизнь, и я чувствовала это каждой клеткой собственного тела.

И тогда ужас пронзил меня. Не как удар кинжала – быстро и остро, – а как ледяная струя, что медленно заполняет легкие, вытесняя воздух, надежду, саму возможность мыслить. Он проник глубже любого клинка, заморозил кровь и обратил в прах все, что было секунду назад.

Я подняла взгляд на изможденное и бледное лицо моего единственного здешнего друга. Моего спасителя. В его глазах не было страха – лишь тихая печаль и что-то похожее на сожаление.

– Элиас! – слезы застилали глаза, и мой голос показался чужим из-за душивших меня всхлипов. Я трясущимися пальцами коснулась его щеки, пытаясь поймать ускользающее тепло.

– П-Прости… – прошептал он, и его глаза закрылись, будто уставшие от долгого бдения. Последний выдох коснулся моей кожи теплой лаской.

– Нет! – новая волна слез не давала легким вздохнуть, боль сжимала горло тугим узлом. Это не могло быть правдой. Не сейчас, когда свобода была так близка.

Я перестала цепляться за тело Элиаса, и мы упали на пол. Холод камня проник в кости, но это ничто по сравнению с ледяной пустотой, разрывающей мою грудь.

Я подняла голову и посмотрела вперед, на того, кто лишил меня единственного лучика доброты, что согревал меня в этой кромешной, беспощадной белизне.

Расплавленная сталь в его глазах встретила мою маленькую смерть – ту частичку души, что навсегда осталась лежать здесь, на окровавленном полу. Он стоял не шевелясь, растерянный, словно это не его кинжал пронзил сердце моего единственного друга. Но в этой растерянности не было раскаяния – лишь холодное недоумение.

Я смотрела на того, чье появление должно было стать спасением, а обернулось новым проклятием.

Горе переплавилось во что-то острое и ядовитое.

Ненависть.

Горячая, слепая, всепоглощающая. Она заполнила каждую клеточку, выжигая слезы, оставляя лишь жгучее желание исчезнуть.

Я собрала остатки воли и заставила себя подняться. Чужестранец следил за каждым моим вздохом, но стоял на месте, будто наблюдая за диковинным зверем.

И тогда я рванула куда глаза глядят, подальше от него, подальше от остывающего тела Элиаса, подальше от этого проклятого города, унося в сердце ледяное пламя ненависти.

Но и он побежал.

За мной.

У меня не было времени оборачиваться, но я чувствовала, как он преследует меня по пятам, его шаги отдавались в такт бешеному стуку моего сердца. Мои голые ступни горели огнем и истекали кровью, каждый раз наступая на осколки разрушенного здания. Рыдания мешали дыханию, а лабиринты вели меня в неизвестном мне направлении, словно насмехаясь над моей беспомощностью.

И вот, после очередного слепого поворота, выложенного холодным камнем, на всей скорости я влетела прямо в распростертые объятия чужестранца.

Мир сузился до точки – до груди, в которую я врезалась, и рук, которые сомкнулись на моих плечах с безжалостной точностью.

Не объятие.

Поимка. Ловушка.

В нос ударил запах чуждого мира – озон и холодная сталь, смешанные с дымом далекого пожара. Мое сердце, бешено колотившееся от бега, замерло и рухнуло в бездну. В этом запахе не было спасения.

В нем был он.

Время раскололось.

Всего мгновение назад я слышала за спиной его крик – хриплый, полный ужаса и предостережения. Крик Элиаса. А потом – оглушительную тишину, которую не мог заглушить даже стук собственного сердца.

Он убил моего Элиаса.

Эта мысль пронзила меня острее любого клинка. И этот человек… этот монстр… теперь держал меня. Его пальцы впились в мои руки, не оставляя возможности для бегства, для удара, для чего бы то ни было. Он был скалой, о которую разбилась моя последняя надежда.

Он поймал меня.

И в его глазах, холодных и безразличных, как поверхность ледяного озера, я не увидела ни капли торжества. Лишь завершенность задачи.

И я поняла.

Поняла с абсолютной, парализующей ясностью.

Он не был моим спасителем.

Он был моим палачом. И эти распростертые руки, что на миг показались убежищем, были всего лишь преддверием новой клетки.

Глава 7. Из стекла в пламя

Торбен

Мыслящий враг – мёртвый враг.

Эта истина, вбитая в меня годами тренировок, сейчас оглушающе стучала в висках, заглушая даже свист ветра в обветренных ушах.

Зачем я бросился за ней? Рефлексы твердили – она убегала, а значит виновна. Но что делать дальше? Как поступить? Мозг, отточенный как клинок, лихорадочно проигрывал сценарии, один безнадёжнее другого.

Каждое решение вело в тупик, каждое «верно» тут же оборачивалось своим проклятым «но».

Вариант первый: прикончить её. Быстро, беззвучно. Короткий тычок между рёбер, под углом, чтобы не задеть кость. Чистейший с точки зрения тактики выход. Никаких свидетелей, никакого лишнего груза. Но… она не враг.

Она – пленница. Загнанная дичь в сильфанировую клетку, чья вина мне неведома. Убить её означало бы убить в себе последние остатки чего-то человеческого, что я в себе так яростно отрицал, но что всё ещё теплилось где-то в глубине.

Вариант второй: бросить её. Самый логичный. Я – посол, и никто не вправе задерживать меня на чужой земле. Дипломатический иммунитет, пропуск в безопасность. Самый правильный путь. И самый подлый. Я скользнул взглядом по её фигуре, по тонкой, почти хрупкой линии плеч, вздрагивавших от каждого отдалённого крика, от каждого звона падающего камня.

Нет.

Этого я не мог сделать.