Тиамат

– Иди сюда, – тут же подзывает меня откровенно обнажённая спина, которую заискивающе облизывают кончики смоляных локонов. – Застегни, – приказывают они.

И я послушно тянусь к маленькой собачке замка. Несмело прижимаясь к теплоте выпирающих лопаток, оглаживая их дрожащими пальцами, с боязливой трепетностью касаюсь позвонков. Смыкаю зубцы молнии, скрывая обжигающую наготу алой как кровь теснотой вызывающе короткого платья.

Алиса делает шаг вперёд, утягивая меня за собой в душную тесноту кабинки, и задёргивает портьеру. Вжимает спиной в зеркало, скользит ногтями к краю юбки, с насладительной медленностью приподнимая её, отчего в штанах просительно дёргается член.

– Т-ты что? – голосом разума умоляю я, бросая взгляд на виднеющийся сквозь небольшую щель арочный проём, ведущий в зал. Меня облепляет липкий пот стыда.

– Я хочу, чтобы ты поправил мне подвязку, – невозмутимо объявляет она, забрасывая ногу на пуф, упираясь острым каблуком. – А ты о чём подумал? – уличающе глумятся багряные губы.

Мне ничего не остаётся, кроме как пристегнуть тесьму к кружевному краю чулка и торопливо попятиться из кабинки, с конфузливостью прилюдно обнажившейся девственницы прижимая руки к паху.

Консультантка возвращается с тремя платьями, протягивает их в нетерпеливо открывшуюся щель портьеры.

– Побольше не было, – извиняется она, – но я вам похожие модели принесла.

Из кабинки высовывается рука с длинными чёрными ногтями, ощупывая тёмно-жёлтый подол. И тут же разражается гневом:

– Какой ужасный цвет! Уберите.

Девушка, не поведя бровью, молча уносит платья, а возвращается с пятью новыми.

– Я же просила сорок шестой, – снова раздаётся возмущённый голос. – Вы мне ещё меньше, чем в прошлый раз, принесли. Вы что, не видите?

– Извините, – с едва слышным напряжением бросает консультантка, поспешно убегая обратно в зал. – Лиз, у нас ещё сорок шестые из новой коллекции есть? – на ходу спрашивает коллегу. И та охотно отзывается:

– Сейчас поищу.

А Алиса, выходя из кабинки в длинном чёрном платье до пят, крутится перед большим зеркалом, придирчиво оглядывая себя со всех сторон. В конце концов взвиваясь пуще прежнего:

– Почему так безобразно сидит? – Её глаза скрежещут гневными искрами. – Это что за крой?

И обе девушки, вжимаясь в стену, наперебой спешат умаслить:

– Нет-нет! Вам очень идёт!

– Господи, вы что, не видите? – Алиса разрезает ногтями воздух, с отвращением поднимая край платья. – У вас подол не подстрочен! – И в изнеможении опускается на пуф, вытягивая ноги. – А мне ещё хвалили ваш бренд и магазин. Да если б я знала, что тут такая ерунда…

Две консультантки, к которым в какой-то момент присоединяется третья, в исступлении мечутся по залу, наугад хватая с вешалок платья, несут их, как жертвенные подношения, в примерочную в надежде хоть чем-нибудь угодить рассвирепевшей богине. Но ненужные, с неприязнью отброшенные платья заполняют сначала одну кабинку, потом другую и третью. Повисают на моих руках, бесформенными тряпками сминаются на глянцевом плиточном полу. И от духоты, от звенящего в воздухе напряжения, от разноцветных пятен, мелькающих перед глазами, у меня идёт кругом голова.

Алиса же не унимается ни на миг:

– Вы можете хоть одну нормальную вещь принести? Нор-маль-ную! – с неумолимостью чеканит она. Её раздосадованный голос обрушивается на консультанток костедробильным молотом. – А не дешёвую подделку Louis Vuitton! – Она едва не запускает в них очередным не понравившимся узорчатым платьем. – Это ещё что? – брезгливо отвергает кружевные рукава. – Уберите! Я даже видеть это не хочу! И почему пышных юбок нет?

– У нынешнего дизайнера, – блеет одна из консультанток, попавшая под горячую руку, – такое ви́дение.

Уголки багряных губ яростно подрагивают, готовясь обрушить новый поток негодования. И девушка взмаливается:

– Хо… хотите, я в весенней коллекции посмотрю?

Ответом ей служит нетерпеливый взмах тонкой руки.

– Ань, – вбегает ещё одна взмыленная консультантка, – там люди пришли. Сумку берут.

– Ну, так помоги, – отзывается та, утирая лоб. – Мне ещё девушке кое-что найти надо. – Бедолага едва сдерживается, чтобы не разразиться истерикой.

– Да они уже покупают! – тараторит вторая. – А на кассе никого. Иди, я принесу, что там надо было.

Их провожает насмешливый взгляд непроницаемо чёрных глаз.

Алиса достаёт из-под вороха тряпок самое первое, короткое красное платье, о котором все успели забыть. И, нащупав бирку, ловко перерезает её маникюрными ножницами, а затем движением столь быстрым, что я не успеваю его распознать, снимает магнит. После чего переодевается – уже без моей помощи, – запахивается в белый пиджак и с ледяным равнодушием самоуверенно выходит из примерочной.

Невзначай бросая:

– Расплатись.

Оставляя в моих руках бирку с демократичной ценой в девяноста девять тысяч.

Она, ни на секунду не ускоряя шага, умудряется с невозмутимой вальяжностью пройти мимо трёх консультанток, суетящихся возле новых клиентов, миновать врата неусыпного металлоискателя – совершенно бесшумно. Так, что никто и не замечает её ухода.

А у меня в ужасе подгибаются ноги. Я кое-как вползаю в пустую кабинку и задёргиваю штору. Опускаюсь на гору платьев, лежащих на пуфе, вжимаясь спиной в зеркало. Сминаю в кулаке бирку с ценником, оставляя на ней следы пота.

Нет, скорее всего, все прекрасно видели, что Алиса ушла. Не слепые же они, в конце концов. А значит, деньги потребуют именно с меня. Ведь она недвусмысленно продемонстрировала мужчину, который готов ради неё открыть кошелёк и вынуть оттуда без малого сто тысяч. Вот только незадача: у меня нет такой суммы. И мы оба это знаем.

Но Алисе плевать. Она получила желаемое, а как я разберусь с последствиями, её уже не заботит.

– Вот пара вариантов из весенней коллекции, – раздаётся щебетание неслышно подошедшей консультантки, отчего я едва не подскакиваю. – Здесь одно с высокой посадкой, зато цвет очень интересный.

Значит, она думает, что Алиса ещё здесь.

– Да-да, – бормочу, стараясь казаться невозмутимым. Насколько это вообще возможно в моём положении. – Положите на пуф.

– А зелёное забирать?

– За… – на мгновение голос мой предательски вздрагивает, – забирайте.

Я мечтаю только об одном: чтобы она поскорее ушла. Оставила меня, забыла о моём существовании. Позволила слиться со стенами, обратиться в собственного зеркального двойника, провалиться сквозь пол. Но девушка продолжает стоять на месте, словно вмонтированная в плитку. Осведомляясь:

– Может, ещё что-то подобрать? – В её словах слышится обличающая издёвка.

И я жду, что сейчас она распахнёт портьеру и обо всём догадается.

– Н-нет, – говорю, – пока не надо.

Тогда тень её наконец-то исчезает.

Я облегчённо вздыхаю, вытирая взмокшее лицо подолом одного из дорогущих платьев. Отмечая мелькнувшую на задворках сознания тень постыдного удовлетворения. Но какая, в сущности, разница? Алиса только что с моей помощью обнесла бутик на сто тысяч. Вряд ли я нанесу ему больший ущерб.

Господи, если отсиживаться здесь и дальше, они всё поймут. И тогда мне точно конец. Остаётся только бежать – прямо сейчас.

Я опасливо выглядываю в коридор и делаю нерешительный шаг в зал, по-прежнему сжимая в руке отрезанную бирку, чувствуя, как липко дрожат пальцы. Если сейчас хоть одна из консультанток поднимет тревогу, придётся иметь дело с охраной. А заодно и с полицией, которая уже не станет церемониться.

На негнущихся ногах я прохожу мимо кассы, глядя на вожделенный выход, сверкающий белизной металлоискателя, от которого меня отделяют ряды вешалок и манекены в ярких брючных костюмах и летних сарафанах. Нужно сделать только пару шагов. Совсем небольших. Осторожных, чтобы никто ничего не заподозрил.

Я на мгновение замираю в дверях, когда вдогонку мне летит любезный голос консультантки, опаляющий затылок:

– А что, ничего не подошло вашей девушке?

В стылом ужасе, приковавшем меня к полу, я медленно оборачиваюсь.

– Н-нет, не подошло, – говорю, с трудом шевеля языком. И добавляю едва слышно умоляющее: – Ну… мы ещё зайдём.

После чего, миновав металлоискатель, со всех ног несусь к эскалатору, перепрыгиваю через движущиеся ступени, проскальзываю по глянцевому полу, едва не сбивая парочку подростков со стаканами газировки. И стремглав вылетаю на парковку.

Где нет уже ни Алисы, ни её машины.

* * *

Она встречает меня строптивой расслабленностью заброшенных на стол ног. Губительным блеском лакированных каблуков. Беззастенчивостью короткого красного платья – того самого, ради которого мне пришлось пережить невыносимо тягостные минуты стыда.

Я подаюсь вперёд, и она, не оборачиваясь, жестом приказывает остановиться. Молча наполняет широкобёдрый бокал вином, отчего в воздухе повисает кисловатый запах. По узким стеклянным краям скользит игривый свет, падает в темноту вина, всплеском взлетает к багровым губам.

– И это… того стоило? – наконец осмеливаюсь заговорить, по-прежнему стоя поодаль, не решаясь сократить разделяющее нас расстояние, растянувшееся на сотни невидимых километров. Алиса кажется бесконечно далёкой и недосягаемой, как уплывающий к горизонту мираж. – А если бы меня поймали? Ты хоть понимаешь, что было бы?

Она не отвечает, крутя ножку бокала, беззащитно тонкую, готовую в любой миг переломиться пополам под натиском пальцев. Но по бесстыдно дрожащим уголкам губ я понимаю: Алисе понравилось устроенное ею же зрелище.

И с сомнением делаю шаг, оказываясь у неё за спиной.

– За что хоть такие деньги? – вздохнув, бросаю, не особо рассчитывая на ответ. – В смысле… Нет, тебе, конечно, очень идёт, – спешу оправдаться, поняв, насколько двусмысленно прозвучала фраза. – Но я думал, платья за сто тысяч выглядят как-то… – Я замолкаю, пытаясь подобрать подходящее слово.

– Шикарнее? – смеются смоляные локоны, угадывая мою мысль.

Я опускаюсь на ковёр, зарываюсь пальцами в мягкий ворс. Не поднимая взгляда, лишь краем глаза замечая, как сверкают блики на её туфлях.

– В таких бутиках покупают не вещи, – продолжает Алиса, делая глоток, запрокидывая голову. На белой шее ярко вычерчиваются позвонки. – А статус. Чтобы показать другим: смотрите, я могу себе это позволить. У меня есть чувство стиля и деньги. А значит, и власть.

– Я думал, ты против того, чтобы пускать пыль в глаза.

Она резко разворачивается в кресле, сбрасывая ноги со стола. Придавливает острым каблуком ковёр в паре сантиметров от моих пальцев. Так, что я опасливо отдёргиваю руку.

– Думаешь, мне это нужно?

Вместо ответа отрицательно мотаю головой, спеша откреститься от высказанной глупости. И заодно избежать обжигающего взгляда немигающих чёрных глаз.

Я умоляюще касаюсь безжалостного каблука. Ощупываю выступ платформы, пачкая лакированную поверхность отпечатками пальцев, смазывая отражающиеся в черноте блики. Заискивающе дотрагиваюсь губами до вздёрнутого носка. Провожу языком, оставляя мокрый след.

Она, не говоря ни слова, милостиво позволяет мне стянуть туфлю, обнажить тесно сжатые пальцы, скрытые под плотной тенью чулка. Но когда я подобострастно обхватываю тёплую ступню, Алиса подаётся назад, отталкивается другой ногой от пола и с глумливой медлительностью отдаляется вместе с креслом. Оставляя меня глупо стоять на коленях перед пустотой.

Я ползу следом, протягивая руку к мнимо беззащитной лодыжке, высвобожденной из тесноты туфли.

– Нет, – с жестокостью отрезает она, из-за чего я на мгновение обескураженно замираю.

Чтобы тут же с робкой надеждой потянуться к подолу алого платья, скрывающему белизну бёдер. Сжать его в кулаке, засунуть в рот, стиснуть зубами, смять языком, обсосать, как леденец, шероховатую ткань, которая ещё хранит тепло её тела.

И дёрнуться от боли, опалившей шею.

– Я сказала «нет», – неумолимо твердят остро заточенные ногти, впившиеся в мою кожу. – Пусти, – добавляют они.

Я лишь упрямо качаю головой, ещё крепче смыкая зубы, продолжая, как капризная собака, жевать шифоновый подол. Чувствуя, как он намокает от слюны, податливо размягчается во рту.

В горле Алисы дрожит снисходительный смех. Она снова отъезжает назад, будто решив раззадорить меня – заставить ухватиться за платье обеими руками. В голодной непреклонности сжать губами мокрую ткань, потянуть на себя.

И, наконец, с громким треском разорвать поперёк. Обнажить долгожданную теплоту бедра. После этого я валюсь спиной на ковёр, по-прежнему стискивая в зубах алый лоскут с торчащими нитями.

На мгновение в чёрных глазах мелькает замешательство. Я испуганно вжимаюсь в пол, готовясь к мучительной казни. Но багровые губы неожиданно растягиваются в удовлетворённой улыбке, и тишину оглушает пронзительный смех. По моему подбородку стекает вязкая капля слюны, а Алиса, довольная сценой, исступлённо хохочет, не в силах остановиться.

– Ладно, – говорит она, насмеявшись вдоволь. – Приходи завтра к трём часам.

IV

. Император

В назначенное время меня встречает лишь наглухо запертая дверь. Алиса не появляется ни к трём часам, ни к пяти.

Я долго брожу кругами по двору, снова поднимаюсь на четвёртый этаж и, измаявшись у молчаливой двери, спускаюсь обратно, подставляя лицо колючей мороси. Понимая, что Алиса сегодня уже не придёт. Что она в очередной раз забыла об уговоре или попросту не посчитала нужным предупредить о своём исчезновении. Действительно, кто я такой, чтобы передо мной оправдываться? И эта ставшая привычной мысль неожиданно вызывает во мне не угодливое смирение, как прежде, а желчную досаду.

Томительная надежда обращается в вязкое муторное разочарование. Я снимаю «двенашку» с ручника и медленно трогаюсь с места. С тягостной обречённостью выруливаю на проспект и ползу к эстакаде, нехотя оставляя респектабельный район позади. Мне пора обратно в серое уныние неотличимых друг от друга хрущёвок с облезлыми неостеклёнными балконами, запылившимися окнами, вандальски изуродованными плитами, клеймёнными рекламой солей и спайсов.

Я останавливаюсь у пятиэтажки Тамары Георгиевны и, заглушив болезненно стучащий двигатель, ещё долго сижу в машине, барабаня пальцами по рулю. Мысленно готовясь к очередному концерту в местном филиале Кащенко, стены которого всегда окроплены святой водой. И наконец выхожу, раздражённо хлопая дверцей, так что эхо вспугивает сидящих на дубе голубей и ещё долго отдаётся в голове.

Железная дверь, визгливо пища, со скрипом отворяется, и я окунаюсь в душную подъездную вонь. Плетусь наверх, проходя один этаж, затем второй, отпихиваю ногой пивную бутылку с плавающими бычками, поставленную прямо на ступень. Остановившись у обитой убогим дерматином двери, пытаюсь провернуть ключ в замке – тот, по традиции, никак не хочет отпираться. Я налегаю на ручку, дёргаю её на себя, но створка упорно не поддаётся. Да сколько можно?! Сто раз ведь говорил: поменяйте замок. Даже деньги давал. И куда она их дела, спрашивается? Да ясно куда: в церковь отнесла. Ведь надо накупить свечек, икон, заплатить за крещение, отпевание, венчание, причастие – покормить нищих и обездоленных попов, у которых от голода животы пухнут так, что рясы по швам трещат. Всё лучше, чем обустраивать собственный дом.

С силой я проворачиваю ключ и в злобном бессилии ударяю коленом по обивке, заставляя упрямую дверь наконец открыться и впустить меня в тесноту старушечьей квартиры. В глубине которой слышится бессвязное бормотание, заглушаемое экзальтированными воплями телеведущего.

Я, не разуваясь, отпихнув сваленную у порога обувь, прохожу к себе в комнату и в изнеможении плюхаюсь на кровать. Лишь тогда краем глаза замечаю, что футболки не висят на спинке стула, а небрежно свалены на кресло. Из-под них выглядывает чёрный уголок ноутбука, который я перед уходом ставил на стол.

Прекрасно. Она снова рылась в моих вещах. Я напряжённо сжимаю кулаки, едва сдерживая неожиданно вспыхнувшее острое желание пойти и впервые закатить скандал.

Тамара Георгиевна, шаркая тапками, выходит в коридор. Возле зеркала над тумбочкой любовно повязывает голову прилично невзрачным платком, заправляя торчащие седые волосы. Оборачивается, замечает меня и всплёскивает руками.

– Ой, Ванечка. С праздником, – с блаженной радостью говорит она.

– С каким? – хмуро отзываюсь я, не вставая с кровати.

Старуха, будто только и ждавшая этого момента, принимается горячечно тараторить, неся заблудшему грешнику благую весть:

– Да как же! Троица сегодня. Единосущная и нераздельная. День сошествия Святаго Духа, – нараспев твердит она, приосаниваясь, и её мутные старческие глаза озаряются трепетным восторгом благодати. – Обязательно надо в храм сходить! – с причмокиванием добавляет Тамара Георгиевна, смотря прямо на меня. – На литургию. Нельзя не пойти, Илюшенька.

Я мысленно усмехаюсь. Как будто ей нужен серьёзный повод, чтобы отправиться в церковь! Тамара Георгиевна с педантичной дотошностью не пропускает ни одной службы. На календаре в прихожей, висящем на вбитом в стену огромном гвозде – наверное, именно такими Иисуса и приколачивали к кресту, – отмечены абсолютно все мыслимые и немыслимые церковные праздники, начиная от Рождества, заканчивая положением трусов Пресвятой Богородицы во Влахерне. Кажется, что, если старуха не придёт в храм хоть раз, променяет блаженный запах ладана и завывания батюшки на уют домашнего кресла и бурчание телевизора, тотчас разверзнутся небеса. И оттуда, гневно потрясая пальцем, самолично сойдёт апостол Пётр. Нестерпимо громким божественным басом зачитает нарушенные заповеди, ударит презренную грешницу по лбу Библией и часословом. После чего пинком под зад отправит прямиком в адский котёл. Нет, уважительной причиной для пропуска службы может быть только сама смерть. И то на этот счёт меня одолевают смутные сомнения.

– Да-да, – бросаю, поднимаясь, – обязательно. Вот прямо сейчас и пойду.

Я делаю шаг в коридор, с нескрываемым злобным восторгом хватаю лежащие на тумбочке старухины ключи. И выхожу в подъезд, запирая дверь прежде, чем Тамара Георгиевна успевает осознать происходящее.

После чего спускаюсь на улицу, сажусь в машину, завожу двигатель. Проезжаю один квартал, затем другой. Позади остаются овощные ларьки, трамвайный парк и недавно открывшаяся станция метро. Но направляюсь я, разумеется, не в церковь. А обратно в презрительно равнодушный двор, открывающий пучины блаженного ада, – к дому Алисы. В надежде вырваться из сжавшей меня в тиски серости небытия, убогости несуществования.

Но в её окнах по-прежнему зияет пустота. А тяжёлая резная дверь остаётся всё так же безразлична к моим мольбам. В отчаянии я плетусь обратно к лестнице – не могу пользоваться здешним лифтом: его насмешливые зеркала издевательски множат отражения моей юродивости и с хохотом бросают их прямо в лицо.

Я уже ставлю ногу на ступень, когда слышу звук поворачивающегося в замке ключа. По коридору идёт импозантный мужчина лет сорока в пиджаке и шляпе-котелке, уткнувшийся в широкий экран смартфона.

– Извините, – говорю, перехватывая его у лифта, – вы не видели девушку из этой квартиры? – киваю на дверь Алисы.

– Девушку? – недоумённо моргает тот, с недоверием оглядывая меня с головы до ног.

– Ну да. Брюнетку примерно вашего роста, – глупо объясняю я. – На каблуках.

– Отсюда? – Он, нехотя оторвавшись от экрана, косится на дверь и пожимает плечами. – Не знаю такую.

– Да как же…

– Послушайте, – с досадой перебивают меня, – я живу тут уже лет десять. И, если честно, вообще не помню, чтобы эту квартиру кто-то покупал или снимал. – Мужчина нетерпеливо вжимает кнопку вызова лифта и наконец исчезает в зеркальной пасти, мягко смыкающей стальные зубы. Оставляя меня растерянно мяться в неприветливой тишине.

Я спускаюсь по лестнице, пока не замираю перед блестящим металлическим пандусом. Да нет, бред какой-то. Наверняка бдительный сосед просто посчитал меня подозрительным и сделал всё возможное, чтобы я поскорее убрался восвояси. Мало ли нас таких – сомнительного вида идиотов – заявляется по сто раз на дню и трётся около одной из дверей.

На парковке я высматриваю серебристую «Тойоту-Короллу». Вот только на её привычном месте гордо высится чужой «Паджеро», с холодной надменностью глядящий темнотой тонированных стёкол. А машины Алисы будто никогда и не было.

В недоумении оборачиваясь, замечаю молодую женщину в длинном летнем плаще, катящую коляску. И с надеждой подбегаю к ней, выспрашивая, не видела ли она темноту чулок, не может ли подтвердить реальность чёрных локонов и беспощадно алых губ.

– Ой, нет, молодой человек… – с сожалением отзывается она, кривя растрескавшиеся губы в сострадательной улыбке. – Не видела.

Я в изумлении отшатываюсь. Несколько раз совершаю странный ритуал вызова дьявола – умоляя все силы мира, чтобы он существовал: обхожу дом против часовой стрелки, дёргаю намертво захлопнутую железную подъездную дверь, поднимаю взгляд к окнам. Кажется, что плотные занавески, которые всегда были кремовыми, сделались матово-серыми.

Меня охватывает тягучий панический ужас.

Господи, не может быть! Я что, в самом деле рехнулся и всё это время гонялся за призраком? За собственной иллюзией?

Нет-нет-нет, я явственно ощущал манящую теплоту её бёдер, горькую влажность разгорячённого джином языка. Запускал пальцы в густые волосы, касался ледяных пальцев. Чувствовал боль от бритвенно-острых ногтей, впивающихся в кожу.

Может, Алиса в очередной раз решила посмеяться надо мной и подговорила соседей вместе с прохожими? Они все разыгрывают театральную постановку, чтобы окончательно запутать меня, сбить с толку, свести с ума. А почему нет? Ей ведь нужны развлечения. Кипучий азарт, вспыхивающий алчным блеском в глазах. Пробуждающий интерес к жизни.

В последнем приступе отчаяния я бросаюсь к бомжу с клочковатой бородой, который вынимает из урны пустые бутылки и складывает их в замызганный пластиковый пакет.

– Ну, не знаю, – скучливо отзывается он, выслушав меня. Глядя осоловелыми подслеповатыми глазами из-под густых косматых бровей, помедлив, протягивает: – Надо подумать.

Я понимающе вынимаю из барсетки сторублёвую купюру, которая тут же исчезает в сжатых грязных пальцах с обгрызенными ногтями.

– Видел я тут одну тёлочку, – пожевав губами, начинает бомж, выливая из очередной бутылки остатки пива. Затем, стряхивая капли, бережно кладёт её в пакет к остальным. – Сиськи – во! – И с горячностью сжимает обеими руками невидимые шары, обозначая размеры вожделенного бюста. – Красотка! Ну чисто вылитая Мадонна, базарю! Только молодая. Такой и засадить не грех… – мечтательно вздыхает он.

– Да нет, – с нетерпением обрываю я, – не блондинка.

– А-а-а… Не, брат, – протягивает бомж, громыхая бутылками. – Тогда не помню. Я как-то, знаешь, – он неопределённо взмахивает рукой, выставляя напоказ дырку в растянутой кофте, из которой торчат спутавшиеся подмышечные волосы, – больше по светленьким. А эти все – суки и стервы. Все как одна, базарю! Вот была у меня жена… – с вдохновением начинает он, и я раздосадованно отмахиваюсь, прерывая ненужный, неинтересный рассказ.

Как будто мне есть дело до его жены! Да чёрт бы побрал их всех! Это бесполезно. Только время зря трачу.

С зудящим, ещё больше распалившимся раздражением я возвращаюсь на парковку, дёргаю дверную ручку «двенашки» и бухаюсь на сиденье, поворачивая ключ зажигания. Слушая вялое гудение насоса, сменяющееся тягостным щелчком в стартере.

– Да заводись уже! – ударяю по рулю, выжимая педаль газа. Господи, до чего убогая колымага! Каким местом я думал, когда её брал?! Правильно говорят: не можешь позволить себе нормальную машину – ходи пешком. Катайся на метро – будет даже быстрее. А главное, дешевле. Во сколько сейчас обойдётся ремонт – и подумать страшно. Не проще ли разбить это корыто с болтами ко всем чертям и сдать на металлолом? Всё равно на большее оно не годится.

Двигатель, словно услышав эти мысли, принимается испуганно тарахтеть. И я выруливаю из двора, чтобы вернуться домой прежним маршрутом.