Три карты смерти.

– Игорь? – Лиза сдержанно подтолкнула Томского в общем канале.

– Слышу, – ответил он, уже в движении. – Денис?

– На месте, – сухо.

Режим требовал не лезть. Но «угроза жизни» входила в простую, понятную корзину исключений. Томский взвесил секунды.

– Марина?

– Вход по угрозе, – отдала она, без паузы. – Тихо. С фиксацией.

Ключей у них не было. Были люди. Крылов поднял глаз на дворника – тот всё ещё стоял у бака, мял сигарету, будто она могла стать длиннее. «Есть аварийный?», – спросил Крылов одними губами. Дворник кивнул, рывком достал из кармана связку, выбрал короткий, потёртый. Ключ легко вошёл в ржавый замок, как будто его ждали. Дверь подалась, воздух изнутри ударил теплом лампы и холодком железа.

Первым вошёл Денис. Он шагал осторожно, ставя ноги на те участки, где пыль лежала уже нарушенная. Слева – дотла списанное пианино, на нём – тюк бумаги, сверху – старое одеяло. Справа – стеллаж с кассами литер, аккуратно подписанными. В глубине – стол, на нём – распахнутые листы, и над ними лампа, которая теперь была выключена. Гул доносился из-за перегородки: станок в соседнем пролёте всё ещё жил своей инерцией. В гуле пряталось что-то неправильное – слишком ровное дыхание пустой комнаты.

Они увидели его почти одновременно. Тело Михаила лежало в тени станка, на боку, как будто он просто присел, чтобы посмотреть в щель между валами, и остался. Рука вытянута к рычагу, пальцы чуть согнуты, будто помнят движение. На ладони – матовый след, как отпечаток невидимой монеты. Запах озона здесь был отчётливее, смешанный с маслом и старой пылью.

– Не подходить, – тихо сказал Денис и взглядом остановил Крылова. – Обесточить.

Рубильник он нашёл там, где ему и положено быть – на бетонной стене, за спиной станка. Грубая рукоять с красной полосой. Щёлк – и гул оборвался, как нищий, которого оборвали на полуслове. Тишина, которой не было места в этом помещении, внезапно расширилась и стала слышимой.

– Пульс? – спросил Томский.

Денис присел на корточки в метре от тела, не касаясь. Смотрел, как он умел смотреть – проверяя не глазами, а всей фигурой. Смерть уже настила перевязала эту комнату: кожа серовата, зрачок застыл, губы чуть приоткрыты. Время – недавнее.

– Позови «скорую» и СОГ, – сказал Томский Крылову. – И электрика. По линии ЖЭКа – тоже.

Крылов вышел в коридор. Связь бежала по звонкам, как по трубам: короткие, ясные команды. Лиза тем временем отметила вторую метку – видео с камеры подъезда перекосило на секунду, будто кто-то поднял на неё взгляд слишком близко. Но на кадре – ничего, только снег, который, как всегда, не был снегом, а цифровой крупой.

Томский стоял у стола. Не трогал. Смотрел. Листы XVIII века, резака нет. Распечатка – чужая, лежит ближе к краю, чем любят педанты. Папка с клише для экслибриса – приоткрыта; из четырёх карманов один пуст. На обрезе карандашом чужой рукой: «3 – проба, 7 – оттиск, А – тираж». Детская подсказка, скрытая в производственной пометке. Он скривился: ненавидел такие смешения – когда жизнь и игра встёгивают друг друга в один ремень.

Марина вошла первой из тех, кто подтянулся. Она держала руку в кармане, как будто балансировала внутри себя две половины – командную и человеческую.

– Кто заходил перед ним? – спросила, не глядя на тело.

– Курьер – в 18:41, – ответила Лиза. – Парень с конвертом – в 18:57 – это наш человек, – добавила она, не дожидаясь вопроса. – Гордей. В 19:07 – исчез свет.

– Гордей? – Марина перевела взгляд на Томского.

– Мальчик Анны, – сухо сказал тот. И, прежде чем Марина взорвалась, добавил: – С алиби. Камера в метро, валидатор. Но… – Он не договорил. Но – не снимайте глаз.

Прибыли «скорая» и эксперты. Белые халаты и серые куртки резко повысили контраст комнаты. Электрик – низкий, скуластый мужик в старой фуфайке – прошёл к станку, отметил глазами проводку, шепнул самому себе «чёрт» и попросил фонарь. Дальше он говорил как врач, который произносит диагноз без эмоции, но точно:

– Вмешательство было. Свежая изоляция поверх старой. Надрез – аккуратный. Термический след – недавний. Если включить, можно повторить. Но не будем. Тут работали руками.

– Когда? – спросила Марина.

– Не скажу точно. Пыль счищали, но не всё. По-умному замаскировали. День-два от силы. Или сегодня днём. Без лаборатории – не скажу.

Лаборатория сказала бы позже. Пока говорил воздух комнаты. Он говорил «несчастный случай», идеально подготовленный, в нужную минуту, в нужной точке. Он говорил «семёрка»: в семь, спустя семь, в комнате, где всё измеряется шагами механизма.

Анна подключилась по видео. Её голос вошёл, как капля холода.

– Не ищите «семёрку» глазами, – сказала она. – Её здесь нет. Она – в структуре. «Счастье» по правилам – это когда всё встаёт на место так, будто так всегда и было. Он сделал так, чтобы смерть выглядела как порядок. Не как хаос.

– Прекрасно, – отрезал Томский. – А что у нас фактически?

– Фактически, – спокойно подхватила Лиза, – у нас: записанный визит Гордея в 18:57, выключение света в 19:07, гул станка до обесточки, след вмешательства в проводку, отсутствие одной формы из четырёх в кассете экслибриса – та, что помечена «А».

Анна на секунду замолчала. Её лицо чуть изменилось – брови сошлись.

– «А» – туз, – произнесла она. – Она будет последней. Он забрал её не как трофей – как обещание.

Марина перевела взгляд на Томского. Тот стоял, прищурившись, и смотрел не на кассету, а туда, где следы на пыли были слишком ровными. По станине проходил узкий чистый след, как будто его протёрли не ветошью, а перчаткой. Он никогда не любил предсказуемых людей. И особенно – тех, кто мастерит предсказуемость чужими руками.

– Денис, – сказал он, – протоколируй каждую мелочь. Пыль на стеллажах, ящики, полки, пятаки от ног. Кто здесь вообще мог проползти незамеченным?

– Любой, кто умеет двигаться, – отозвался Денис. – Но – без лишних деталей. Не хочу ломать работу экспертов твоими «догадками», Игорь.

В комнату вошёл запах мокрого шерстяного пальто – кто-то из соседей просочился в коридор, заглянул, впустил немного чужой жизни и сразу отступил. Двор – живой организм; у него тоже есть память.

Крылов вернулся с распечаткой временной сетки: кто входил, кто выходил, какие двери хлопали во дворе, как долго замерзала камера арки. Семь сигналов за час – не больше и не меньше. Он поставил лист на край стола – так, чтобы не задеть ни одного клочка бумаги. В привычных, казалось бы, линиях двора теперь везде отбрасывала тень новая симметрия – тень чужого руки.