Атраменты: Кровь Земли

– Нет, – прозвучало приглушенно, будто он отвечал не мне, а полу под ногами.

Глупец. Он должен был бояться. Все они боялись.

Не меня – пророчества. Того, что начертано на камне у входа в этот проклятый город.

Я поднялась с пола с кошачьей легкостью и прижалась боком к стеклу, вплотную к тому месту, где он стоял. Взгляд мой был пуст, но внутри что-то сжалось в тугой комок – жалкая, почти забытая надежда. Я дыхнула на стекло, закрывая спиной камеру, и молниеносным, почти невидимым движением вывела на запотевшей поверхности: «Почему?».

Почему не боится меня – заключенную без прошлого, призрак с лицом девушки, несущий гибель будущему?

Элиас замер. Его руки сжались в кулаки. Медленно, так, чтобы движение можно было счесть за смену позы уставшего человека, он поднес руку к своей шее, будто разминая мышцы. А затем его палец опустился и лег на стекло, разделявшее нас, точно напротив моей ладони.

Этот жест был громче любого крика. Жест прикосновения. Жест понимания.

Он говорил: «Я здесь. Я вижу тебя, а не пророчество».

Внутри все оборвалось и замерло. Я судорожно вздохнула, но внешне осталась недвижима, не позволив дрожи выдать меня.

Я – скала. Я – безразличие.

Он кашлянул в кулак, отводя взгляд на мониторы, показывающие пустые коридоры. Это был его сигнал. Правила игры были просты и смертельны: один неверный взгляд, одно лишнее движение, записанное датчиками, и он исчезнет. Навсегда.

Почему он рисковал? Зачем? Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь поймать хоть отблеск его тепла сквозь неодолимую преграду.

Внезапно дверь в контрольную комнату с грохотом открылась. Элиас отпрянул от стекла, будто получив удар током. Я физически ощутила, как его присутствие сменилось ледяной, профессиональной маской.

В проеме стоял начальник – Адаир, мужчина с лицом из гранита и глазами-буравчиками.

– Отчет о состоянии объекта, – отрывисто бросил он. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне и впился в Элиаса.

– Объект стабилен, сэр, – голос Элиаса был ровной металлической плоскостью, без единой трещины. – Активность нулевая на протяжении последних трех часов.

Адаир кивнул, его взгляд задержался на моих запястьях, где браслеты светились ровным, спокойным светом. Индикаторы покоя. Подавители работали. Угрозы нет.

– Не расслабляйся, парень, – проворчал он, поворачиваясь к выходу. – Она не девушка. Она – буря в клетке. Помни пророчество.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, а я уже лежала на прежнем месте, уставившись в потолок, с лицом, ничего не выражавшим.

Воздух в помещении застыл, будто превратился в хрупкий лед. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной – густой, насыщенной пульсацией нашего общего страха, нашего общего неповиновения.

Я не двигалась, затаив дыхание, но каждый мускул был напряжен, как струна. Я впитала в себя каждое слово. Буря в клетке. Они боялись не меня – они боялись тени, отлитой в металл пророчества. Боялись дня, когда их город, сияющий огнями за стенами моей прозрачной тюрьмы, обратится в прах. Но не по моей вине.

По вине Никто.

Пусть помнят пророчество. Я же помнила нечто иное.

Жест. Палец на стекле.

И в глубине души, где не доставали Подавители, тихо шевелилась буря. Не разрушения, а тихой, стальной решимости.

Элиас снова остался один. Его спина, обращенная ко мне, была пряма и неестественно неподвижна. Он уставился в монитор, где пульсировала зеленая линия моих жизненных показателей – ровная, как поверхность мертвого озера.

Но затем, сквозь оглушающий гул пророчества в моих ушах, сквозь вечный вой Подавителей в крови, до меня донесся другой звук. Приглушенный. Настойчивый.

Тук.

«Я.»

Пауза, растянувшаяся на вечность.

Тук. Тук.

«Здесь.»

Я не изменила позы, не дрогнула и бровью. Но внутри что-то сжалось, а затем расправилось – крошечное, живое пламя в ледяной пустоте. Я сомкнула веки, и впервые за долгие месяцы на моих губах, сухих и потрескавшихся, дрогнуло подобие улыбки.

Не радости, нет.

Превосходства.

Они могли отнять у меня все: имя, свободу, прошлое, будущее. Они могли сковать мою силу и называть меня Никто. Но пока в этой стерильной, бездушной пустоте звучал его тихий, настойчивый стук, у меня был кто-то. Союзник. Точка опоры.

И этого – этого крошечного, запретного семени – было достаточно, чтобы буря не утихла.

Пока что.

Глава 3. Сердце из стекла и аквамарина

Торбен

Переход из пронзительной лазури небес в молочную пелену Равнины Молчания был подобен падению в другую реальность. Воздух, некогда певший песни свободы, здесь стал тяжелым, влажным и беззвучным. Мои сопровождающие – двое стражей-аэриев – не проронили ни слова, их крылатые силуэты растворились в тумане, как только впереди показался отблеск. Сначала тусклый, словно отблеск лунного света на лезвии ножа, а затем все более ясный и ослепительный.

Уникум. Стеклянный Город-государство.

Окруженный пустыней с одной стороны и равниной с другой, он не просто стоял там – он вырастал из песка и тумана, словно гигантский кристаллический цветок. И это была не метафора. Стена, окружавшая его, была не из грубого камня или дерева, а из того самого легендарного материала, о котором ходили слухи. Это не было обычное стекло. Оно называлось сильфанир – уникальный сплав, рожденный на стыке всех четырех стихий. Земля давала кварцевый песок невероятной чистоты, Огонь – температуру, недостижимую для обычных печей, Вода – идеальную форму, а Воздух – пустоты, делающие материал невесомым и невероятно прочным. Говорили, сильфанир был нерушим. Он пропускал свет, искажая его в причудливых радужных бликах, но был крепче любой стали. И весь город, от величественных шпилей до мостовых, был вырезан из этого живого света.

Войдя в ворота, я замер, пораженный. Улицы не просто сверкали – они переливались. Солнце, пробивавшееся сквозь туман, преломлялось в бесчисленных гранях, заливая все вокруг сиянием, в котором танцевали все цвета радуги. Воздух звенел от гула голосов, стука каблуков по хрустальной мостовой и далекой, незнакомой музыки. И запахи… Здесь пахло не одним, а десятками вещами сразу: дымом редких смол, специями, которые не росли в наших высотах, горячим металлом, сладкими лепестками и… людьми.

Разными.

Здесь, в толпе, мне встречались и эйры, и игнисы, и терры. Готов поклясться, мелькнул даже ги́дрис. Я видел людей с кожей цвета тёмного шёлка, с волосами, будто расплавленное золото, с глазами, в которых плескалась морская зыбь. Этот разношёрстный поток кипел, словo муравейник, а его энергия была почти осязаемой.

Меня проводили в здание, напоминавшее гигантскую, навеки застывшую каплю росы, усеянную башнями-отростками – резиденцию правящей Лиги. Внутри всё было столь же прозрачно и воздушно: сияющие стены, мебель из матового стекла, а по потолку струились целые реки света.

Члены Лиги – трое мужчин и две женщины – оказались столь же разнородными, как и их город. Четверо из них, судя по всему, были чистокровными элементалями. И лишь один – единственный, кто смотрел на меня просто человеческим, хоть и пронзительным взглядом – не носил в себе крови стихий.

Мужчина с раскалёнными до красна глазами явно был пиромантом, наследником Огня. Женщина, чьи волосы струились и переливались подобно водопаду, несла в себе кровь Воды, что само по себе уже было редкостью. Гидрисы стали диковинкой в наши дни. Но всех их, таких разных, объединяло одно: они смотрели на меня с холодным, выверенным любопытством.

– Вы владеете удивительным городом, – сказал я, чтобы разрядить обстановку.

– Что вы, – откликнулся мужчина с волосами цвета мокрого песка, явный терромант. – Мы лишь управляем некоторыми процессами, но не владеем этим местом. Каждый год жители города вправе потребовать смены одного из нас.

– И мы направляем здешних людей на верный путь, – добавил пиромант. Он щелкнул пальцами, и между ними вспыхнуло маленькое пламя. Мужчина ловко поднес его к фитилям свечей на столе, за которым мы уселись, и мягкий свет озарил помещение.

– Верный путь? – спросил я, выгнув бровь.

– Мы считаем, что каждый вправе жить на той земле, на которой хочет, работает и приносит пользу, – ответила гидрис. Легким взмахом руки она наполнила водой наши пустые стаканы, и движение её пальцев было подобно истоку родника. – Остальные же государства категорически против того, чтобы «чужие» элементали обитали на их землях. А моему народу повезло меньше всех – ни одна страна не желает видеть нас на своей территории.

Она печально понурила голову. Сидевший рядом терромант молча и нежно погладил её по плечу – жест настолько простой и человечный, что на мгновение растворил магическую дистанцию между нами.

Их нежелание понять нетрудно. Гидрисов опасались неспроста: их бурный нрав и всепоглощающие эмоции отражались на самой стихии. Но настоящая причина была глубже – страх перед смешением магий. Вода и Воздух рождают ураганы и цунами, Вода и Огонь несут войну и опустошение. Даже с Землей у Воды нет согласия: где-то на востоке, за бурной рекой и опасным морем, лежит Хаганат Земли. Ходят слухи, что и там магов Воды не жалуют – их стихия способна смыть урожаи, подточить скалы, породить оползни.

А ещё все помнят историю последней Повелительницы Воды, которая, не совладав с чувствами, в порыве то ли гнева, то ли отчаяния уничтожила собственное государство, задев и соседние земли, и навеки изменила карту мира. Теперь там, на севере, простирается неукротимое Море Штормов, а яростные воды реки Танарив стали новой разделяющей границей между территориями Огня и Земли – вечным напоминанием о том, что бывает, когда эмоции Воды выходят из берегов.

– Ваши правители считают недопустимым смешивать магии стихий, – продолжила гидрис, и в её голосе зазвучала горячая убеждённость. – Но разве в Царстве Огня люди не дышат воздухом? Разве Федерация Воздуха не топит огонь в своих каминах, или в их купальнях нет воды? Разве все мы не ходим по одной и той же земле, что сотворили Духи Геба и Террагон?

– Баланс – в соединении, а не в разделении, ваше сиятельство, – подытожил пиромант, и в его раскалённых глазах мелькнула искра.

– Именно поэтому мы и создали этот город, – подхватила вторая женщина. Её белые, словно облако, волосы и ленты голубого платья мягко колыхались в незримых потоках, создавая вокруг неё ауру невесомости. – Место, где каждый элементаль будет чувствовать себя желанным и нужным.

Дальнейший приём был более формальным. Я передал предложения Федерации Воздуха о возобновлении торговли облачными кристаллами – редкими минералами, что растут лишь в наших высотах и способны накапливать магическую энергию. Переговоры шли гладко. Мои собеседники оказались прагматиками, и в их холодноватой рассудочности я наконец почувствовал твёрдую почву для диалога.

Им нужны были наши кристаллы для питания своих диковинных механизмов, нам – их сильфанир и доступ к торговым путям, что пролегали через их земли. Свитки были подписаны, печати скрепили сделку. Всё прошло цивилизованно, предсказуемо и – после высокопарных речей о единстве – откровенно скучно.

– Что ж, с формальной частью покончено, – нарушила тишину женщина с водными волосами, Лирель, – но вы можете остаться в городе. Нет! Мы просим вас – останьтесь! Мы приготовили для вас лучшие покои, вы наверняка утомились с дороги.

– Сегодня мы отмечаем Праздник Первого Зеркала, – сказал другой член совета, мужчина с кожей цвета вулканического стекла. – В этот день основатели Уникума впервые увидели в сплавленном сильфанире своё отражение, объединённое и преображённое. Мы чтим момент, когда разные стихии увидели в одном отражении не раздор, а новую общность. У нас редко бывают гости вашего ранга, окажите нам честь и присоединитесь к торжеству.

Я внутренне поморщился. Задержка была нежелательна, но дорога из Уникума в Федерацию будет долгой и выматывающей. Стражи-аэрии доставили меня сюда на крыльях воздушного потока, но обратный путь, через безлюдные равнины, мне предстояло проделать верхом. Кроме того, остаться – значило получить шанс выполнить тайный приказ Верховного Аэрия.

– Ваше гостеприимство тронуло меня, – я склонил голову, изображая почтение и усталость. – Любопытство увидеть ваше торжество и дорожная усталость, признаюсь, берут верх. Я с благодарностью принимаю ваше предложение.

Меня повёл Пятый Член Лиги, представившийся именем Сэм. Он оказался человеком, таким же «неодаренным», как и я. В его глазах читалась та же настороженная тишина, что жила во мне. Мы шли по бесконечным, сияющим белизной коридорам. Интерьеры Уникума были пугающе стерильны: стены, пол и сводчатые потолки были выточены из цельного сильфанира, отсвечивающего холодным молочным светом. Вместо факелов в стены были вмурованы самородки облачных кристаллов, чьё мягкое свечение растворялось в полупрозрачном материале, создавая ощущение, будто идешь сквозь застывший свет. Воздух был неподвижен и пах озоном после грозы и холодным камнем.

Коридоры петляли, образуя геометрически невозможные развязки, и вскоре я понял: это не просто дворец, это лабиринт, призванный запутать и дисциплинировать. Сэм, казалось, шёл на автопилоте, и в его движениях не было магической уверенности других Советников. Воспользовавшись моментом, когда он свернул за очередную гранёную колонну, я резко шагнул в боковой проход, узкую щель между двумя стенами, почти невидимую в игре преломлённого света.

Я не побежал. Я замер, вжавшись в холодную поверхность. И слушал.

Тишина. Ни окрика, ни погони. Лишь лёгкий, удаляющийся шум его шагов. Сэм либо действительно не заметил моей пропажи, либо… сделал вид.

Сердце города. Верховный Аэрий говорил, что ветер нашептал ему о заключенном, что скрыт в его Сердце. Логика подсказывала, что искать темницу следовало в центре этой хрустальной геометрии.

Я двинулся вглубь, ориентируясь на едва уловимую тягу – не магическую, а интуитивную, внутренний компас, который всегда вёл меня сквозь политические интриги. Переходы становились шире, свет – более приглушённым и целенаправленным, словно прожектора, освещающие путь для посвящённых.

И вот, в конце коридора, лишённого каких-либо украшений, возник проём. Огромный, арочный, ведущий к тяжелой двери. Дверь была приоткрыта и, заглянув внутрь, я увидел абсолютную белизну.

Мало похоже на тюрьму… но в этом городе все перевернуто с ног на голову.

Я переступил порог.

Комната была огромна – круглая, как дно гигантской чаши. Её стены, пол и куполообразный потолок были белыми, матовыми, поглощающими звук и свет. Всё здесь дышало стерильным, почти священным отчуждением. И в самом центре этого белоснежного пространства, нарушая его пустоту, стоял один-единственный объект.

Большой, идеально прозрачный куб из сильфанира, достигавший трех метров в высоту. Он был так отполирован, что его грани почти невидимы, и лишь блики на рёбрах выдавали его форму. Он напоминал изысканный кукольный домик, выставленный на всеобщее обозрение. Или… или клетку, ожидающую своего обитателя.

И в нем… в нем что-то было.

Я подошел ближе, и дыхание застряло в груди.

Внутри – белая кровать, стол и книги, разбросанные по всему пространству.

В гробовой тишине комнаты моё дыхание показалось мне оглушительно громким.

Это было то, что я искал.

На полу куба, ко мне спиной, лежала девушка. Поза ее говорила о бесконечной усталости, отчаянии или полном безразличии. Плавные линии ее тела, угадывавшиеся даже через просторную белую рубашку и оголенные ноги встревожили меня, пробудив смутное незнакомое чувство. Чёрные, как ночь, волосы были единственным пятном мрака в ослепительной белизне помещения. Густой волной они растекались вокруг нее шелковым ореолом.

Она не двигалась. Совсем. Не было видно даже ритма дыхания.

Мгновенная, леденящая мысль: она мертва.

Их главная достопримечательность – труп в стеклянном саркофаге?

Я сделал ещё шаг и задел что-то твёрдое, ранее невидимое справа. Стол, заставленный мониторами. С лёгким металлическим лязгом на сияющий пол упал небольшой замысловатый инструмент, похожий на зонд. Звук, негромкий, но абсолютно чужеродный в этой гробовой тишине, прозвучал как выстрел.

Девушка вздрогнула.

Это было едва уловимое движение, но его хватило, чтобы все внутри меня сжалось. Затем, с мучительной медленностью, как будто каждое движение давалось невероятной ценой, она повернула голову.

И я увидел её глаза.

Мир перестал существовать. Белая комната, сияющие стены, члены Совета – все распалось в прах. Все, что осталось – это два озера чистого, незамутненного аквамарина. Такого яркого, пронзительного голубого цвета, что даже небо Заоблачного Шпиля казалось тусклым и выцветшим. В них не было ни страха, ни злобы. Лишь бесконечное, вселенское удивление и вопрос. Вопрос, который прожигал меня насквозь.

В этих глазах не было магии стихий. В них была магия самой жизни, самой души, пойманной в хрустальную ловушку.

Я не мог отвести взгляд.

И в гулкой тишине зала я услышал тихий, предательский голос самого себя, звучавший лишь в моей голове: «Все только начинается».

Глава 4. Ожидание в стеклянной тишине

Пленница

Мои дни проходят в одиночестве. Текут, как вода по стеклу: плавно, монотонно, не оставляя следов. Время измерялось не часами, а ритуалами: приносом пищи, включением и выключением света, сменой охранников за дверью моей идеальной клетки. Большинство из них были молчаливыми тюремщиками в сияющих доспехах, чьи взгляды скользили по мне с холодным безразличием, как по вещи – опасной, но неинтересной. Их шаги были метрономом, отбивающим такт моего заточения. Я научилась различать их по звуку: тяжелый и мерный стук Эндроса, легкая, почти неслышная поступь Лиры. Но их лица сливались в одно безликое пятно – стража порядка, в котором мне была отведена роль вечной нарушительницы.

Но еще был Элиас.

Его смены были теми редкими вспышками цвета в моем бесцветном существовании. Сначала я даже не поняла, что он не просто еще один винтик в механизме моей тюрьмы. Он стоял так же прямо, носил ту же униформу, но его молчание было иным – не пустым, а внимательным. Он не смотрел на меня как на экспонат или угрозу. В его взгляде, том самом первом, что задержался на секунду дольше положенного, читалось обычное человеческое любопытство, смешанное с легкой, неподдельной грустью. Не жалость, нет. Скорее, понимание абсурда ситуации: он – страж, я – пленница, и между нами лежит пропасть, но по обе ее стороны стоят живые люди.

Сначала наши контакты ограничивались краткими, едва заметными кивками, когда он приносил поднос с едой. Он ставил его чуть аккуратнее других, не с грохотом, а с тихим стуком. Я в ответ чуть склоняла голову. Такой был наш молчаливый договор, наш крошечный бунт против правил, предписывавших мне быть невидимкой, а ему – автоматом.

Потом появились слова. Тихие, произнесенные почти без движения губ, чтобы не уловили камеры слежения, чьи безжалостные линзы были направлены на нас обоих.

– Сегодня суп особенно безвкусный, – как-то раз заметил он, отходя от стола и делая вид, что проверяет запор на двери. – Повара, кажется, снова экономили на специях. Или, может, это новая диета для повышения покорности.

Голос у него был низкий, бархатистый, и эти простые слова в его устах звучали как величайшая государственная тайна.

– По сравнению с вчерашней кашей, это деликатес, – парировала я, опуская голову, чтобы волны волос спрятали мое лицо и предательскую улыбку, готовую сорваться с губ. – Похоже, ваши алхимики на кухне экспериментируют с новыми рецептами стойкого отвращения.

Уголки его губ дрогнули. Это было почти невидимое движение, но в стерильной белизне моей клетки оно значило больше, чем любая громкая речь.

Так, по крупицам, рождалось наше странное, хрупкое общение. Мы шутили о пище – единственной материальной вещи, что связывала мой мир с их. Он украдкой, стоя спиной к камере и глядя в пустой коридор, рассказывал мне городские слухи: о том, что совет вновь повысил налоги, о новых странных туманах на окраинах, о том, что детишки во дворах снова играют в «Низвержение Тиранна» – старую как мир игру, чье название заставляло его понижать голос до шепота. А я в ответ читала вслух книги – те самые, что они же мне и приносили, видимо, считая классику безопасной. Мы перестукивались о героях и о их выборе. Перешептывались о любви и долге. И в этих тихих беседах сквозь непреодолимую преграду проскальзывали наши собственные, непроизнесенные мысли.

Однажды он, рискуя, принёс и оставил на подносе – том самом, что исчезал в полу с его стороны и появлялся в моей клетке, – маленькую алую ягоду. Она горела, как рубин, чужая, не из моих порций.

Просто так.

Я продержала её в ладони целый день, чувствуя под пальцами прохладную гладкость и совершенство её формы, прежде чем съесть. Это был самый вкусный подарок за все месяцы заточения.

Это не была дружба. Слишком неравны были наши позиции. Он – мой тюремщик, пусть и мягкий. Я – его узница, пусть и вызывающая у него странную симпатию. Между нами навсегда останется эта решётка, пусть и невидимая.

Но в этом жесте было… человеческое тепло. Крошечный островок нормальности в море вынужденного одиночества.

В его дежурства я мысленно переставала быть Пленницей, Объектом, Угрозой.

Я просто была.

Девушкой, которая может шутить, спорить и чье сердце способно сжиматься от прикосновения простой человеческой доброты.

Однажды он признался, глядя в стену, чтобы не встретиться со мной взглядом, который, как он знал, фиксировали камеры:

– Меня сегодня чуть не перевели на другое дежурство. В архив.

В горле у меня все сжалось в один тугой, болезненный комок. Я не сказала ничего, просто замерла, боясь спугнуть этот момент.

– Я отказался, – тихо добавил он, и его плечи чуть расслабились. – Сказал, что привык к этому маршруту.

Он ушел, не обернувшись, оставив меня с безумно стучащим сердцем и осознанием простой, ужасной истины: я начала бояться не только за себя, но и за него. Его присутствие стало тем, без чего мой мир снова грозился превратиться в черно-белую пустыню.

Но даже в эти моменты слабости, в эти минуты иллюзорной свободы, я никогда не забывала, кто я, и что на моих запястьях ношу не просто украшения.

Браслеты-подавители. Гладкие, холодные обручи из серебристого, матового металла. Сильгаард. Говорили, его ковали в подземных кузнях, где никогда не звучал живой голос, а после вываривали в сердцах древних каменных духов, чтобы украсть их немоту и неподвижность. На ощупь они всегда были холоднее, чем должна быть температура тела, словно высасывали из меня не только силу, но и саму жизнь.

Эти браслеты глушили мою искру, сводя её до жалкого, едва тлеющего огонька где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа. Они ослабляли не только магию, но и тело, делая меня вялой, хилой, заставляя мышцы ныть от малейшего усилия, а мысли путаться, как в тумане. Иногда, проснувшись, я несколько минут лежала, просто собирая волю в кулак, чтобы сесть на кровати.

Но они ошиблись в расчетах. Их алхимики и рудокопы, при всей своей изощренности, не учли природу моей силы. Она была не просто магией, дарованной стихией. Она была самой тканью моей души, музыкой моей крови, ритмом моего дыхания. И никакой, даже самый совершенный сильгаард не мог заглушить её полностью.

Глубоко внутри, под слоями наведенной слабости и искусственной апатии, она жила. Тихая, но не сломленная, терпеливая и гибкая, как сама вода. Я чувствовала её, как чувствуют собственное сердце – не видя, но безоговорочно зная, что оно бьется. Иногда, в полной тишине, мне казалось, я слышала ее тихий, упрямый гул – песню, которую не могли заглушить.

Я была осторожна.

Сверхосторожна.

Никогда не показывала и намека на то, что могу хоть что-то. Ни единой искры, даже когда от отчаяния хотелось разнести эту стеклянную коробку в щепки. Ни одного неверного взгляда, который мог бы выдать сосредоточенность или усилие. Потому что я боялась одного – что они заподозрят неладное и заменят эти браслеты на другие, более совершенные. А с этими я уже научилась жить. Я научилась обходить их строгость, находить крошечные бреши в их подавлении, как учатся ходить в тяжелых наручниках – медленно, болезненно, срывая кожу в кровь. Я копила крохи силы, пряча их в самом нутре, как скупой рыцарь копит золото, не зная, на что его потратить, но веря, что день расплаты настанет.

«Их оковы сильны, – напоминала я себе каждое утро, глядя на свое бледное, искаженное отражение в идеально прозрачном стекле. – Но я сильнее.».

Перелом, тихий и невидимый, как и все в моей жизни, наступил в один из самых обычных дней. Я стояла под струями душа – в единственном святилище, в единственном месте в камере, где меня не видели всевидящие ока камер наблюдения, где я могла на несколько минут остаться наедине с собой и водой. Вода, теплая и живая, пела свою вечную, успокаивающую песню, смывая с кожи липкий налет одиночества. И в тот день, сквозь привычный, убаюкивающий шум, я услышала нечто иное.