Тиамат

К этому времени на город опускается темнота. Стыдливо скрывая увечность однообразных серых панелек, замазывая выщерблины на асфальте, как умелый гримёр. Зажигая отвлекающие внимание фонари и мерцающие вывески магазинов и кафе. Будто говоря: посмотрите, у нас на самом деле красиво. Если не приглядываться, даже можно жить. И не испытывать острого желания вздёрнуться на ближайшем столбе.

Я поворачиваю ключ в замке, который поддаётся с неожиданной мягкостью, и отпираю дверь. С порога меня встречает утробно завывающая мгла, не унимающаяся, даже когда я щёлкаю выключателем. У стены на полу в прихожей сидит Тамара Георгиевна и, раскачиваясь из стороны в сторону, скулит, как раненый зверь. Платок её съехал на подрагивающую сморщенную шею, седые клочковатые волосы растрепались, выставив на всеобщее обозрение унизительные проплешины, блестящие в жёлтом свете ламп.

Завидев меня, старуха принимается голосить ещё громче, ещё пронзительнее. Но этот надрывный безысходный вой не вызывает во мне ничего, кроме поднимающегося откуда-то изнутри, из глубин подсознания, мстительного наслаждения. Я стою напротив неё и неотрывно смотрю в искажённое страдальческими муками лицо.

А потом, не говоря ни слова, ухожу к себе, не потрудившись захлопнуть дверь. Опускаюсь на скрипучую кровать и в безмятежном упоении закрываю налившиеся усталостью глаза.

Тамара Георгиевна душераздирающе стонет всю ночь, а я впервые сплю как младенец под звуки заунывной колыбельной, ласкающие душу. И просыпаюсь удивительно отдохнувшим, бодрым и лёгким, будто один из снующих за окном воробьёв, счастливое чириканье которых отчётливо отдаётся в испуганной утомлённой тишине квартиры. Не нарушаемой даже неугомонным бормотанием радио «Радонеж».

– Доброе утро, Тамара Георгиевна, – говорю с улыбкой, когда захожу на кухню.

Старуха уже успела успокоиться и теперь сидит за столом, положив руки на клеёнчатую скатерть, наблюдая невидящим, мутным взглядом за тем, как я открываю холодильник и вынимаю оттуда контейнер с бутербродами на работу. Чёрт, даже жаль уезжать. Раньше я всегда спешил выйти пораньше: лучше провести лишние полчаса в пробках или в пустом офисе, чем в одной квартире с полоумной бабкой. А теперь мне почему-то хочется с ней позавтракать. В милом, почти семейном уюте, в блаженной тишине.

Но увы, времени в обрез.

* * *

Я выруливаю из переулка, следуя за едва плетущимся широкозадым «Ниссаном», и на проспекте втискиваюсь в толкотню затора, который растянулся до самого моста. Со слоновьей медлительностью туда взбираются две фуры, заставляя всех остальных изнывать в напряжённой тесноте. Зажатый в крайнем левом ряду, ползущий под натиском напирающего сзади «Фольксвагена», я чувствую, как невозмутимое спокойствие снова уступает место свербящему раздражению. И мне отчаянно хочется содрать кожу и расчесать мясо до костей, лишь бы избавиться от мучительного зуда.

Который не стихает, даже когда я влетаю в офис, промаявшись в пробке добрых сорок пять минут. Столкнувшись лицом к лицу с багровым от злости Королёвым, собирающимся открыть рот и разразиться гневной тирадой, перехватываю инициативу, первым обрушивая возмущение:

– А что я сделаю, если вся Типанова стоит? На вертолёте полечу? Чтобы ты меня статистикой не трахал?

Не дожидаясь ответа, я делаю шаг в кабинет, захлопывая дверь прямо перед носом у опешившего Королёва. Оставляя его в молчании пустого коридора.

Коллеги, сидящие за мониторами, недоумённо оборачиваются. Но в следующую секунду дверь распахивается, и стены сотрясает визгливый вопль:

– Ты как со мной разговариваешь?!

Оборачиваясь, похрустывая пальцами, я взвиваюсь в ответ, не отказывая себе в мелочном удовольствии поскандалить:

– Да потому что ты уже задрал, как мамка, у двери караулить! Лишь бы зачморить кого-нибудь! Чё, ни дня прожить без этого не можешь?

– Если за вами не следить, вы ж ни хера делать не будете! – ярится ничуть не смущённый Королёв, округляя налитые кровью, как у разъярённого быка, глаза. – Почему я должен за каждым бегать и мордой в часы тыкать?! Мне что, больше всех надо?

– А если ты будешь орать, у меня пробки рассосутся быстрее, что ли? – надрываюсь я, упиваясь острой злобой. – Это форс-мажор!

– Да мне насрать! Вообще до пизды, пробки у тебя или похороны троюродной бабки! Выходи раньше! Чтоб ровно в девять часов сидеть тут на жопе! Иначе…

– Иначе что? – перебиваю, смотря ему прямо в лицо. – Что ты мне сделаешь? Оштрафуешь? – Я хмыкаю и в исступлении вынимаю из заднего кармана смятую сторублёвую купюру, которую не глядя бросаю в сторону Королёва. Как опавший осенний лист, она кружит в воздухе, медленно опускаясь на пол.

Королёв на мгновение замирает, обводя взглядом притихший кабинет. А потом, торопливым движением ослабив узел на галстуке, вытирает взмокшую шею, вкрадчиво предупреждая:

– Ты щас доиграешься.

– Уволишь? – Я выплёвываю нервный смешок. Тут же с самоуверенной невозмутимостью осознавая, что ничего, в общем-то, он мне не сделает. Эта вшивая контора не может позволить себе лишиться третьего по счёту оператора. Потому что иначе наступит апокалипсис. Сначала нужно найти нового идиота, а лучше двух. Заманить их обещаниями премий и процентов от продаж. Потратить пару недель на обучение, объяснить, чем товары с пометкой «А» отличаются от товаров с пометкой «С» и как надо трактовать статьи Гражданского кодекса обманутым клиентам. И не факт, что бедолаги, узнав, чем фирма занимается на самом деле, не сбегут в спасительный закат, сверкая пятками. А работать нужно уже сейчас. – Ну, давай! – резко подавшись назад, вскакиваю с кресла. – Открыть тебе заявки? Показать? – Я с деланой любезностью снова бросаюсь к монитору, прокручивая колёсиком мыши страницу, заполненную непринятыми обращениями. – Кто всё это будет разбирать?! Девочки? – киваю на Алёну и Юлю, которые со смятением наблюдают за трагикомичной сценой. – А может, ты? – интересуюсь, поднимая голову, глядя, как Королёв, сжав кулаки, трясётся от гнева. – Или, так уж и быть, это сделаю я?

Он, широко раздувая ноздри, смотрит попеременно то на меня, то на экран. Что-то напряжённо прикидывает в уме, будто разрываясь между желаниями выкинуть меня пинком под зад и нагрузить работой, как вьючного мула. Наконец, он бросает угрожающее, но ничего не означающее:

– Ты первый в очереди на вылет.

Дверь с грохотом захлопывается. В кабинете повисает напряжённо звенящее ошеломлённое молчание. Три пары глаз смотрят на меня в упор, и в них отражается смятение, сменяющееся нерешительным одобрением.

– Ну ты даёшь, – едва слышно протягивает Алёна, первой нарушая тишину. И с неожиданным участием осведомляется: – У тебя всё хорошо?

На какой ответ она рассчитывает? Неужели, натянув маску вежливости, хочет показать, что ей не наплевать? Чёрт подери, мы даже никогда не разговаривали! Всё наше общение сводилось к «привет – пока». А теперь она решила залезть мне в душу? Я смотрю в невыразительные рыбьи глаза, затянутые мутной пеленой, и не нахожу в них ни беспокойства, ни удивления – ничего. Может, она на чём-то сидит? Очень даже похоже.

– Лучше не бывает, – говорю, подходя к столику, на котором расставлены упаковки с чаем, сахар, печенье и конфеты – конторская щедрость. Впрочем, не безусловная: стоимость всего этого благолепия вычитается из нашей же зарплаты. Я щёлкаю кнопкой, наполняя кабинет громким сопением чайника. Открываю банку с растворимым кофе, насыпаю гранулы в кружку.

Коллеги, позабыв обо мне, снова окунаются в омут непринятых заявок, набирают номера, с елейной вежливостью оформляют заказы, обещая скидки и напоминая об акционных промокодах. Я же беру кружку с дымящимся кофе и неторопливо опускаюсь в кресло. Потягиваясь, забрасываю на стол сперва одну ногу, упираясь подошвой в угол монитора, затем другую, чувствуя ни с чем не сравнимое ехидное удовлетворение. И, свернув окошко с рабочей программой, открываю новостную ленту. Читаю заявления Минфина, смотрю рейтинг самых популярных сериалов от «Нетфликса», прокручиваю месячный график изменений курса доллара и евро к рублю, мысленно подсчитывая, на сколько процентов уменьшилась моя и без того никчёмная зарплата.

Упоённое безделье я растягиваю часа на два, краем глаза замечая, как на меня недоумённо косится Юля, объясняющая клиенту условия отправки товара:

– Нет, послушайте. Мы не работаем с курьерскими службами. Вам надо будет самому прийти на почту и выкупить посылку.

Я передёргиваю плечами, отпивая давно остывший крепкий чёрный кофе, на поверхности которого отражается прямоугольный блик окна, и с наслаждением широко зеваю. Боже, какая скука!

– А вместо умных весов вам придёт книга «Хочешь похудеть – не жри», – добавляю, не понижая голоса. – Мишаня не даст соврать. Он её самый большой фанат.

Бледнеющий заикающийся Тарасов тем временем горячо извиняется за очередную ошибку на складе. Судя по всему, разъярённый клиент на другом конце провода кроет его матом, угрожая, как Рэйдер-ВТК, вырезать всю семью. Трагедия вселенского масштаба, не иначе. Пора бы уже привыкнуть – за два года-то.

– Внизу сайта есть форма обратной связи, – говорит Мишаня, утирая ладонью лоб. – Напишите туда. И техподдержка с вами свяжется.

– Не-а, – тут же отзываюсь, доставая из ящика стола блокнот, – делать мне, что ли, больше нечего?

Я с громким треском вырываю лист и складываю его пополам. Загибаю верхние края, сворачиваю их к центру, попутно слушая, как флегматичная Алёна, рисуя в тетради, скучливо угрожает какому-то идиоту чёрными списками всея сети.

Смастерив бумажный самолётик, я запускаю его прямо в её доверчиво оголённый стриженый затылок. Принимаясь театрально визжать, подражая Королёву, как попугай:

– Подъём, принцесса!

Она испуганно дёргается, потирая шею, и недоумённо оборачивается.

А я сбрасываю ноги со стола, во всеуслышание заявляя:

– Что-то мне сегодня лень работать.

И, поднимая с пола барсетку, как ни в чём не бывало иду к двери, провожаемый недоумёнными взглядами ошарашенных коллег. Без тени стыда прохожу мимо кабинета Королёва, спускаюсь во двор, чтобы завести свою колымагу и оставить позади убогую контору, заваленную десятками заявок на фиктивные товары, покинуть опостылевший мир любезного вранья. С трепетным предвкушением я направляюсь к дому Алисы.

* * *

Снова он встречает меня молчаливой глухотой запертой двери. Я умоляюще провожу по ней пальцами, касаюсь непреклонного холода металлической ручки, заглядываю в насмешливую темноту замочной скважины. Жду до тех пор, пока на небе за окном не вспыхивает кровавый закат. Лишь тогда в замешательстве мне приходится отступить.

Где она? Почему исчезла, оставив меня томиться в невыносимом ожидании? Куда поехала на этот раз? Задержалась у кого-то из случайных любовников, не снисходя до воспоминаний обо мне? Или, наоборот, размыкает алые губы, отпивая вино, и с обличающим смехом рассказывает о безропотном дураке?

Меня снова обуревают злость и негодование, заставляющие обиженно стиснуть кулаки и спуститься обратно на полупустую парковку. Забраться в пыльную духоту салона, с досадой хлопнуть помятой дверью.

Ну и пусть. В конце концов, жизнь не вертится вокруг неё. Найду чем заняться. Устрою себе выход в свет. И мне будет хорошо – даже без Алисы.

Я вылетаю на проспект, проносясь мимо прижатой к обочине белой «Хонды», уткнувшейся носом в бампер чёрного «Субару», оставляя позади стоящего около них гаишника, который наверняка заметил, что я выжимаю гораздо больше положенных в городе шестидесяти. Но сегодня мне плевать. Я сворачиваю в переулок, чтобы остановиться у первой попавшейся мерцающей вывески, зазывно обещающей веселье.

В оживлённой тесноте, которая ослепляет ярко-синими и зелёными неоновыми огнями, клубится приторно-сладкий кальянный дым. Протолкнувшись к барной стойке, к единственному незанятому стулу, я не раздумывая заказываю шот джина.

А стоит в один глоток осушить стопку, как меня разбирает удивление: можжевельниковая терпкость приятно разливается на языке.

– Повторите, – говорю.

Я мешаю джин с тоником, с сиропом личи, базиликом и огурцом. С вермутом, грейпфрутовым соком, персиковым ликёром. И в конце концов можжевельник насквозь пропитывает воздух, ударяет в голову. Окутывает пьянящей лёгкостью, но терзающая меня острая хмарь не отступает, а лишь распаляется ещё сильнее. Зудит, ноет, грозится выплеснуться через край.

– Мне «Белую леди», – вновь прошу бармена, который трясёт шейкер, похожий на блестящий космический фаллос. И киваю на девушку, сидящую с краю: – А ей…

Наклоняясь, едва не ложась грудью на стойку, спрашиваю:

– Чего хотите? – Пытаясь перекричать музыку, бьющую по ушам однообразным незатейливым ритмом. Отдающуюся в горле, заставляющую кровь прилить к вискам.

– Оргазм, – с кокетливой улыбкой отзывается девушка, размыкая губы, которые в отблеске неонового света кажутся ярко-алыми. Меня охватывает жгучий до боли в паху жар. Я смотрю на её чёрные локоны, рассыпанные по плечам. Скольжу взглядом по спине, обтянутой темнотой вишнёвого платья. И с пьяной самоуверенностью бросаю:

– Да хоть сейчас.

Она смеётся и указывает на меню. В списке коктейлей действительно значится некий «Оргазм» – пышное розовое облако из «Бейлиза», водки и кофейного ликёра, смешанных со взбитыми сливками и клубнично-банановым сиропом…

…сладость которого явственно ощущается на податливо мягких губах, когда я вжимаю незнакомку, чьё имя даже не потрудился узнать, в кафельную стену туалета. Вкус мокрого, нетерпеливого, остро пахнущего спиртом языка впитывается в меня вместе с горечью пряного табачного парфюма.

По телу моему проходит дрожь. Возбуждение стискивает горло, перехватывает дыхание, отзывается судорогой в пальцах. Я на мгновение отстраняюсь и заглядываю во взбудораженно блестящие карие глаза. Приглушённый свет ламп вычерчивает мелкие морщинки на её лбу. Она оказалась старше, чем я ожидал.

Хотя сойдёт. Если не смотреть на лицо.

Я разворачиваю её спиной, поспешно задираю подол. Она умоляюще взвизгивает, выгибаясь. Голос у неё пронзительно высокий, слегка истеричный. Не такой, как надо.

– Заткнись, – говорю и одной рукой расстёгиваю ширинку, другой сжимая горячо взмокшую шею, чувствуя, как под пальцами просительно пульсирует жилка. Вынимаю член, рывком вставляю, вбивая девушку в холодную плиточную стену. Наматываю на руку разметавшиеся чёрные волосы, утыкаясь в солёный от пота затылок.

Такой же солёный, как бесстыдно разведённые бёдра Алисы. Они неотступно стоят перед глазами, пока я вдавливаю её фальшивую копию в стену барного туалета. За незапертой дверью раздаётся мужской смех. И я хочу только одного: чтобы сейчас она распахнулась и нас увидели. Чтобы здесь появились зрители.

Преданно молчаливые, как наблюдатели, сидящие по ту сторону экрана. Мечтающие продать душу дьяволу, лишь бы получить дозволения прикоснуться к нему. Тронуть губами разгорячённый лобок, провести языком.

Я дёргано кончаю, зарываясь мокрыми пальцами в растрёпанные волосы. С влажным хлюпаньем выскальзываю – и в бессилии опускаюсь на пол, чтобы перевести дыхание. В воздухе висит тяжёлый смрадный запах секса и дешёвого жидкого мыла, капающего из дозатора на белизну раковины. Когда наваждение отступает, я поднимаюсь и открываю кран, подставляя руки под ледяную струю.

– Меня давно никто так не трахал, – признаётся фальшивая Алиса, оправляя платье.

Господи Иисусе, только не надо со мной знакомиться! Это всего лишь секс. Случайный, ни к чему не обязывающий пьяный перепихон.

– Как тебя зовут? – не умея угадывать, спрашивает она.

Я молча неспешно умываюсь, искоса глядя на её выжидающе распахнутые глаза в глубине усеянного брызгами зеркала. И, стряхивая с пальцев ледяные капли, не оборачиваясь, с усмешкой отвечаю:

– Это неважно.

* * *

Всю ночь я барахтаюсь в сутолоке беспокойных снов, наполняющих сознание вязкой кашей разрозненных образов. А когда просыпаюсь, не могу вспомнить ни одного из них. Глаза саднит от ослепительно-белого света, который пробивается сквозь неплотно прикрытые веки. Я болезненно зажмуриваюсь и принимаюсь шарить рукой в поисках телефона. Но нащупываю только руль и коробку передач.

Оказывается, я задремал в машине. Сел и не заметил, как уснул.

Состояние такое, будто у меня был долгий подъём на Эверест, а потом я в один миг скатился кубарем вниз. Налитая тяжестью голова мучительно раскалывается, в горле першит, пересохший, мерзко горький язык приклеился к нёбу. Дышать нечем.

Я изнурённо мычу, на ощупь отыскивая ручку дверцы, а заодно проклиная себя. Боже, зачем было столько пить?!

И медленно, через силу, ставя на асфальт сперва одну ногу, затем другую, выбираюсь из пропахшего перегаром салона на улицу, на отрезвляюще свежий воздух. Не сразу раскрываю налитые болью глаза, пытаясь привыкнуть к досаждающему свету.

А когда наконец осматриваюсь, обнаруживаю себя раболепно стоящим перед домом Алисы. Странно. Когда я успел сюда приехать? Вроде выходил из бара, садился в машину… а чтобы заводил – не помню.

Но смятение тут же сменяется остро томительным упованием. Она должна была вернуться: прошло уже несколько дней. И даже если сейчас Алиса прикажет мне уйти, раздосадованная моим нежданным визитом, я буду счастлив. Потому что смогу её увидеть – пусть и на мгновение. Вернуть в душу упоённо иссушающую сладость.

Позабыв о похмелье, я взлетаю на четвёртый этаж. Где наталкиваюсь на бесчувственный холод запертой двери.

Она не возвращалась.

Я понимаю это, раз за разом вжимая кнопку звонка, и меня обуревает безысходный ужас.

Она исчезла навсегда. И больше не вернётся.

Уже садясь обратно в машину, почти смирившись с беспросветным отчаянием, я озаряюсь внезапной догадкой. А вдруг Алиса всё-таки приходила? На короткий миг переступала порог, втягивала за собой терпкую темноту, прежде чем в очередной раз ускользнуть. Надо было сидеть и ждать, а не шататься по барам. Идиот!

Зачем я вообще туда поехал? Решил, что, если развлекусь, станет легче? Но я же на самом деле не думал напиваться. И не хотел секса. Нужно было лишь подавить в себе зуд неудовольствия. Стряхнуть липнущее раздражение.

Чтобы на его место пришла тягостная опустошающая тоска.

Я кладу голову на руль и закрываю глаза, пытаясь избавиться от назойливых образов. Но тут же выпрямляюсь, поворачивая ключ зажигания. Разбуженный мотор принимается ворчливо тарахтеть.

Может, я всё-таки смогу её отыскать. Даже если для этого придётся спуститься в ад.

* * *

В аду безлюдно и тихо, свежевымытые, ещё блестящие от влаги столики пусты, только в дальнем углу сидит какой-то прыщавый студент с ноутбуком. Я обхожу дремлющий зал, поднимаюсь по лестнице и с высоты второго этажа оглядываю безжизненный, померкший танцпол. Инфернальное пламя погасло, и на клуб опустилась скучливая темнота. Делать нечего: приходится идти обратно к стойке. Теперь всё кажется незнакомым. Может, я приехал не туда?

Но нет, это оно, то самое место. Алиса сидела здесь, забросив ногу на ногу, и пила «Лонг-Айленд», с голодным любопытством рассматривая моё лицо. И я пошёл за ней. Зная, что обратного пути не будет. Сам остановился у края бездны и, не задумываясь ни на миг, сделал шаг вперёд.

Именно отсюда всё и началось.

Я опускаюсь на стул, проводя ладонями по поверхности стойки, вглядываясь в чёрную глянцевую темноту, отыскивая на ней следы ледяных пальцев. Но она дочиста, до блеска отмыта лимонным мылом, резкий химический запах которого неприятно щекочет нос.

Веснушчатая грудастая барменша, замечая меня, оборачивается и дежурно поясняет:

– У нас идёт акция на дневные коктейли. Берёте любой – второй получаете в подарок. До трёх часов.

Что-то слышится родное в долгих песнях ямщика. Я усмехаюсь уголком рта, вспоминая, как говорил почти то же самое собственным клиентам, убеждая их купить заведомо ненужный, бесполезный, несуществующий товар.

Интересно, как там Королёв? Уже носится с пеной у рта по коридору, пытаясь до меня дозвониться? Пускай делает что хочет. Мне всё равно.

– Нет, – качаю головой, – не надо. Я просто кое-кого ищу.

Алиса могла быть здесь. Провести тут ночь – одна или с кем-то ещё. Сесть за эту самую стойку и заказать коктейль. Тронуть влажным языком кончик трубочки, жадно обхватить губами, оставляя на ней похотливо алый отпечаток помады.

Её должен был запомнить хоть кто-нибудь.

– Ой, нет, извините. – Барменша, сама того не подозревая, вдребезги разбивает мои надежды. – Я только сегодня с больничного вышла. Меня недели две не было. А вообще, – добавляет она, протирая стакан, – тут всегда столько народу… Всех и не упомнишь.

И последняя фраза отзывается в моей голове слегка насмешливым голосом Алисы.

Я вздрагиваю, поднимаясь. Тянусь к выходу, оставляя позади ряды пустых столиков и непомнящую темноту. Сажусь в машину и трогаюсь с места, почти не глядя на дорогу, не обращая внимания на сигналы светофоров, знаки и разметку полос.

В лунатической отрешённости я следую по запутанному маршруту, который диктовали немилостивые багровые губы. Не по памяти – по сверхъестественному наитию – плутаю в хитросплетениях переулков, пробираясь сквозь тесноту заторов. Саркастично снисходительный голос до сих пор отдаётся в ушах так отчётливо, что я оборачиваюсь: надо убедиться, что Алиса в самом деле не сидит рядом, забросив ноги на приборную панель, распоряжаясь:

– Прямо.

– Направо.

– До поворота.

Я послушно останавливаюсь у бизнес-центра, сверкающего стеклянным фасадом. По нему, как по гладкому льду, скользят солнечные лучи, спускаясь от самого верха к монотонно крутящимся дверям. Которые с податливостью впускают меня в широкий прохладный холл.

Оказавшись внутри, я невольно зажмуриваюсь: на блестящей кремовой плитке пола, на вытянутой вдоль стены футуристической стойке ресепшен отражается белёсый свет ламп. Наотмашь бьющий по глазам, отчего в голове снова вспыхивает мерцающая искрами похмельная боль.

На быстром бесшумном лифте я поднимаюсь сперва на третий этаж, затем на пятый. В длинных коридорах, пестрящих рядами офисных дверей, по очереди распахиваю каждую из них. Вырывается вихрь голосов, телефонных трелей, перестук каблуков, жужжание принтеров, шум кондиционеров. Мелькают галстуки, накрахмаленные рубашки и чёрные юбки, прилично скрывающие колени.

– Алиса? – глупо вопрошаю я, отыскивая взглядом вожделенные смоляные локоны. И, найдя, в предвкушении бросаюсь навстречу. С нетерпением хватаюсь за локоть, обтянутый шёлковой белизной рубашки.

Женщина истошно вскрикивает и оборачивается. Я в ужасе отшатываюсь.

Это не она.

Не помня себя, я влетаю в следующий офис, скользя по плиточному полу, едва не врезаясь в деловито пьющих кофе мужчин в костюмах. Врываюсь в монохромную обыденность, лелея надежду найти в ней яркость напомаженных губ, презрительную насмешливость чёрных глаз. Бросаясь за каждыми каблуками, следуя за каждой юбкой, умоляя их:

– Алиса!

– Охрана! Охрана! – надрывно отзывается растревоженная рутина. Верещит заполошно звенящими телефонами, в испуге захлопывает двери. Оттаскивает меня к лестнице со словами: – Ты кто такой?! А ну, пошёл отсюда!

Меня толкают в спину, и я, спотыкаясь, едва не лечу кубарем по скользким, только что вымытым ступеням. Не к ногам Алисы, не к серебристой «Тойоте-Королле», а в пустоту вышибающей дух безнадёжности.

– Кто его вообще пустил? – спрашивает фальцет сверху. – Куда вы смотрите? Почему к нам психи с улицы ходят?!

Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Но жилистый пучеглазый охранник тут же злобно ощеривается, повторяя:

– Так, пошёл отсюда! – И с деланой любезностью осведомляется: – Или тебя довести?

Выбора не остаётся: приходится уходить. Спускаться обратно в холл, выбираться наружу, на разгорячённый воздух, и отпирать дверь машины, в отчаянии опускаясь на раскалённое, как адская сковорода, сиденье.

Здесь Алисы нет. И никогда не было. Но куда ещё она могла пойти? Что ей нужно?