Тиамат

Может, очередное платье?

Одно из десятков, трагически распятых на вешалках. Ждущих снисходительного интереса, дозволения обтянуть широкие бёдра, коснуться теплоты вздымающейся груди. Я ощупываю платья, опасливо косясь на стоящих в стороне консультанток. По счастью, ни одна из них меня не узнаёт: заступила другая смена. Интересно, заметил ли вообще бутик пропажу?

Господи, как я тогда перепугался! Думал, меня четвертуют на месте. А сейчас, вынимая бирки одну за другой, рассматривая цены, не могу сдержаться и глупо злодейски улыбаюсь: мы умыкнули одну из самых дорогих вещей. Да, надо признать, я давно не ощущал такого яростного бурления адреналина в крови.

В конце концов, у них оказалась никудышная система охраны. Может, после этого случая они чему-нибудь научатся. Поставят, скажем, дополнительные камеры видеонаблюдения, наймут громил – вроде тех, что спустили меня с лестницы в бизнес-центре. И вообще, станут более бдительными. Иначе так можно вынести весь зал.

Приходила ли она сюда за лёгкой добычей во второй раз? Ведь я безвозвратно испортил предыдущую. Даже жаль. Хотя Алиса, кажется, совсем не расстроилась.

Я сминаю чёрное и зелёное платья, украдкой прижимаясь к ним носом. Втягиваю сладковатый аромат духов и новой ткани, пытаясь угадать, какое из них она могла надеть. А затем двигаюсь к следующей вешалке – снова и снова. Хватая без разбору всё подряд, не обращая внимания на недоумённо-опасливо пересмеивающихся за спиной консультанток.

– Вам помочь? – спрашивает одна из них.

Но я молчу, ощупывая, обнюхивая платья одно за другим, отбрасывая их, потому что не узнаю запахов тела Алисы.

Её не было и здесь. Она не проводила ногтями по тканям, не отдавала им своего тепла. Она исчезла, растворилась. Ушла навсегда. И мне никогда её не отыскать.

* * *

Домой я приезжаю в унылом бессилии, ощущая лишь глухую вакуумную пустоту, не в состоянии думать ни о чём. Сейчас бы упасть на кровать и не просыпаться ближайшую сотню лет.

Но стоит открыть дверь, как с порога в нос ударяет густая вонь ладана, пропитавшая стены, и ввинчивается в уши гулкий певческий бас:

– Спаси нас, Боже, от всякого зла, дьявольского наваждения, чародейства и злых людей. Как воск тает от огня, так и растают все злые ухищрения рода человеческого. Во имя Святой Животворящей Троицы, Отца и Сына и Святого Духа, да спасены будем.

В прихожей, держа зажжённую свечу, перекрещивая пламенем стены, голосит бородатый поп. Тамара Георгиевна, на его фоне кажущаяся ещё меньше и худее, чем обычно, стоит позади и вполголоса как в трансе повторяет каждое слово. Глаза её благоговейно зажмурены, губы искривлены в восторженной полуулыбке.

Мне не хочется ничего, лишь тишины и покоя. А их голоса мучительно дёргают за нервы, отзываются пульсирующей болью в висках.

– Господи, – протягиваю с изнеможением, сбрасывая обувь, – вас ещё не хватало.

И они оборачиваются, прерывая сеанс изгнания нечистой силы из цветастых обоев.

– Это он? – утробным басом осведомляется батюшка, оглядывая меня с головы до ног.

– Он, – обрадованно подтверждает Тамара Георгиевна. И на всякий случай с опаской делает шаг назад, чтобы спрятаться за широкую поповскую спину.

А тот вплотную подходит ко мне, поднося свечу к лицу, от которой перед глазами вспыхивают жёлтые круги. Я негодующе отмахиваюсь, отступая. Но поп неумолим: он движется за мной ходячей горой и взмахивает огромным животворящим крестом, отчего на мгновение кажется, что сейчас мне размозжат голову. Я в ужасе дёргаюсь, подаваясь в сторону.

– Целуй, – неумолимо приказывает он, поднося крест к моим губам. В нос ударяет дымный запах ладана, от которого слезятся глаза.

Отшатываясь, я принимаюсь вопить:

– Да вы что, обалдели?! Не буду я ничего целовать!

Но, кажется, именно этой реакции они и ожидали. Старуха перекрещивается и принимается с придыханием шептать:

– Не убоишися от страха нощнаго, от сряща и беса полуденнаго…

И поп со знанием дела кивает, взмахивая зажжённой свечой. Её пламя испуганно вздрагивает.

– Яко тает воск от лица огня, – нараспев возвещает он, присоединяясь к молитве, – тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.

Меня охватывает острое чувство сюрреализма происходящего. Я непонимающе смаргиваю и по очереди оглядываю обоих.

– Вы совсем рехнулись, что ли? Какие, на хрен, бесы?

– А ты, отродье диавольское, – взвизгивает Тамара Георгиевна, трясущимся пальцем указывая на меня, – не сквернословь пред ликом Божиим! – Тут же она с горячностью воздевает руки к потолку, умоляя люстру: – Избави раба твоего Ивана, великий Архангеле Михаиле, от всяких прелестей диавольских…

– Совсем уже крыша поехала! – хватаюсь я за голову. Единственный мой оплот надежды – чуть менее сумасшедший поп, его-то я и пытаюсь вразумить: – Да вы что, не видите? Посмотрите на неё! Она же больная! По ней психушка плачет! – Я указываю на бормочущую старуху, раскачивающуюся в экстатическом благоговении.

Но голос разума остаётся неуслышанным.

Тогда я влетаю к себе в комнату, захлопываю дверь и придвигаю к ней старый громоздкий телевизор, чтобы незадачливые экзорцисты не вломились следом и ненароком не привязали меня к кровати. И, хлопнув себя по лбу, принимаюсь истерично хохотать.

Да как же я раньше-то не догадался? Это же было очевидно!

Опускаясь в кресло, тянусь к телефону. Пока набираю номер, краем глаза смотрю, как чёрная фигура, расплывающаяся за стеклом, старательно перекрещивает дверь и обливает её святой водой.

– Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго, и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата.

– Острое психиатрическое отделение, – вторит ему усталый женский голос из трубки.

– Понимаете, – вкрадчиво начинаю я, косясь на дверь, – у меня соседка пытается квартиру спалить. Бесов изгоняет.

– Наблюдались раньше? – дежурно опрашивает диспетчерша. – На учёте стоите? Госпитализации были?

– Я? Нет… – растерянно говорю, но тут же, одёрнув себя, взвиваюсь: – Да откуда ж я знаю?! Нет… Наверно, нет… Слушайте, она мне сейчас дверь подожжёт! – напоминаю с искренним беспокойством. И принимаюсь тараторить: – Она вообще сначала на меня с ножом кидалась. Я пришёл домой, ботинки снять не успел, а она с ножом! Беса какого-то увидела. А потом свечки достала… Я в комнате сижу, но здесь даже замка нет. Боюсь, что сейчас… – С этими словами я выразительно замолкаю. От души упрашивая: – Вы можете побыстрее приехать?

Под молитвенные песнопения, раздающиеся из-за двери, я диктую адрес.

Бригада заявляется через полчаса, когда отчитка достигает кульминации. Два приземистых санитара вваливаются в пропитанную ладаном чадную квартиру и обнаруживают экзальтированно бьющуюся лбом об пол старуху и голосящего попа. Коротко переглянувшись, они выбирают первую, хватают её под мышки и тащат, как тряпичную куклу, в подъезд. Длинная сорочка задирается, с худой варикозной ноги слетает тапка. Я поспешно сую им документы, найденные в ящике комода: потрёпанный паспорт и полис.

– Слава тебе, Иисусе! – не унимается Тамара Георгиевна, ничуть не сопротивляясь. Глаза её восторженно блестят, лицо принимает свято-умилённое выражение. – На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою! – ещё громче вопит она, пока санитары спускают её по лестнице. Визгливое эхо отдаётся в тишине полусонного подъезда, перекатываясь по ступеням. – На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия! Будете ненавидими всеми имене моего ради! – с упоением гонимого праведника, идущего на смерть, объявляет она. – Претерпевый же до конца, той спасен будет!

А бородатый поп, следуя за ними, как ни в чём не бывало осеняет всю троицу крестным знамением и размахивает кадилом. Оставляя меня в звенящем молчании опустевшей квартиры.

Я, кашляя от дымного запаха ладана, неподвижно висящего в воздухе, распахиваю форточку, наблюдая, как санитары запихивают послушно обмякшую Тамару Георгиевну в машину скорой помощи. И не чувствую ни раскаяния, ни жалости – ничего, кроме навалившейся, сбивающей с ног усталости.

* * *

Изнеможение не отступает даже после десятичасового сна. Жмурясь от солнечного света, расплывающегося по асфальту и прыгающего по листве, я иду мимо незнакомых домов, не разбирая дороги. Отшатываясь к краю тротуара, лишь когда позади раздаётся визгливая трель велосипедных звонков.

Не люблю гулять без цели: бессмысленное скитание по улицам не приносит ни радости, ни вдохновения, и всё время кажется, что я зря трачу время. Но сейчас нужно подышать свежим воздухом, окончательно проснуться, набраться сил.

А сидеть в гнетущей тишине квартиры оказалось слишком тяжело. Нет, не из-за чувства вины. Старухе давно пора лечиться. Пусть отлежится, попьёт таблетки, поговорит по душам с соседками по палате – хуже точно не будет. К тому же она сама перешла границы допустимого.

Я послушно останавливаюсь на «зебре» перед мигающим зелёным сигналом светофора. Отворачиваюсь, прижимая ладонь козырьком ко лбу, чтобы свет не бил в лицо.

И замечаю в окне придорожного кафе насмешливые алые губы, блестящие в солнечных лучах.

Не веря в реальность увиденного, влетаю в зал и замираю у столика. Алиса сидит и неторопливо пьёт кофе, оставляя на белой пене кроваво-красные следы помады, – так, словно никуда и не исчезала. Глаза её скрыты за темнотой солнцезащитных очков, в которых отражается яркий блик окна.

Я с недоверием смотрю, как вычерчиваются позвонки на белой шее, обласканной сенью поднятых, собранных на затылке локонов. Может быть, мираж снова рассеется и мне придётся окончательно смириться с её несуществованием? Но Алиса поднимает голову, замечая меня, и невозмутимо говорит:

– Привет.

V

. Иерофант

– Где ты была? – спрашиваю уже в её машине, отрываясь от пряной мягкости губ, чувствуя сладковатый вкус помады, смешанный с терпкостью кофе. И снова подаюсь вперёд, оглаживая остроту выпирающих лопаток, зарываясь носом в сень щекочущих кожу волос. Слабый, едва уловимый запах табачного дыма ласкает меня горечью – вовсе не горькой. Боясь отпустить, потерять Алису в очередной раз, обхватываю тонкие прохладные запястья, притягивая её к себе.

– А ты скучал? – иронически отзывается она, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. В непроницаемом мраке её глаз вспыхивает уже знакомый инфернальный огонь. Я смотрю на него, плавлюсь в его лучах, не в силах отвести взгляда.

– Очень. – Нащупывая ручку сиденья, откидываю спинку назад. Опускаю Алису на себя, ловлю ртом обжигающее дыхание, опаляющее губы. И упоённое, восторженное, ни с чем не сравнимое наслаждение сладостным маревом заволакивает сознание. Кровью приливает к вискам, когтистой рукой стискивает горло. Я тянусь к подолу чёрного платья, оттягиваю тонкую полоску подвязки, касаюсь бесстыдной наготы бёдер.

Но Алиса снова отдаляется, оглядывает удушливую тесноту салона и со строптивым недовольством протягивает:

– Я не хочу здесь.

Она соскальзывает с моих колен и распахивает дверь. Оставляя меня глупо полулежать на сиденье.

Я выскакиваю следом. Но она не торопится уходить: стоит и смотрит вдаль, на набережную, сквозь снова надетые тёмные очки, в которых отражаются проезжающие мимо машины и блеск солнца.

– Как думаешь, – говорит Алиса, не оборачиваясь, будто обращаясь не ко мне, – они уже трахнулись?

Я подхожу ближе, пытаясь понять, о ком идёт речь.

– Кто?

– Ну, эти трое. – Она кивает на женщину в подвенечном платье и мужчину в костюме, позирующих фотографу с большим объективом.

– Трое? – изумляюсь я. – С чего ты взяла?

Алые губы растягиваются в сардонической улыбке.

– Да видно же. Она несчастна с ним. – Длинный острый ноготь очерчивает фигуру жениха, словно пытаясь отделить его от общего фона. – И давно влюблена в фотографа. Но он женат. У него кольцо на пальце, – поясняет Алиса. – Впрочем, мне кажется, это не так уж страшно.

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть участников сцены. Фотограф что-то говорит невесте, отчего та приосанивается, но тут же смущённо опускает голову.

– Она, как все женщины, любит ушами, – продолжают обличать насмешливые губы. – Или у него просто большой член, – с задумчивостью предполагают они.

– А жених? – оборачиваюсь я, заинтригованный рассказом.

– Мне-то откуда знать, что у него в штанах? – ухмыляется Алиса. Помолчав, убеждённо кивает, позволяя ветру тронуть её волосы. – Но он богат. Может быть, она согласилась выйти за него из-за денег.

– И забыть фотографа?

– Ни в коем случае. Они будут иногда встречаться и дурить мужа. Однажды он вернётся раньше обычного и застанет их в собственной постели. И ему понравится увиденное. – Алиса, проведя мокрым языком по губам, развязным шёпотом добавляет: – Они разрешат ему присоединиться. Хотя, может быть, это уже произошло.

– Боже, – ужасаюсь я, наблюдая за тем, как женщина брезгливо отдёргивает руку, освобождаясь от объятий новоиспечённого мужа, и делает шаг к фотографу. – Зачем тогда было жениться?

Алиса не сразу удостаивает меня ответом. Вместо этого тянется к сумке и вынимает оттуда блестящий в солнечных лучах портсигар.

– Люди обожают ритуалы, – снисходит до пояснения она. – Жизнь становится понятной и предсказуемой. Появляется иллюзия контроля. А на самом деле, – и достаёт сигарету, касаясь фильтра кончиком языка, обхватывает её губами, – если ты вырядишься как клоун и произнесёшь парочку клятв, это не спасёт твою любимую собаку от смерти. Здесь то же самое. – Она снова указывает на молодожёнов и облизывает пламенем зажигалки сигаретный кончик. В воздух поднимается тонкая струйка едкого белёсого дыма. – Но чем нелепее ритуал, тем лучше.

– А из меня, – говорю, вспомнив о неудачном сеансе экзорцизма, – вчера бесов изгоняли.

– И как, успешно? – иронично поблёскивают стёкла тёмных очков.

– Не очень. Раз ты всё ещё здесь.

Она смеётся и, как соблазнённая Ева, протягивает мне дьявольский подарок – сигарету с алым отпечатком помады на фильтре. Я, не возражая, принимаю, наполняя лёгкие удушливо горьким дымом, чувствуя, как никотин задуряет голову. И думаю, что, может, идея бросить курить была не такой уж удачной.

– А что скажешь про ожерелье? – спрашиваю, снова кивая на невесту. – Кто его подарил? – Возвращая сигарету обратно в выжидающе приоткрытые алчные губы.

– Откуда я знаю? – нехотя отзываются те. – Мне отсюда ничего не видно.

Я непонимающе замираю, напоминая:

– Но ты же только что выложила всю их подноготную.

– Неплохо получилось, правда? – Алиса одаривает меня самодовольной улыбкой. Передёрнув плечами, потеряв интерес к троице на набережной, она бросает: – Ладно, пошли.

Мы огибаем парк, полный детей, сворачиваем на проспект и замираем перед надземным переходом, сверкающим стеклянными панелями, приглашающе распластавшим многочисленные ступени, уходящие ввысь. Алиса, не дожидаясь меня, делает шаг вперёд, и тень, которая спускается с купольной крыши, вычерчивает несколько тёмных полос на её голени, облизывает колено и скользит к краю подола.

– Уверена? – кричу вдогонку, не решаясь последовать за ней. Терпеть не могу эти переходы: пока поднимешься, успеешь десять раз вспотеть – с лёгкими курильщика в особенности. Гораздо проще и быстрее обойти оживлённую автостраду. Или в крайнем случае перебежать. – Ты же на каблуках! – добавляю голосом разума.

Она на мгновение замирает и, наклонившись вперёд, расстёгивает чёрный ремешок, плотно обнимающий щиколотку. Туфля отрывается пяткой от ступени, замирает на мыске и непринуждённо соскальзывает с ноги, обнажая стопу, обтянутую плотной чернотой чулка. Кубарем скатывается по металлическому пандусу и падает на асфальт, едва не задевая мои кроссовки. Вторая повторяет тот же путь.

– Как видишь, нет, – заявляют локоны, разметавшиеся по плечам. Алиса, не оборачиваясь, с вальяжностью покачивая бёдрами, поднимается выше, пачкая чулки бетонной пылью. Я трепетно поднимаю туфли, ещё хранящие тепло ступней, и, сжимая их лакированные бока, взбираюсь следом.

Перешагнув последнюю ступень, она останавливается на длинной змееобразной площадке, изрезанной полосами света. Внизу, под нами, с шумом проносятся автомобили, сквозь стеклянные стены виднеются ярко-голубое небо, набережная и дома. Но вместо того чтобы двинуться дальше, Алиса неожиданно стискивает мою руку, обдавая кожу холодом пальцев. С непреклонностью вжимает меня спиной в нагретую солнцем панель – так, будто хочет проломить стекло и столкнуть вниз.

– Здесь? – бормочу, недоумённо оглядываясь по сторонам. Не находя в себе сил пошевелиться. Не желая противиться жгучему мороку алых губ. Пальцы мои разжимаются, и туфли падают на бетонный пол.

– А что? – смеётся она, оглаживая острым ногтем мою шею, пересчитывая кольцами позвонки. Из солнечного сплетения поднимается тяжёлая зыбь смятения, смешанного с восторженным трепетом. А вместе с ними – нестерпимо сладкая боль напряжения. – Не нравится? – искусительно вопрошает всезнающая темнота очков.

Я сдёргиваю их, открывая опаляющую бездну возбуждённо блестящих глаз, от взгляда в которые у меня кругом идёт голова. Острое, уже забытое наслаждение вскипает в крови, выкручивает жилы, пульсирует в висках. Не отступая, обрушиваясь жаркой волной похоти.

Я высвобождаюсь и рывком вдавливаю Алису лопатками в запотевшее стекло – туда, где только что стоял сам. Она сгибает ногу, разрешая солнечному свету облобызать белизну колена, и проводит им по моему паху. С поддразнивающей медлительностью очерчивает колом торчащий член, будто интересуясь: сможешь?

Найдёшь в себе решимость забыть о рокочущей внизу автостраде, о людях, которые в любую минуту могут взобраться по лестнице и всё увидеть? А может быть, они уже смотрят: и водители, и пешеходы? Стекло ведь прозрачное. Нас нельзя не заметить.

Не испугаешься? Согласишься?

Как далеко ты готов зайти?

Я в упоённом самозабвении сжимаю её колено, оглаживая манящую теплоту разгорячённой кожи. Сминаю подол бесстыдно короткого чёрного платья, сквозь ткань протискиваясь пальцами в тесноту бёдер.

Ты ведь этого хочешь?

Она нетерпеливо смотрит мне прямо в глаза. И, не говоря ни слова, интересуется:

Хочешь больше, чем я?

Заставляя меня нащупать собачку молнии на джинсах, расстегнуть ширинку. Задрать юбку – и наконец вставить. Почувствовать, как сознание застилает пелена исступлённого восторга. Как по телу проходит бешеная экстатическая дрожь.

Теперь она никуда не ускользнёт. Не оставит меня томиться в одиночестве, не обречёт метаться по городу в надежде отыскать следы её присутствия.

Она здесь, скользит руками по стеклу. Царапает его чёрными ногтями, оставляя на поверхности смазанные отпечатки мокрых пальцев. Я толкаюсь в неё, пылко горячую, вызывающе свободную, и с жадным, разнузданным блаженством понимаю, что сегодня она принадлежит только мне.

* * *

И сегодня.

В это почти невозможно поверить, но я вжимаю Алису в холодную керамогранитную стену вестибюля метро. Провожу ладонями по расслабленным ногам, ощущая жар распалённой кожи под тканью чулок. С вороватой поспешностью припадаю губами к коленям – едва уловимый аромат духов смешивается с креозоловым запахом стальных рельсов и деревянных шпал.

– Уважаемые пассажиры! – объявляет голос информатора, вихрем вырывающийся из раскрытых дверей прибывшего электропоезда. – Будьте внимательны: следите за сохранностью своих вещей и документов, не оставляйте их без присмотра…

Я, не дослушав, инстинктивно дёргаюсь, отрываясь от вожделенной теплоты коленей. И оборачиваюсь, глядя, как на платформу высыпает разношёрстная толпа, спешащая к эскалатору. Но никто даже не смотрит в конец вестибюля – туда, где притаились мы. За нами наблюдает только Атлант с настенной мозаики, который держит на плечах небесный свод. Причём взгляд такой замученный, отрешённый, что мне становится не по себе.

– Не могу, – наконец не выдерживаю, отстраняясь, опускаясь на блестящую лестничную ступень. – Нет, ну правда! – В попытке вымолить прощение я указываю пальцем на Атланта. – Он какой-то стрёмный. Не могу.

– Посмотрела бы я на твоё лицо, если бы тебе отрезали член, – задумчиво отзывается Алиса.

Я с недоумением поднимаю голову, бормоча конфузливое:

– Что? – Как будто сейчас она взмахнёт немилосердной рукой с остро заточенными ногтями и оскопит меня. Эта нелепая мысль вызывает почти панический ужас.

– Он же кастрат. Ты что, не знаешь? – Чёрные глаза округляются, в них мелькает изумление, смешанное с разочарованием.

Ну вот. Опять она посчитала меня необразованным болваном. Зачем я только рот раскрыл?

– Ну… – признаюсь, чувствуя себя последним идиотом, – я как-то не очень разбираюсь…

– Да нет, не вообще, – алые губы кривятся в извиняющей улыбке, – а только этот. – И снисходительно поясняют: – Сначала у него был член. На мозаике. Но потом наши блюстители нравственности решили, что это страшный разврат, – раскатывает Алиса на языке свистящую «ш». – Дети же смотрят.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Компания Meta, которой принадлежит Instagram, объявлена в России нежелательной организацией.

2

Adblock – популярное приложение для скрытия баннерной рекламы в браузерах.