Три карты смерти.

Он молчал. Потом спросил совсем другим голосом:

– Вы думаете, это действительно отсылает к Пушкину?

– Я думаю, – сказала она, – это отсылает к правилам. А Анна умеет их видеть. Вы ведь сами её этому учили.

Долгая пауза. И короткое: «Хорошо».

– Я сам свяжусь с ней, – добавил он. – Но сначала – пришлите мне то, что у вас есть. Я подумаю, как… сформулировать. Она работает в Доме‑музее графини – знаете, этот старый особняк на Литейном. Вчера у неё была ночная вычитка дневника… Впрочем, это неважно.

– Важно, – сказала Марина. – Потому что иногда дневники говорят больше, чем люди.

– Марина, – он вдруг улыбнулся голосом, – вы всё такая же опасная.

– И вы всё такой же предусмотрительный, – ответила она. – Жду ваш сигнал.

Она положила трубку, и тревога в ней не уменьшилась – стала яснее. Она открыла новое письмо: «Томский. Срочно: фото, общий план, зеркало, часы, карта, бант. Тайм‑код по вашему “Полёту”.»

В гостиной Савельев уже складывал первые «нитки».

– Лента новая, – бормотал он. – Пахнет воском, как от свечи. Камин – холодный, золы свежей нет. На ковре – две крупинки цитрусовой цедры. На подлокотнике – два коротких чёрных синтетических волокна, не наши. Карта – без отпечатков, по кромке след перчаток без пудры. Часы… – он снова взглянул на прибор. – Магнитный след слабый, но читается. Кто‑то приложил магнит, снял, застопорив стрелку на нужном времени.

– Значит, «время» – часть цитаты, – тихо сказала Лиза.

– Значит, «время» – часть преступления, – поправил Томский. – Петренко, контролируй изъятие DVR и роутера. И… – он чуть замешкался, сам удивляясь своей уступке, – сфотографируй зеркало так, чтобы Анна Нарумов увидела то, что хочет автор. Без бликов. Лиза, ты будешь с ней на связи.

– Кто? – не понял Петренко.

– Человек, который умеет читать, – сухо сказал Томский.

Он посмотрел на «Полёт» и щёлкнул: 08:02:00. Секундная стрелка замерла. Он поймал взгляд мёртвого в зеркале – и не отвёл.

– Начнём с правил, – сказал он вполголоса. – А эмоции – потом.

Часть 3. Алиби в Зазеркалье

Допросная на Литейном пахла хлоркой и выжженной тишиной. Металлические столы стояли на нелепо корректном расстоянии, создавая мёртвую зону, где вязли эмоции. Томский щёлкнул верхней кнопкой «Полёта 3133» – секундная стрелка пошла; он мерил людей временем.

Когда вошла она, Ирина Нарышкина, комната словно охладилась ещё на градус. Не вошла – вплыла: норка, плотный чёрный шёлк, идеальная платиновая укладка. Облако сандала и высокомерия разрезало хлорку. Она сняла тонкие кожаные перчатки, бросила быстрый взгляд – прицельный, без симпатии.

– Надеюсь, это ненадолго, майор, – бархатный, чуть охрипший голос. – У меня запись в спа. Такое сейчас планируют.

Он не повёлся. Хотелось, чтобы убийцей была именно она. Это вернуло бы миру простые рельсы.

– Ирина Павловна, – сухо. – Вечером шестого вы были у мужа. Была ссора.

– Майор, у нас десять лет была не ссора, а вялотекущая война, – лениво. – Да, была. Просила нормальный развод. Он про «честь рода» повторял. Нарышкины, мол, не разводятся – только вдовеют. Почти угадал.

– Свидетели слышали угрозы.

– Если бы слова убивали, я была бы вдовой лет пять.

– Ваше алиби на ночь с шестого на седьмое?

Здесь она чуть собралась.

– Железобетонное. В 22:45 у меня был рейс в Сочи. Регистрацию прошла, багаж сдала. Снегопад – рейс отменили. Ночь в отеле при аэропорте. Утром – первым рейсом. Билеты, чеки – у адвоката.

Слишком гладко.

– Проверим, – сказал Томский и остановил секундную – 12:07:40. Он её отпустил.

В штабе он коротко бросил:

– Она. Пробьём отель, биллинг – расколется.

Лиза не отвлеклась от монитора. Она проматывала серый поток Пулково – сотни фигур под люминесцентным небом. Её цепляли не движения, а их отсутствие. Одна фигура – неестественно неподвижная. Лиза остановила, отмотала, увеличила. Прогон по распознаванию – пусто. По логам входа-выхода – пусто. Она позвала Томского.

На экране – Ирина, уткнувшаяся в телефон, и рядом – тёмный силуэт в капюшоне; нижнюю часть лица закрывал тёплый шарф-труба. Лица – нет. Позы – почти час без движения. Когда объявили отмену рейса, силуэт поднялся и растворился в толпе вместе с Ириной.

– Кто это? – прохрипел Томский.

– Не знаю, – Лиза тихо. – На других камерах его нет вообще. Как призрак: появляется рядом с ней – и исчезает.

Томский подошёл к доске. Фото мёртвого Нарышкина. Рядом – фото элегантной Ирины, красная стрелка и вопрос. Лиза добавила распечатку «призрака». Три точки, не складывающиеся в фигуру. Версия – пыль. Он стоял и чувствовал, как холод с трещиной разрастается – он ненавидел это бессилие перед нарочитой «книжностью» зла.

Телефон ожил. Руднева:

– Игорь Павлович, держите меня каждые тридцать минут. И пришлите весь блок по Пулково. Я подключу читателя.

Она сбросила звонок, набрала ещё один.

– Александр Сергеевич, – мягко. – Пора. Дистанционно, как договаривались.

Дом-музей графини дышал старым деревом. Анна сидела у окна, где рассвет не торопился, и дочитывала страницу дневника. Красная бечёвка с кисточкой лежала на ладони – её талисман после странного сна: графиня попросила «возьми, чтобы больше не теряли». Телефон вибрировал, дядя, потом незнакомый номер.

– Анна, – спокойный голос Рудневой. – Нам нужно, чтобы вы посмотрели несколько кадров и фотографий. Это про «цитату».

Через пять минут Анна была в видеосвязи с Лизой. На экране – зал ожидания Пулково.

– Этот «сосед» Ирины, – Лиза подвинула кадр. – Его нет ни на входе, ни на выходе.

Анна молчала секунд десять. Потом попросила:

– Планы зала. И – пожалуйста – покажите, что слева от ряда сидений, где она сидит. И справа, через стекло.

Лиза вывела схему. Слева – стеклянная стена выходов на посадку и витрина duty free. Справа – световой лайтбокс, стеклянная перегородка, за ней – другой ряд.

– Увеличьте край кресла, – Анна прищурилась. – Видите? У «призрака» нет «контакта» с плоскостью. Он чуть «висит». И ещё: на его капюшоне каждые двадцать секунд вспыхивает холодный блик – синхронно с рекламой в лайтбоксе. Но на Ирину эти вспышки ложатся иначе.

– Отражение? – Лиза уже улыбалась уголком губ.

– Да. Отражение из стекла перегородки. Фигура находится не рядом с Ириной, а на другой стороне, за рамой. Поэтому её «нет» на других камерах: они ловят реальное пространство, а это – зазеркалье. И обратите внимание: когда объявляют об отмене рейса, «призрак» встаёт на долю секунды раньше звука в нашем файле – это задержка на «петле» рекламной панели и отскоке сигнала. Проверьте по звуку в сырых логах.

Томский выдохнул – не облегчение, а ясность. Алиби Ирины треснуло: рядом с ней час «сидело» чужое отражение, а не «сопровождающий». Кто-то построил картинку под камеру, но ошибся в геометрии.

– Лиза, – он уже командовал. – Подтвердить «зазеркалье» через траекторию световых бликов. Запросить у аэропорта схему экрана, стекла, время рекламы. И выгрузку сырых по аудио.

Он щёлкнул «Полёт»: 13:22:00.

Сработал ещё один звонок. Савельев, коротко и сухо:

– Предварительная токсикология. В желудке и крови – снотворное из группы имидозопиридинов, похоже, золпидем. И… уровень дигоксина значительно выше терапевтического. Это не «случайно переборщили».

– Борозда на шее?

– Нет чёткой. Есть едва заметная полированная линия, но без выраженных кровоизлияний. Если и была тесёмка – то скорее уже по остановившемуся сердцу. На кухне – пустая блистерная упаковка снотворного и чек из аптеки на имя Чекалинского. Вчера, 18:12.

Лиза подняла взгляд:

– Он говорил, что «Чекалинский заедет», – вспомнила слова домработницы.

– Реконструируем вечер, – Томский пошёл по комнатам вслух. – В 19:10 Чекалинский привозит снотворное «по просьбе». В 20+ – чай. Две чашки: чай без молока и с молоком, след помады кораллового. В 21–22 – Нарышкин засыпает. Далее – дигоксин. Откуда? Как доставлен? Таблетки, настойка, инъекция? И кто?

Он перевёл глаз на чёрный бант на груди покойного на фото. Аккуратный, нарочито детский. И 3:03 на каминных.

– Анна, – он повернулся к экрану. – Если это «цитата», что нам говорят бант, тройка, зеркало и время?

Анна говорила мягко, но уверенно:

– Это игра по правилам. Зеркало – не «красивая деталь», а требование «сверки» – всё должно читаться в отражении. Тройка – не только «карта», а структура: три шага, три акта. Время 3:03 – «три» в чистом виде. Бант – «перевязка» – завершение обряда. Ваша «удушающая тесёмка» – ложный ключ, чтобы вы побежали в очевидное. Но основа – яд. У Пушкина смерть Германна – не от руки убийцы, а от собственного «перебора правил», зависания в игре. Здесь убийца делает из смерти «ровную комбинацию», где основной ход – невидимый, горький. Как дигоксин.

– То есть он не «опасался грязи», – сухо подытожил Томский. – Он избегал следов.

– И оставил знак там, где не искали, – добавила Анна. – В несоответствии времени. Сверьте «Полёт» и дрейф DVR с таймингом Пулково и рекламных лайтбоксов. «Алиби в зазеркалье» держится на трёх «тройках»: стекло, свет, звук.

– Прекрасно, – тихо сказала Руднева с другого конца линии: она подключилась и слушала молча. – Игорь, Чекалинского – в разработку. Отель Ирины – пробить по факту заезда. Параллельно – аптеки, выписывающие дигоксин, и круг доступов к его лекарствам. Анна, вы с Лизой – дальше читаете нам сцену. Но – бережно.

– Конечно, – кивнула Анна. В кадре дрогнула красная кисточка на её закладке.

Томский остановил секундную. 13:45:10. На доске три фотографии больше не выглядели случайной россыпью. Линия, как тонкая нить, нащупывалась – через стекло.

– Работаем, – сказал он. – От «зазеркалья» – к рукам.

Часть 4. Круг обречённых

Оперативный штаб, наскоро развернутый в пустующем кабинете на Литейном, превратился в царство синего света экранов и сухого гудения системных блоков. Воздух пах озоном, перегоревшим кофе и усталостью. Дело вязло. Не в засаде и не в бегстве – в вязкой, липкой реальности частных интересов, полуофициальных отказов и закрытых дверей. Это было похоже на попытку бежать в густом киселе: каждое движение требовало титанических усилий и не приближало к цели ни на шаг.

Майор Томский чувствовал себя львом, запертым в прозрачной клетке. Он мерил шагами узкое пространство между столами, вытаптывая невидимую тропу. Все его инстинкты, вся «полевая» практика, весь опыт прямого разговора оказывался бесполезен. Он привык смотреть людям в глаза и ловить их ложь пальцами – по вялому жесту, по дрожанию жилки на шее, по внезапной сухости голоса. Теперь вместо этого были пиксели, задержки, лоснящиеся объективы веб-камер и голос, распадающийся на цифры, – чужая, холодная среда.

Допросы превращались в фарс.

– Да, я знал Павла Константиновича, – расслабленно говорил с экрана лощёный арт-дилер, поглаживая белоснежного перса, развалившегося поперёк клавиатуры. За его спиной – идеально организованная библиотека и слишком аккуратная абстракция на стене. – Пересекались на аукционах. Ужас. Нет, в тот вечер я был дома. Работаю удалённо, как многие. Курьер, пара звонков – ничего особенного.

«Врёт», – думал Томский, глядя на бег глаз и лишние прикосновения к лицу. «Он что-то знает. Или кого-то боится. И я не могу подойти ближе. Не могу почувствовать запах лжи. Только глянец».

Он мог только задавать вопросы в пустоту и получать гладкие, отрепетированные ответы. Новая вежливость большого города стала идеальной ширмой. За ней прятались куда охотнее, чем за бетонными стенами.

Список контактов Нарышкина за последние месяцы был короток, странен и, казалось, бесполезен. Он напоминал перечень персонажей из романа XIX века: профессор, библиотекарь, хранитель частного собрания, парочка коллекционеров с двойными фамилиями. Музеи отвечали уклончиво, архивы просили «официальный запрос», а любые уточнения насчёт редкой игральной карты тонули в вязкой бюрократии. Но два имени всплывали чаще других, как два хищных плавника.

Михаил Томилин. Профессор, издатель, историк, признанный эксперт по символизму азартных игр. Автор глав с названиями, от которых веяло иронией и холодком: «Тройка, семёрка, туз: формула души или билет в ад?». По запискам и показаниям, Нарышкин встречался с ним, обсуждая иллюстрации к новой книге.

Виктор Чекалинский. Антиквар. Нелюдим и сух. На Петроградской стороне у него полузакрытая лавка с заставленной витриной. На стене – выцветшая надпись: «Не спрашивай, не бери, не играй». Потомок того самого Чекалинского – и делает это частью своего имиджа. На аукционах – главный конкурент Нарышкина. Они умели улыбаться друг другу за чашкой кофе, но неприязнь знали все.

– Вот они, – сказал Томский утром, показывая на распечатку. – Наши главные герои. Циничный игрок и потомок шулера. Начните с них. Алиби, мотивы, звонки. Всё. Я хочу знать, что они ели на завтрак в день убийства.

Он говорил ровно, как и подобает майору. Но в голосе звенела усталость – тонкая трещина в стали.

К полудню он уже стоял у двери полутёмной лавки на Петроградской. Медная ручка была холодной, колокольчик звякнул туго, старчески. Внутри пахло старыми страницами, сухим мёдом мебельного воска и чем-то аптечным, горьким.

Чекалинский появился из глубины, как будто его вытолкнул темный коридор.

– Вы пришли за картой, майор, – сказал он, не поднимая глаз. – Или за историей?

– За тем, что убивает, – ответил Томский.

– Всё убивает, если знать меру, – усмехнулся Чекалинский. – Даже тишина. Особенно тишина.

Он был узок в плечах, сдержан в движениях и безупречно вежлив. Каждую фразу ставил, как печать. Томский не сел.

– Вчера в восемнадцать двенадцать вы купили снотворное, – сказал он спокойно. – Чек у нас. Вечером вы были у Нарышкина. Вы заезжали.

Чекалинский посмотрел прямо, без бегства.

– Он попросил. Не спал. Я привёз. Это не преступление, майор.

– А сердечный препарат? – Томский не отвёл взгляда. – Откуда он у него?

– У людей в нашем возрасте в аптечке много лишнего, – ответил Чекалинский слишком быстро. – Но вы ведь не об этом.

Он замолчал. И эта лакуна была красноречивее слов: он назвал «возраст» их общим, хотя был моложе на десять. Он пытался сблизиться – или оттолкнуть.

– Кто ещё был у него в тот вечер? – спросил Томский.

– Никто, – мягко сказал Чекалинский и опустил глаза на витрину, где под стеклом лежали старые фишки казино. – Вы же всё равно знаете: ему больше нравилось разговаривать с вещами, чем с людьми.

– Ирина Нарышкина?

– Ирина Павловна – гость из другого театра. В наш зал она не заглядывает, – голос Антиквара стал сух.

– В «наш»?

– В мир, где смыслы старше нас, – сказал он, мельком улыбнувшись. – Но вы это уже чувствуете.

Томский молча посмотрел на выцветшую надпись у стены. Не спрашивай. Не бери. Не играй. Он хотел ударить. По этой фразе, по человеку, по стеклу. Вместо этого он кивнул и вышел.

На улице сквозь влажный свет шёл снег, как тёртая бумага. Он щёлкнул верхней кнопкой «Полёта 3133». Секундная пошла. Он замерил разговор временем, как всегда. 11 минут 07 секунд – много вежливости, мало фактов. "Он держит паузу так, будто это тоже часть коллекции", подумал Томский.

В штабе Лиза окликнула его, не отрываясь от монитора.

– Есть, – сказала она тихо. – «Зазеркалье» подтверждается.

На экране был всё тот же зал ожидания. Лиза разложила кадры, как карты, – ряд из семи стоп-кадров, взятых через равные интервалы.

– Реклама в лайтбоксе меняется каждые семь секунд, – сказала она. – И блики на капюшоне «призрака» живут этим ритмом. Но на Ирину – другим. У нас два независимых «метронома». Тот, что на «призраке», – это отражение через стекло перегородки. Камера передает звук с задержкой в те же семь секунд. Сырые логи аэропорта это подтверждают.

– Семь, – повторил Томский. Его раздражало, как числа начинают обрастать смыслом. – Закрываем.

– И ещё, – Лиза помедлила. – Хронология отеля. По внутреннему журналу, Ирина не поднималась в номер. Её ключ-карта не открывала двери. Её «ночёвка» – фикция.

Томский выругался в полголоса. На доске под «Ирина – отель» он поставил тонкую косую черту. Кривой столбик рухнул.

Позвонил Савельев, коротко, как всегда:

– Предварительная химия. В желудке и крови – следы снотворного. И показатели сердечного препарата заметно выше привычного диапазона. На кухне – пустой блистер, чек. Следов явного насилия нет. Линия на шее – поверхностная, скорее декоративная, если можно так сказать.

– «Бант», – кивнул Томский. – Он хотел, чтобы мы цеплялись за тесёмку.

– А надо цепляться за то, чего не видно, – сухо ответил Савельев и отключился.

Томский подошёл к доске. Фотография мёртвого Нарышкина, лицо Ирины, тёмная фигура из Пулково и в центре – увеличенная тройка пик. Он смотрел на неё до чувства, близкого к злости. «Мы танцуем по его схеме. Три. Семь. Играешь?»

Он нехотя взял телефон. Контакт «Томилин М.С.» – номер дал Руднева, приложив тонкую папку с вырезками.

– Майор Томский, – произнёс он после короткого «алло». – В ваших работах Нарышкин интересовался… структурой карт. Нас интересует тройка пик. И – то, как её могли подсунуть.

Голос Томилина был бархатным, со старомодным сарказмом.

– Тройка пик – это не «подсунуть», майор, – сказал он. – Это как поставить недостающую ноту в такте. Вопрос – чей это такт. И ещё – какого века бумага поёт. С Вами – завтра? Я не люблю телефон – в нём глохнут полутени.

– Завтра, – согласился Томский. – И ещё: если бы кто-то хотел, чтобы мы смотрели на тройку, но думали о другой карте… это возможно?

– Это дешёвая магия, – отозвался Томилин. – Мы так не делаем. Мы работаем с цитатой. Приезжайте с картой, если она у вас. Если нет – с хорошими копиями в высоком разрешении. И возьмите зеркало. Вам понравится.

Он отключился, не прощаясь. Томский посмотрел на отражение в чёрном стекле монитора. Его лицо было усталым и чужим.

– Анна, – сказал он, соединяясь с Нарумовой. – У нас «семь» живёт в свете и звуке. В тройке, кажется, тоже чья-то рука. Если это цитата, каков следующий ход?

Анна отвечала спокойно. За её спиной – тёплое дерево, мягкая тень книжного шкафа. На краю кадра едва заметно дрогнула красная кисточка её закладки.

– Если убийца строит композицию, он не бросится в новое число, – сказала она. – Он закрепит мотив. Тройка – структура. Семь – ритм. Следующий шаг – не карта, а связка. Связка из трёх предметов, которые вместе складывают «семь». Время, свет, зеркало – уже раз. Нужны ещё два «узла». И – проверьте бантик на фото ещё раз. Не на шее. На уровне смысла. Там может быть узел, который «поёт» семёркой.

– Вы поедете с нами к Томилину? – спросил он, не скрывая раздражения на самого себя – за то, что задаёт этот вопрос.

– Приеду, – кивнула она. – Но сегодня – прослушайте музыку лайтбокса. Это смешно, но это «счёт». Попросите Савельева: он умеет слышать приборы. И ещё. Ирина. Она играет в привычный для неё театр. В нём костюмы дороже текста. Задайте ей вопрос не о ночи, а о том, как она завязывает банты.

– Прекрасно, – сухо сказал Томский. – Узел и счёт.

Вечером город устал. Фонари писали жёлтые овалы на мокром асфальте. Томский стоял у окна, слушая, как штаб гудит низко и равномерно, как корабельный трюм. Он снова подошёл к доске. Тогда, в Пулково, «призрак» встал на долю секунды раньше объявления. Семь секунд. Семь кадров. Семь как метроном. На каминных – 3:03. Три. Три акта.

Он щёлкнул «Полёт». Секундная пошла.

– Работаем, – сказал он в пустоту. – От света и звука – к рукам.

Руднева прислала короткое: наружное наблюдение на Чекалинского – справка к утру; отель Ирины – запрос по серверу; у Томилина – встреча в полдень; Анне – пропуск.

Томский остановил секундную стрелку. 21:07:07. Семь встало в ряд, как деление линейки. Он ненавидел эту симметрию. Но всё сильнее понимал: чтобы дотянуться до убийцы, ему придётся сделать шаг в чужой зал – мир символов, цитат и зеркал. И сыграть чужой мелодией. Ровно столько, сколько нужно, чтобы сорвать аплодисменты.

Часть 5. Дама вступает в игру

В кабинете на Литейном, который Марина Руднева заняла всего неделю назад, пахло свежей краской и несбывшимися амбициями. Она ненавидела этот запах. Он возвращал её в первые московские годы, когда она, сбежавшая с окраины девчонка, вгрызалась в карьеру, учёбу, любую возможность доказать: она – не жертва обстоятельств. Сейчас, в тридцать восемь, подполковник и начальник отдела, доказательства вроде бы были. Но в такие тихие, вязкие вечера, когда за окном беззвучно падал снег на пустой город, прошлое отзывалось глухим уколом прямо в сердце.

На экране – короткая справка: «Нарумова Анна Сергеевна, 1988 г.р., канд. ист. наук, специалист по культурному коду пушкинской эпохи». Девушка. Его воспитанница. И её старый наставник, Александр Сергеевич, почти умолял дать этой молодой женщине шанс.

«Поверь мне, Марина, – сказал он по телефону своим тихим, вкрадчивым голосом, знакомым со времён училища. – Если в этом деле есть логика, её нет в ваших протоколах. Она там, в девятнадцатом веке. Эта девочка – ключ. Она дышит этим временем».

Рядом, в кресле, сидел Томский. Его скепсис был написан на лице, как протокол задержания.

– Марина Олеговна, это цирк. Мы привлекаем к расследованию аспирантку? Родственницу одного коллеги? Это нарушение всего, чему нас учили. Да кто она угодно может быть – даже сообщница.

– Она может быть нашим единственным шансом, Игорь, – отрезала Марина, не глядя на него. – Твоя версия с женой развалилась. Хищница с алиби, которое охраняет призрак. Круг молчит. Мы ходим по кругу. Либо пробуем новое, либо ждём афишу следующего спектакля с новым адресом.

Решение было рискованным и почти безумным. Марина инициировала привлечение уникального внештатного эксперта по «историко-культурным аномалиям». Серая зона устава, но давала прикрытие – ровно то, что требовалось. Она снова ставила всё на кон, как когда-то. И ей это нравилось.

Дверь тихо открылась. Вошёл дежурный, а за ним – двое.

Первым шёл Александр Сергеевич Нарумов, её старый учитель: седой, подтянутый, в безупречном твиде – профессор из старого английского фильма. За ним, словно тень, – Анна Нарумова.

Она была точь-в-точь, как на фото. Тихая. Незаметная. В простом тёмно-сером свитере, почти растворявшем её в казённом интерьере. Длинные тёмные волосы собраны в простой хвост. Ни капли косметики. Взгляд – в пол. «Испуганный воробушек», – с досадой подумал Томский.

И тут Марина увидела третьего. Он вошёл последним, почти нерешительно, и остался у порога. Мальчишка лет девятнадцати, высокий, худой, в нелепых очках, которые он без конца поправлял. Толстовка, планшет, прижатый к груди, как щит.

– А это кто ещё? – не удержался Томский.

– Позвольте, – мягко вмешался Нарумов. – Гордей Сивоконь, лучший студент Анны Сергеевны. Архивы работают как попало, базы закрыты, а многое – в цифре. Он виртуоз поиска. Лишние толковые руки нам пригодятся, согласны, Марина Олеговна?

Аргумент был безупречен: практичный, холодный. Но когда Марина подняла взгляд на парня, мир качнулся. В его серьёзном, чуть испуганном взгляде было что-то до боли знакомое. Словно она видела не его, а себя – давно забытую – в старом зеркале.

Александр Сергеевич, словно угадав её мысль, шепнул:

– Вы не узнаёте его, Марина? Ваше зеркало в девятнадцать. Тот же огонь подо льдом.

«Чушь», – одёрнула себя. – «Усталость. Стресс. Деформация. Обычный мальчишка».

Она отвела глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар.

– Хорошо, – голос прозвучал резче, чем хотелось. – Пусть работает.

Она протянула Анне папку.

– Анна Сергеевна, здесь соглашение о неразглашении. Подписывая, вы становитесь частью следствия. Любая утечка – уголовные последствия. Понимаете?

– Да, – тихо ответила Анна, не поднимая глаз.

Она взяла ручку и быстро, не читая, поставила подпись.

Каллиграфическую, чёткую, уверенную – никак не вязавшуюся с образом «серой мышки».

– Добро пожаловать в команду, – сказала Марина и ощутила холодок между лопаток.

Анна подняла глаза. Ни страха, ни робости. Только спокойное, бесконечное, как зимняя ночь, ожидание.

Встреча с Томским состоялась тем же вечером, но уже на её территории. Марина настояла, чтобы он поехал один: «Ты должен ей довериться, Игорь. Или признайся, что мы в тупике».

Квартира на последнем этаже встретила тишиной – живой, густой, наполненной безмолвным присутствием сотен жизней, запертых в переплётах. Пахло старой бумагой, кожей, ванилью и свежесваренным кофе. Это было царство книг: башни до потолка, аккуратные стопки на полу, подоконниках, подлокотниках старого дивана. Не жилище – убежище.

Она появилась из-за стеллажа тихо, как тень. Свитер сменился на строгое, идеально скроенное тёмное платье. Волосы – в тугой сложный узел. Глаза – большие, серые, ясные – смотрели без страха и любопытства, с спокойным, аналитическим вниманием. Она его «читала».