Sketch о жизни наших современниц. Часть 2. Моя идеальная женщина

– Нет. Уже поздно. Меня ждет жена, – резко ответил уже плохо соображающий Милковский, поглядывая на часы, которые показывали двенадцать часов ночи.

– Во-первых, жена тебя ждет очень далеко отсюда. Во-вторых, время детское. Двенадцать ночи для таких бравых казаков только начало мероприятий. А в-третьих, мы же тебе не предлагаем групповуху. Просто пойдем и поиграем в боулинг. Побросаем мячики по кеглям, – подначивали Мику друзья.

Милош не узнавал себя. Так сильно он давно не напивался. А все потому что дОма и потому что не надо держать прямо спину, не надо всё время оглядываться и кого-то изображать. Норильск так далеко от того мира, в котором в последние годы он пребывал, и который требовал от него постоянного эмоционального напряжения. Да и «Чапаевцы» оказались такими радушными и такими простыми по сравнению с представителями потомков викингов.

А между тем, очнулся Милковский на мягком диванчике небольшого кегельбана, куда его аккуратно положили Васька с Петькой.

– Друзья, – начал Милош, попытавшись подняться с мягкого лежака, – я предлагаю выпить за нашу дружбу. Несмотря ни на что, нам с вами удалось не скатиться в серпентарий. Мы по-прежнему рады всем нам.

–О! Всем нам мы еще ка-а-а-к рады, – подхватили «Чапаевцы», оторвавшись от кеглей и наливая в рюмки водку.

– Слушай, а как у вас в Швеции говорят, когда надо выпить? Вот, во Франции, например, говорят «Салют», в Италии «Чин-Чин», у нас «хлопнем», «вздрогнем», «поехали». А там как? – спросил Петька.

– Чаще всего говорят: «Скоал», что означает «За здоровье». Или «Хопп» , как аналог «хлопнем», – ответил Милош.

– Ну, тогда «Хопп Скоал». Хлопнем за здоровье! – басисто произнес Васька, и все трое выпили по полной.

Оказавшись в одиночестве среди резиновых дорожек и опустошенных, пивных кружек, по причине того, что друзья оправились за очередной бутылкой водки, Милош тщетно пытался бросить тяжелый малиновый шар по кеглям. Ощутив явный дискомфорт от пронизывающего его холода он понял в чем дело только после того, как взглянул на свои ноги. На ногах были тоненькие шелковые носки, которые обычно он надевал на время переговоров, чтобы не потеть. Но сейчас, на ледяном полу закрытого ангара он продрог, с досадой вспомнив наставления своей жены о теплых носках. Приземлившись на такую же как пол ледяную банкетку, он поджал ноги под себя и стал похож на нахохлившегося голубя.

И вдруг появилась она, длинноногая, длинноволосая, загорелая, синеглазая шатенка в ядовито желтом спортивном костюме и таких же кроссовках.

– Доброй ночи, месье, – произнесла подошедшая к Милковскому девушка феерической красоты.

– Кто месье?– озадаченно переспросил Милош, находясь в замешательстве.

– Вы, конечно. Меня зовут Полина, – представилась девушка, – Я могу помочь Вам освоить правила боулинга и показать, как надо держать шар и как правильно кидать, чтобы попадать в цель.

–Я не месье. С чего Вы взяли? – оскалился Милош, мысленно нацепив на себя «костюмчик ежика» и выпустив все колючки наружу.

–Друзья сказали, что Вы иностранец. Мишель, по-моему? Вот, мне подумалось, что Вы француз, – спокойно объяснила мягким, завораживающим голосом Полина.

–Чьи друзья? – не выходил из скорлупы Милковский, на минуту решивший, что возможны провокации.

Но, в это время вернулись «Чапаевцы» и в один голос сказали:

– Знакомься, Милош, это «Анка пулеметчица». Наша давняя подруга и чемпионака по боулингу северного города Норильска.

– Ааа. Так вас трое. Теперь понятно. А я-то думал, чего ж мне весь вечер не хватало. Оказывается «пулеметчицы», – расхохотался успокоившийся Милковский и повернувшись в Полине произнес, – Я не Мишель, а Милош, и вообще-то я русский, но давно уже швед, а французов терпеть не могу.

– А тут есть французы? – с улыбкой поинтересовался плохо стоящий на ногах Петька.

– Тут никого нет, – ответил Милош, не отводя взгляд от очаровательной Полины.

– Ну, если никого нет, тогда остается только эта замечательная бутылка животворной влаги, – сказал Васька, разливая «Сибирскую» по рюмкам.

О своих дальнейших действиях Милковский помнил плохо. Но хорошо запомнил только то, как Полина метко стреляла по кеглям со скоростью пулемета, что полностью оправдывало ее прозвище; и еще помнил, что оказавшись в доме норильской красавицы-чемпионки, перед тем как провалиться в небытие, произнёс:

– Меня ждёт жена.

Утром Милош проснулся от звука смартфона. Звонил Петька и интересовался о его самочувствии. Ответив что-то невразумительно по причине больной головы, он побрел по квартире «пулеметчицы», озираясь по сторонам и опасаясь попасться в таком виде на глаза хозяйке. Но дома никого не оказалось. На кухне стоял теплый завтрак и горячий еще кофейник, видимо хозяйка ушла не так давно.

…

Сейчас Милковский шел по припорошенным булыжникам набережной Стокгольма на встречу с единственной женщиной, с которой прожил уже много лет в любви и согласии. Он передвигался по направлению к той самой площади, где когда-то в канун Ёля сделал ей предложение. В памяти мелькали события такой длинной и в то же время такой короткой их с Минной совместной жизни. Тем не менее их сын в этом году уже поступил в Сорбонну, намереваясь изучать историю культуры, потому как по образу мышления был окончательным гуманитарием и совершенно не хотел оставаться в холодном скандинавском климате. А обустроенный и гостеприимный дом теперь терпеливо тосковал о семейных торжествах в предрождественский сочельник.

Милковский шел вдоль светящихся магазинчиков, нацепив капюшон удобного пуховика Ему не хотелось сейчас вспоминать о недавней поездке в Норильск и своем бесшабашном поведении, хотя как оказалось, он только переночевал в доме Полины, потому как все отели в Норильске закрывались в ночное время. Друзья «Чапаевцы» в тот день ночевали в общежитии. Но несмотря на тот факт, что все обошлось без пошлостей и адюльтера, Милош не мог себе простить, что так безответственно отнесся к самому зыбкому, дарованному ему жизнью, к любви дорогого и доверяющего ему человека. Осуждая других, позволяющих себе подобные выходки, он не мог оправдать себя за то, что оказался абсолютно пьяным, да еще и в постели посторонней женщины. А теперь даже не знал, надо ли об этом говорить любимой жене. Сочтет ли она это изменой, сможет ли доверять ему и дальше? В его голове всплывали неприятные воспоминания о событиях далёких лет, когда Минна осталась на едине со слащавым «шпротом», а он безапелляционно осудил ее тогда. Всё это его сейчас мучило, все это меняло устоявшийся порядок, все это делало их дальнейшую жизнь туманной и недосказанной.

– Привет, – услышал он, очнувшись от мыслительного бреда.

Минна обхватила его сзади и прижалась к щеке. От нее пахло костром. Руки в пестрых, красно-белых варежках держали бумажные тарелки с венскими вафлями, пахнущими ванилью и вишневым вареньем.

Мика поцеловал в щеку свою жену и взяв одну тарелку с выпечкой откусил аппетитный десерт.

– Привет. Какие планы на сегодняшний вечер? – спросил он.

–Пойдем на каток? Там горят огни, играет музыка и можно подкрепиться жареным на костре мясом.

– Давай, – согласился Мика, все ещё не определившись в своих намерениях побеседовать с женой на щекотливые темы.

Держась за руки они скользили по ровной поверхности рождественского катка, а наряженные в яркие одежды костюмированные тролли и гномы задорно прыгали вокруг и кидали в проезжающих конфетти.

– Минна, скажи, ведь в то время, когда я был на Флориде, ты не оставалась на едине со «шпротом»? – как можно галантнее спросил Мика.

– Что это ты вспомнил про времена Мамая? Откуда у тебя сейчас такие мысли? – насторожилась жена.

– Я не уверен, что должен тебе об этом говорить. Но, видишь ли, тогда до меня дошли слухи, что вы…, ну, в общем, что ты меня тогда не ждала.

– Какая глупость. Почему ты поверил не мне, а этому прощелыге «шпроту»? Я от тебя такого не ожидала. Мне всегда казалось, что мы достаточно доверяем друг другу, чтобы не заниматься глупостями.

– Я виноват перед тобой, – сказал Милковский и запнулся, – Дело в том, что я в Норильске с друзьями напился, как свинья и…

Но Милковский не успел закончить свою фразу. В этот момент, ошарашенная не столько сообщением, сколько настроением и поведением пытающегося найти оправдание мужа, Минна резко затормозила и на нее наскочил кувыркающийся тролль. Она упала на твердый лед, сломала ключицу и потеряла сознание.

Абсолютно беспомощный в своем одиночестве, не умеющий справиться со сложившейся ситуацией и пребывающий в состоянии полной апатии Милковский сидел в больничном коридоре в ожидании заключения врачей.

«Как же всё зыбко. Как хрупка наша жизнь. Сколько в ней случайностей, и сколько в ней несправедливостей. Каким глупцом надо быть, чтобы стать таким мелочным, таким недалеким себялюбцем. Каким эгоистом я стал, что перестал понимать, насколько я счастлив?» – задавал себе вопросы Милош.

– Можете войти в палату, – услышал он от выходящего из дверей доктора.

– Минна, любимая. Как ты? – накинулся на жену Милковский.

– Привет, Мика. Все хорошо. Во всяком случае задерживаться я здесь не собираюсь. Очень хочется встретить новый год дома в нашей ми-ми-мишной компании, – улыбаясь ответила Минна.

– Я так переживал. Не представляю жизни без тебя.

– Я знаю. Поэтому я счастлива, что сломала ключицу и отключилась. Каламбурчик получился: «Ключица отключила», – засмеялась она.

– Как так? Не понял.

– Если бы я не отключилась, то услышала бы от тебя еще какую-нибудь глупость. А ведь ты у меня самый умный мужчина, и самый верный. Я это точно знаю и люблю тебя.

– Минэнда, – прошептал Милковский, закрывая от счастья глаза.

…

Я сидела на высоком стуле, расположенном около украшенного светящимися гирляндами подоконника, перебирая в руках переданный мне официантом подарок от Милковского в виде упаковки с разными сортами кофе, и поглядывала, как Милош надевал совершенно навязавшуюся с его импозантным обликом, связанную женой шапочку.

–Такие мужчины встречаются не часто. Правильные и ответственные. Они очень редкие, – произнесла я.

– Да, да. Редкие зануды. С таким умрешь от скуки, – влез со своими комментариями Фантом.

–А его жена счастлива, потому что он ее любит и никогда ей не изменял.

– Какая тоска.

– Много ты понимаешь, что может сделать женщину счастливой, – пыталась я угомонить Фантома, разговаривая сама с собой, пока Милковский надевал пальто, собираясь выходить из уютной кофейни на заснеженный февральский проспект.

Лавандовое поле

На мой взгляд март самый нелюбимый в народе месяц года, хотя и является первым месяцем долгожданной весны. Он как двуликий Янус меняет направление на сто восемьдесят градусов по несколько раз в сутки. И если утром светит яркое лаковое солнышко, то вечером вполне может закружить вьюга, налипая на окна комкастым, тяжелым снегом. И мне кажется, что люди родившиеся в этом, не предсказуемом месяце такие же непредсказуемые, особенно мужчины. Они могут выглядеть вполне себе мартовскими котиками, но мгновенно способны рассвирепеть, превращаясь в саблезубого тигра, у которого лучше не стоять на пути, дабы не быть обожжённым бушующем пламенем страстей.

И вот я вышла из дома, направляясь на давно запланированную встречу с моим следующим героем, вернее его прототипом. На календаре была уже середина марта, а в небе как раз светило то самое, пробивающееся сквозь туманную дымку облаков, уже теплое, весеннее солнышко. Сегодня у моего приятеля был день рождения и не просто день рождения, а сорок пять, можно сказать Юбилей. По такому случаю он пригласил своих друзей и гостей в популярное в определенных кругах ритм-блюз кафе, которое находилось в самом центре нашей столицы, недалеко от Кремля. Пока я ехала в автобусе, то слабо себе представляла, каким образом будет проходить мое интервью, ведь в кафе прибудет уйма народа, желающего послушать любимого музыканта. Но тут, как вы и понимаете, в моем ухе что-то зашевелилось, и между моей головой и автобусным стеклом появилось сиренево-мятное свечение, приобретающее неочевидные формы и продолжающее щекотать мою щеку.

– А я предупреждал, что с творческими личностями совсем не просто, – шипел Фантом в такт пружинящим рессорам электробуса, пополняя своим присутствием сумбур в моей голове.

С такими растрепанными мыслями я вышла на выложенную крупными плитами мостовую и пошла в сторону Библиотеки имени Ленина, конечно же, под завывание забирающегося под мое демисезонное пальто холодящего ветерка и сыплющегося из налетевших черных туч мокрого липкого снега.

Войдя внутрь подвального помещения древнего здания XVII века, приютившего кафе, я растерялась окончательно, непрестанно поворачивая головой во все стороны, где уже изрядно выпившие приглашённые обнимались друг с другом и с юбиляром Валентином Тульцевым, фотографируясь около афиши будущего концерта.

Фантом:

Как грациозно ты ушла, не попрощавшись,

Оставив в памяти моей печальный след.

Как светел образ твой, и как же я был счастлив,

Но, к сожаленью, не услышал твой ответ.

Пройдут года, и этой музыки прекрасной

В весенних звуках мы услышим голоса.

Я долго ждал, что ты вернешься. Все напрасно.

Ты недоступна, как далекая звезда,-

смаковал присвистывая Фантом, погружаясь в теплую, дружескую атмосферу предстоящего вечера.

Что сейчас чувствовал Валентин, трудно даже предположить. Увидев меня он тут же подошел, обнял так, что у меня хрустнули то ли хрящи, то ли ребра. Мы постояли обнявшись несколько секунд, похлопывая друг друга по спине. Поправив рукой всклокоченную шевелюру юбиляр освободил меня из объятий и повел в небольшой зал, где стояли квадратные столики с сенсорными трехцветными лампочками. Он усадил меня за такой около самой сцены, рядом с огромной звуковой колонкой.

Я пыталась говорить какие-то поздравительные речи, протягивая коробочку с подарком, тогда как Тульцев вытащил из стоящего около музыкальной аппаратуры ящика бутылку пива и разлив по массивным кружкам, оказавшимся на моем столике, произнес: