Тайны крови и амбиций

— Ничего не случилось, — бросил он глухо, даже не повернув головы. Его плечи были напряжены до предела. — Чем быстрее ты оденешься, тем меньше будет проблем.

Он скрылся в ванной, хлопнув дверью. Я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как остывает кожа там, где касались его руки. Бабочки, которых он так легко пробудил в моем животе одними лишь прикосновениями, теперь лежали мертвыми. На смену эйфории пришел липкий, холодный стыд. Пришлось приложить огромное усилие, чтобы заставить онемевшие пальцы открыть дверь спальни.

Натягивая пропахшее вчерашним алкоголем платье, я пыталась воскресить в памяти события вечера, но голова гудела, отказываясь выдавать четкие картинки. Аккуратно убрав в шкаф его мягкую фланелевую футболку, я вышла из комнаты, молча надев пальто и обувь. Мы покинули квартиру в звенящей тишине. Я смотрела исключительно на бежевые обои лестничной клетки, потому что поднять на него глаза было выше моих сил.

На улице нас встретила пронизывающая сырость и урчание прогретого мотора. Его машина ждала у подъезда. Девид сел за руль, поправил зеркала. Я опустилась на пассажирское сиденье.

С тихим щелчком он заблокировал двери. Затем положил поверх моих дрожащих колен мой гламурный сотовый, экран которого вспыхнул в полумраке салона.

Мотор мягко заурчал, и мы тронулись. Машина скользила по заснеженному асфальту, а салон заполняло густое, осязаемое молчание. Оно давило на грудную клетку, отравляло воздух. Поездка снова приобрела тот жуткий, неприятный подтекст, знакомый мне ещё с нашей первой поездки. Только тогда между нами не было сорванной футболки и вкуса соли на губах.

Всю дорогу до дома мы не проронили ни слова. За стеклом мелькал холодный, размытый снегом город. Я вжалась в кожаное кресло, боясь лишний раз вдохнуть. Нет, я не боялась Девида, я боялась увидеть в его взгляде холодное отвращение или убивающую наповал неприязнь.

Тяжелый черный автомобиль плавно затормозил у ворот особняка. Они казались мне вратами тюрьмы, из которой я так отчаянно рвалась.

Я смотрела на них пустыми глазами, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок. Чтобы заставить свою руку потянуться к дверной ручке, потребовалось больше сил, чем чтобы спрыгнуть с парашютом.

— Спасибо... — голос прозвучал чужим, надломленным. — Извини, если задела... Я не хотела, правда.

Не дав ему ответить, даже не посмотрев в его сторону, я рванула ручку на себя. Ледяной воздух обжег щеки. Я шла по протоптанной дорожке к дому, выпрямив спину так, словно проглотила стальной прут. Каждая клеточка моего тела кричала, умоляла обернуться. Просто посмотреть на него. Поймать хотя бы тень эмоции на этом каменном лице. Но гордость оказалась сильнее отчаяния. Если он сейчас смотрит на меня с жалостью, пусть я никогда об этом не узнаю.

Через несколько секунд мой силуэт поглотили черные прутья ворот. А еще мгновение спустя тяжелые двери особняка бесшумно закрылись за моей спиной, отрезая меня от уличного холода и человека, который одним своим молчанием только что заморозил мою душу.

Глава 7 «Устав общего счастья»

Хлопья снега обняли меня, едва я ступила на двор особняка. Он был колким и холодным, но в этом безмолвном касании сквозило странное, почти материнское утешение. Словно весь мир пытался забрать мою боль себе.

Я скользнула в дом тенью, сбросила влажное пальто прямо на руки оцепеневшему дворецкому и начала подниматься по лестнице, стараясь не дышать. Сил что-либо объяснять не было, но, кажется, этого от меня никто и не ждал. По натянутой тишине коридоров я поняла: Конноры наконец-то уехали. Радость была сухой, пыльной, она царапала горло, но даже на слабую улыбку внутри не осталось ни единой искры.

Все мои мысли остались там — в его доме. Я до сих пор плавилась, опьяненная им до самых кончиков пальцев. Но это хмельное безумие пахло не алкоголем из вчерашнего бара, а только им одним — его губами, соленым запахом его кожи, тем головокружительным безумием, когда он смотрел на меня.

Господи, я пьяна им сильнее, чем вчера в клубе. Зачем я вообще туда поехала?

Я знала зачем. Я помнила каждую секунду той пытки. Помнила тяжелый разговор за столом, липкие взгляды Конноров и эту гадкую, самодовольную ухмылку Дэниела.

Тошнота подкатила к горлу, коридор опасно накалился. Ввалившись в спальню и щелкнув замком, я так и не дошла до кровати. Просто сползла спиной по двери, спрятав пылающее лицо в ледяных коленях.

Слез тоже не было — они высохли еще вчера, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Мысли бились в голове пойманными птицами, раздирая сознание в клочья.

Внезапный стук заставил меня вздрогнуть. На ватных ногах я поднялась, машинально одернула юбку и приоткрыла дверь. На пороге стояла Мия. Наша старенькая горничная, чей силуэт застыл в памяти с того самого дня, как мы с Эмили появились на свет.

— Эшли, милая… Что с тобой? Ты выглядишь так, словно несешь на плечах все грехи этого мира, — ее голос, надтреснутый временем, всегда звучал для меня безопаснее любой колыбельной.

Мия была одной из немногих, кто имел право обращаться к нам на «ты». Моя первая няня, молчаливая подруга Клары, женщина, чью любовь я впитывала охотнее, чем материнскую.

— Всё хорошо, Мия, — прошептала я, пытаясь выдавить из себя улыбку, но губы лишь жалко дрогнули.

— Мистер Коффин искал тебя полночи. Переживал так, что стены тряслись, хотя перед гостями держался скалой.

Я стыдливо опустила глаза, чувствуя, как краска заливает шею, но тут же вскинула подбородок.

— А мистер Коннор?.. Он говорил что-нибудь?

— Твой папа сказал гостям, что ты переутомилась и ушла спать. Лишь Диана заметила твой уход, но промолчала… Я перекинулась с ней парой слов.

Я благодарно кивнула, сжимая похолодевшие пальцы.

— Но мне нужно знать правду, девочка. Куда ты сбежала вчера? — ее брови сошлись на переносице, но во взгляде плескалась только тревога.

Я быстро выглянула в пустой коридор. Никого. Втянула Мию внутрь, заперла замок на два оборота, и мы опустились на край постели. Слова давались тяжело, комками стояли в горле, но я заговорила. Выплескивала яд, пока он не кончился.

Мия слушала, сцепив морщинистые руки на фартуке. Когда мой шепот стих, она порывисто прижала мою голову к своему плечу, окутывая запахом старого крахмала и сушеной лаванды.

— Ох, бедная моя крошка… Я ведь ничего не знала… Убирала комнаты Конноров, слышала сверху только ваши имена и слово «свадьба», думала, что все по любви… Вы же с детства знакомы. Мне казалось, что Дэниель заглядывался на одну из вас еще тогда…

Она осеклась и медленно отстранилась, всматриваясь в мое лицо сухими, невероятно старыми глазами.

— Вам с отцом нужно поговорить. Сегодня же. Ричард любит тебя, дитя… Он поймет…

Мия вдруг замялась, уставившись в потертый персидский ковер. Ее плечи поникли.

— Знаешь… Брак твоих родителей тоже был по расчёту. Семье Джессики отчаянно нужен был капитал Ричарда, а ему была выгодна их безупречная репутация. Он просто делает то, чему его научили. Верит, что продает тебя повыгоднее ради твоего же счастья.

Ее теплая, чуть шершавая ладонь легла на мою щеку, стирая невидимые слезы.

И в этой оглушающей тишине снизу громыхнуло. Хлопнула тяжелая входная дверь.

— Ричард вернулся. — Мия тяжело поднялась, расправляя складки фартука. У самого порога она обернулась, и в ее глазах блеснула решительная сталь. — Иди к нему, Эшли. Скажи, что чувствуешь, он поймёт.

Она вышла из комнаты, оставив меня наедине с гнетущими мыслями. Я вслушивалась в тяжелые шаги отца. Он поднялся в свой кабинет и захлопнул дверь.

Мия права — молча сидя здесь я ничего не добьюсь. Набрав побольше воздуха, я встала и направилась к двери. Выскользнула из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

Выпрямив спину так, что заныли плечи, я двинулась вперед. Каждый шаг отдавался эхом. Я собирала себя по осколкам, пытаясь склеить лицо равнодушной фарфоровой маской. Остановившись у тяжелой двери, я постучала — коротко и решительно, совсем не так, как подобает члену этой семьи.

Вошла, закрыла дверь и замерла, уставившись на отца. Ричард сидел за массивным столом красного дерева, утопая в ворохе каких-то бумаг и счетов. Он поднял на меня тяжелый взгляд, отвлекаясь от цифр.

— Что-то случилось? — спросил он ровно.

— Да.

Отец молча кивнул на стул. Я проследила за его взглядом, опустилась на самый краешек обитого кожей сиденья, словно готовясь сорваться в любую секунду.

— Только давай быстро, Эшли. У меня правда много дел, и мне нужно успеть решить все формальности до вашей свадьбы с Дэниелем.

Мне хотелось скривиться от этого имени, выплюнуть его, но я заставила мышцы лица расслабиться. Выдохнула.

— Об этом нам и надо поговорить.

Мужчина отложил перо. Его внимательный, сканирующий взгляд прошелся по мне.

— Папа, я не хочу этого брака. Я не люблю Дэниеля, он мне физически противен… Мне тошно от одного вида всей семьи Конноров и…

— Эшли, подожди, — перебил он холодно, без тени эмоций. — Я не могу щелкнуть пальцами и отменить сделку такого масштаба, ты же это понимаешь? Мы пожали руки с Джимом. Подписали бумаги, которые стоят миллионы. Ближайшие родственники уже поднимают бокалы за ваше здоровье, и ты хочешь, чтобы я сейчас встал, разорвал контракт?

Я выдержала его недобрый прищур, не отводя глаз.

— У вас с мамой тоже был брак по расчету? — вопрос вырвался сам собой, хлесткий и неуместный.

Взгляд Ричарда мгновенно остекленел, изменился изнутри. Он ничего не ответил, лишь опустил глаза к бумагам, делая вид, что изучает колонки цифр.

— И где она сейчас? — тихо продолжила я, хоть и сама знала ответ. — Сколько бы она ни писала о том, что работает сверхурочно, что любит нас, что хочет, но просто не может приехать… Это всё ложь.

Мужчина медленно оторвался от стола и заглянул мне прямо в зрачки.

— Я не хочу стать такой же, пап. Не хочу сбежать, оставив своих детей.

Что-то дрогнуло в его лице. Маска холодного дельца дала трещину.

— От нас с Джессикой требовали наследника, — глухо начал он, глядя куда-то сквозь стену, в воспоминания двадцатилетней давности. Голос сел почти до шепота. — Нам нужно было продолжить род, только она вбила себе в голову, что если не родит мальчика, ее вышвырнут на улицу… Она испугалась, Эшли. Испугалась до одури и оставила вас, крошек, на мои руки.

Он снова вперился в меня тяжелым, ищущим взглядом.

— А от тебя этого никто не просит. Пойми. Этот союз нужен для витрины. Для того, чтобы Конноры смогли протянуть нам руку помощи, а их влияние будет нам как раз кстати. Диана сможет забрать управление компанией Клары, у них в правлении сидят гении логистики, они поднимут активы за квартал. А ты сможешь открыть свою дизайнерскую, уже имея связи с двух сторон и законное наследство сразу двух семей. — Он на время замолчал, устало потирая переносицу. — Дочка, я же стараюсь ради нашей семьи. Ради тебя. Ради твоего будущего. Я хочу, чтобы твои дети никогда не знали слова «нет».

Я слушала эту безупречную бизнес-модель моего замужества и молчала. Я знала всё это. Знала, как он горит на работе, обеспечивая наш статус. Но почему же от этой заботы было так невыносимо тяжело дышать?

— Ты влюбилась в кого-то? — вдруг спросил он.

Я дернулась, резко вскинув голову.

— С чего ты взял?

— Ты так сильно презираешь идею со свадьбой. В детстве вы с Дэниелом гоняли белок в саду, и я думал, это будет идеальное решение — породнить тех, кто знает друг друга с пеленок. Но твой страх… он выглядит иначе. Будто дело вовсе не в неприязни.

Я молчала, кусая губы. Сама не понимала, что именно чувствую, хотя имя этому наваждению у меня было.

Опустив взгляд на стол отца, я всматривалась в перевернутое тиснение на толстой кремовой бумаге. «Брак». Одно слово, перечеркивающее мою жизнь. Я медленно качнула головой.

Отец долго сверлил меня глазами. А потом тяжело поднялся. Он обошел стол, скрипнув паркетом, и сел рядом со мной на соседний стул. Близко. Так близко мы не сидели с самого детства.

— Не считай меня монстром, пожалуйста, — его голос впервые за весь разговор звучал надломленно. — Я делаю это ради семьи. И ты сделай это ради семьи. Не ради улыбчивых акул Конноров, а ради крови, которая течет в твоих венах.

Я покорно кивнула и уже хотела встать, как вдруг Ричард мягко потянул меня обратно и осторожно обнял. Прижал мою голову к своему плечу, пахнущему дорогим табаком, шерстью и усталостью.

— Знаешь, любовь — странная штука… — пробормотал он. — Я никогда ее толком не чувствовал. Никогда не сходил с ума, не писал стихов. Я любил лишь функцию. Семью. Безопасность. Я не желаю тебе такой ледяной участи, милая. Но и не хочу оставить тебя с разбитым сердцем.

«Поэтому просто не оставляешь мне выбора?» — спросила я про себя, но вслух произнести не решилась.

— Я люблю тебя и Эмили. Вы — моя семья. И вы единственные, кто у меня остался.

Сердце болезненно заныло. Мама ушла сразу после нашего рождения, появляясь лишь иногда на праздники. Бабушка умерла — когда нам с сестрой едва исполнилось по три года. Была лишь Клара, но...

— Я тоже люблю тебя, папа, — прошептала я в плотную ткань его пиджака и почувствовала, как горячие слезы сами обжигают веки. Мурашки сотрясли тело. Боже, как редко в нашем доме звучали эти слова. В семье Коффин принято решать всё быстро, сухо и грубо, как на совете директоров. Я думала, что давно забыла, какой живой вибрацией отзывается эта фраза внутри. — Я сделаю всё ради семьи.

Мужчина отстранился, положил свои большие ладони мне на плечи и слабо, но с настоящей, теплой любовью улыбнулся одними уголками губ.

Выйдя из кабинета, я еще несколько минут простояла в оглушающей тишине коридора, прислонившись горячим лбом к холодной стене.

Я сделаю это. Ради семьи. Отец ломал хребет конкурентам и сжигал себя заживо ради семьи каждый день, и я смогу. Я ведь с самого детства смотрела на него снизу вверх, мечтая быть похожей: несгибаемой, смелой, объективной и чертовски решительной. Я видела в нем мраморный идеал, пока не повзрослела достаточно, чтобы понять страшную вещь. Сильные люди тоже сделаны из мяса. Они тоже смертельно устают. Им тоже бывает до крика плохо. Просто они научились носить свою боль в застегнутом наглухо воротничке.

Внизу, в полумраке зала, мелькнул до боли знакомый силуэт. Светлые волосы вспыхнули золотом в луче света и тут же скрылись за аркой кухни. Эмили.

Я вдруг поняла, что не видела сестру почти неделю. Ещё до того, как отец заговорил о свадьбе, она превратилась в призрака — заперлась в своей комнате, словно мышь в норе, и отказывалась выходить.

Я спустилась по лестнице, чувствуя, как бешено колотится сердце от смеси тревоги и глухого раздражения. Зашла на кухню, остановившись в проёме. Она стояла у окна, спиной ко мне, сжимая в руках пустую чашку.

— Как тебе внешний мир? — мой голос прозвучал слишком резко, царапая тишину. — Еще помнишь, как он выглядит? А то ты столько времени прячешься под одеялом, можно подумать, снаружи бушует чума.

Сестра вздрогнула так сильно, что едва не выронила фарфор. Резко обернулась, глядя на меня огромными, испуганными глазами дикого зверька. Она скользнула взглядом по моему лицу, плечам, платью, немного расслабилась, и снова отвернулась к раковине.

— Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать, — прохрипела она. Голос сел, будто она кричала несколько часов подряд.

— Не разговаривай, не надо, — я хищно улыбнулась, хотя внутри всё горело. — Просто слушай. Я расскажу тебе о том, что происходит в этом доме прямо у тебя под носом, пока ты изображаешь Спящую красавицу.

Я с грохотом подвинула тяжелый дубовый стул, села напротив нее, подперев щеку кулаком, и уставилась на сестру.

— Ты вообще знала, что вчера сюда приезжали Конноры? А знаешь зачем? Ох, там такая интересная история… Одну из нас отец собрался выдать замуж за Дэниела. Помнишь его? Думаю, помнишь, сколько часов мы просидели с ним в одной песочнице… Ну так вот. Одну из нас. Но кое-кто решил, что лучший способ избежать алтаря — это притвориться мертвой медузой в собственной спальне.

Я встала и подошла вплотную. Эмили почувствовала мое движение, развернулась всем телом, прижимаясь поясницей к столешнице.

— Думаешь, я идиотка? Я не знаю, что ты врешь? — шипела я, чувствуя, как слюна становится горькой. — Ты постоянно лжешь! Симулируешь обмороки, мигрени, истерики! Ты все прекрасно знала с самого начала. Конечно, зачем тебе этот напыщенный урод в мужья. Зачем, когда есть твой драгоценный Мартин, который смотрит на тебя собачьими глазами и точно никогда не предаст. — Я приблизила свое лицо к ее, сама не осознавая, что уже железной хваткой стискиваю ее тонкие запястья. — Но знаешь что, милая сестра? Он мне тоже много чего говорил долгими темными ночами. А теперь твоя грязная работа сделана: я официально выхожу замуж по расчету. Ты довольна? Я уверена, ты пляшешь каждую полночь в своей комнате! Ты всегда хотела сломать меня, так радуйся же. У тебя получилось!

— Эшли… — Эмили сглотнула, ее зрачки расширились от ужаса. На бледной коже проступили красные пятна. — Я не знала ничего из этого… Клянусь! Отпусти меня! — она дернулась, пытаясь вырвать руки, но мои пальцы стали каменными.

— Ври больше, Эмили. Ложь — это же твой талант.

Я давила сильнее, вкладывая в эту боль всю свою обиду на отца, весь страх перед Даниелем, всю желчь этого утра.

— Эшли, пожалуйста, мне больно! — взмолилась она, и в уголках ее глаз блеснуло отчаяние.

— «Пожалуйста»? — я театрально вскинула брови. — Ты знаешь такие слова? Надо же… А ты умеешь удивлять, кто бы мог подумать.

Наконец я разжала пальцы, отталкивая ее от себя. Эмили судорожно прижала посиневшие запястья к груди, растирая их ладонями. Она смотрела на меня чуть хмуро, без слез — только с бесконечной усталостью.

— Что с тобой творится?! Тебя так ломает от перспективы брака по расчету?

— Если для тебя это такой пустяк, поднимись к отцу и скажи ему в лицо, что ты хочешь выйти за Дэниела. Иди! Ну же! Сделай шаг навстречу семье!

— Успокойся, прошу! — Эмили сорвалась на крик, но это был крик загнанного в угол животного. По ее щекам уже текли блестящие дорожки. — Я не могу! Мне нельзя!

— Почему?! — я захохотала, и смех вышел безумным, лающим. — Потому что у тебя в кармане припрятан Мартин?

— Эшли…

Мне надоело играть. Я схватила ее за хрупкие плечи, впиваясь ногтями сквозь тонкую ткань домашней рубашки, и начала трясти, как тряпичную куклу.

— Долго вы репетировали эти сцены за моей спиной, да? Ну поздравляю, можете расслабиться! Я занята, я помолвлена, я больше не буду путаться под вашими ногами! Придешь вместе с ним на мою свадьбу? Посмеетесь над моим белым платьем вдвоем где-нибудь в углу!

— Эшли, мы расстались с Мартином! — выкрикнула она мне прямо в лицо, пытаясь оттолкнуть, но лишь беспомощно цепляясь пальцами за мои предплечья.

— Не выдержал твоего ангельского характера? — слабо усмехнулась я, но ядовитый сарказм мгновенно испарился. Внутри кольнуло холодное, липкое любопытство.

— Я… Эшли, послушай. Я сегодня ехала из больницы. — Эмили наконец перестала сопротивляться. Она отвела взгляд в плитку пола. — Мне правда было плохо. Меня не просто тошнило, меня выворачивало наизнанку каждый час. Я думала, что умираю… Я сдала анализы еще позавчера, а сегодня утром узнала… — блондинка медленно подняла на меня абсолютно сухие, выжженные изнутри глаза. — Я беременна.

Время остановилось. Я долго смотрела на нее, буравя взглядом, сканируя каждую пору на лице, пытаясь найти хоть каплю фальши. Опустила глаза вниз, на ее плоский живот. Футболка сидела странно, плотно. Я аккуратно, почти поддела край ткани кончиками пальцев и увидела плотную повязку-бандаж, туго перехватывающую талию. Она пыталась спрятать его.

— Ребенок моей сестры… и моего бывшего, — с ледяной, звенящей иронией пробормотала я. От абсурдности этой фразы мозг коротнуло, и я вдруг тихо, истерично засмеялась, качая головой.

— Прошу… — голос Эмили упал до шепота. — Не говори пока отцу… Пожалуйста. Ты же знаешь, как он относится к Мартину… Мне так страшно, Эшли. Так невыносимо страшно. Ты первая, кому я сказала.

— Эмили… — я снова посмотрела на нее, и пелена безумия начала спадать, оставляя после себя выжженную пустыню.

— Ты знаешь, как я ненавижу тебя? — спросила я совершенно спокойно, и это спокойствие пугало больше любого крика.

Эмили подняла на меня свои прозрачные, полные слез глаза.

— Ты знаешь, как сильно я тебя ненавижу?.. — повторила я тише, делая ударение на каждом слове. — Я ненавижу тебя, Эмили. Ненавижу.

Я опустила голову, чувствуя, как горячие ручьи обжигают замерзшие щеки. Мои руки затряслись крупной дрожью, мышцы свело спазмом, и я снова вцепилась в нее, с каждой секундой сжимая пальцы всё глубже, вонзая ногти ей в плечи, желая дотянуться до костей.

— Я ненавижу тебя! Боже, как же я сильно тебя ненавижу…

— Эшли, прошу… — каким-то мертвым, обреченным голосом выдохнула Эмили, закрывая лицо руками и содрогаясь в беззвучных рыданиях.

Ноги окончательно отказались держать. Колени подогнулись, и я медленно осела на холодный кафель, увлекая сестру за собой. Мы рухнули на пол, уткнувшись друг в друга лбами. Шершавая плитка больно врезалась в кожу коленей.

— Эшли, прости… — прошептала Эмили мне в переносицу, боясь пошевелиться, словно я была бомбой с коротким фитилем. — Когда Мартин узнал… он просто ушел. Пропал. Заблокировал меня везде, сменил номер… Мне так страшно, что папа узнает… Мне так стыдно… Прошу, помоги…

Я смотрела себе на колени, видя, как по обнажённой коже медленно скатываются слезы.

— Я ненавижу тебя… — глухо, безнадежно повторила я в никуда.

***

Рассвет еще только робко целовал верхушки вековых дубов за окном, а отца уже и след простыл. Его дорогой автомобиль бесшумно скрылся за коваными воротами, унося с собой решение очередных «неотложных дел».

Сон этой ночью так и не принес мне покоя. Он был липким, рваным кошмаром, от которого я то и дело вздрагивала в холодной постели, чувствуя, как судорожная дрожь бьет под коленями даже после пробуждения. Я спустилась к завтраку, но за столом никого не было. Взяв поднос и поставив на него блюдо, я направилась наверх.

Дверь Эмили поддалась без единого звука. Я вошла во мрак комнаты, поставила поднос на тумбочку возле кровати и распахнула шторы. Сестра спряталась под грудой одеяла.

— Вставай, — одним взмахом руки я скинула с нее одеяло.

Эмили зажмурилась, а после взглянула на меня. Сев в кровати, она потянулась, но быстро скорчилась от боли, прижимая руки к животу. Я опустила глаза, снова вглядываясь в перевязки вокруг живота.

— Ты редкая идиотка, — мой голос прозвучал хрипло и зло. Пальцы сами потянулись к краю ее свободной ночной рубашки. — Решила убить ребенка? Для этого, если ты забыла, придумали клиники, а не бандажи из простыней!

Она вздрогнула, когда я начала разматывать тугие, перекрещенные узлы. Шелковая ткань поддавалась туго, царапая кожу.

— Но папа… Мне нужно скрыть это от него... — выдохнула блондинка, инстинктивно пытаясь отстраниться, и тут же согнулась пополам от резкого спазма.

— Отец узнает. Рано или поздно эта тайна вывалится наружу вместе с тобой, — отрезала я, продолжая распутывать смертельную повязку. — И чем раньше ты откроешь рот, тем меньше грязи полетит в тебя потом. Ну или…

Я осеклась. Слова застряли в горле колючим комом. Я хотела бросить ей в лицо холодное, рациональное слово «аборт», но что-то внутри болезненно сжалось, заставив замолчать.

Взгляд упал ниже. Под слоями ткани угадывался округлый, тяжелый силуэт. Срок большой, время для безопасных решений утекло сквозь пальцы много недель назад. Пытаться сейчас — значит рисковать ее жизнью ради глупой тайны.

Мое сердце пропустило удар. Господи, да какая разница, с кем она спала? Этот ребенок… Мой племянник. Или племянница. Маленький человек, который ни в чем не виноват.

Тяжело вздохнув, я подняла глаза.

— Узи делала?

Эмили медленно покачала головой, пряча взгляд куда-то в складки одеяла.

— Я узнала совсем недавно…

Я отпустила край рубашки и выпрямилась во весь рост, разминая затекшую спину.

— Если плод пережил твои сумасшедшие перевязки — это уже чудо. А если нет?..

— Я… я ношу в себе труп?! — сорвавшимся шепотом выдавила она. Ее расширенные от ужаса зрачки метнулись ко мне.

Меня передернуло от этого ледяного слова.

— Я не знаю, Эмили. Именно поэтому нам нужен врач, а не мои догадки.

Отвернувшись к окну, я посмотрела на заснеженный сад, затем перевела взгляд на настенные часы. Первая пара в институте безнадежно провалена. Ладно Эмили, у которой законный больничный, но меня будут разносить по всей строгости.

— Съезди сейчас, — наконец решила я, снова поворачиваясь к сестре. — Мия проводит тебя в больницу, а вечером мы все обсудим и...