Вечер

– Да? А вдруг?

– Тогда, видимо, тебе придется достать чековую книжку и заплатить за них.

Рэймонд отвернулся.

– Знаешь что, – проговорил он. – Ты с годами немного тупеешь, ты не заметил?

– Что ж, нужно ведь нам развлекаться? Виктории с нами больше нет.

– Но нам не нужен лишний скот!

– Ты это уже говорил.

– Я повторяю, чтобы ты услышал.

– Я тебя слышу. Но я настаиваю, что нам нужна радость в жизни.

– Это я знаю. Насчет этого я не спорю.

Наконец аукционист добрался до годовалых волов блэкболди, которых привезли Макфероны. Волы вышли на площадку, пригнув головы, кружили, пытаясь вернуться в загон и спрятаться.

Работник закричал:

– Парни, вот скот прямо с пастбища! Сделает все, что вам нужно. Хорошие, активные волы. Им всего год, парни. Они отличные!

– Девяносто долларов!

Аукционист начал говорить нараспев:

– Что ж, отлично. Вам они понравятся. Пятнадцать волов, средний вес восемьсот восемь фунтов. Отлично откормлены, парни. Приступим. Итак, есть предложение девяносто долларов, девяносто и четвертак, полтинник, полтинник, семьдесят пять, девяносто один, еще четвертак, еще полтинник, ставка девяносто один пятьдесят, теперь девяносто один пятьдесят, теперь семьдесят пять.

Макфероны наблюдали, как пятнадцать волов кружат по площадке, испуганные и не понимающие этой суеты и шума, закатив глаза, один взревел в пыльный воздух, другой подхватил. Мужчины и женщины с мест на трибунах смотрели на площадку сквозь железные ограждения, а братья следили за ними сверху, глядели на собственный скот со странным чувством: ведь они привезли волов на продажу, но знали отлично, сколько усилий вложили в них, сколько трудностей преодолели за прошлый год, с кем из волов были проблемы, а о четырех или пяти волах помнили даже, от каких коров они родились. Но по лицам братьев понять этого было нельзя. Они выглядели бесстрастными, продавая своих пятнадцать волов, будто бы наблюдали событие не большей значимости, чем легкий порыв сухого ветра.

– Все предложили свою цену? – кричал аукционист. – Мы закончили? Девяносто один семьдесят пять, девяносто два? Девяносто два? Девяносто два?

Он стукнул молотком, держа его за ручку, ударил громко по деревяшке на столе и пропел в микрофон:

– Продано за девяносто один доллар семьдесят пять центов…

Взглянул на покупателя напротив в пятом ряду, толстяка в соломенной шляпе, берущего их на откорм, который дважды показал четыре пальца:

– Номеру сорок четыре!

Сидевшая рядом с аукционистом секретарь записала это в журнал, а работник прогнал волов с площадки и запустил следующий лот.

– Что ж, – сказал Гарольд, глядя прямо перед собой. – Сойдет.

– Нормально, – согласился Рэймонд, но выглядело это так, будто он тоже ни к кому не обращается и обсуждает новости даже не вчерашние, а недельной, а то и месячной давности.

Они остались на трибунах, досмотрели, как продают этот лот, потом следующий, потом поднялись и медленно спустились по ступенькам и вышли из зала. Работники в загонах и во дворе уладили формальности, и братья получили в кассе чек – за вычетом комиссии на продажу и осмотр, кормежки, ветеринара, страховки и пошлины в мясной совет. Кассирша передала чек Рэймонду и поздравила их обоих. Рэймонд быстро взглянул на чек, сложил его пополам, сунул в кожаный бумажник и закрыл его, убрал во внутренний карман холщовой рабочей куртки. Затем сказал:

– Что ж, было неплохо, пожалуй. По крайней мере, мы не потеряли в деньгах.

– Не в этот раз, – согласился Гарольд.

Они пожали кассирше руку и отправились домой.

Дома на закате они навестили конюшню, коровьи пастбища и навес для коров, проверили, как там обстоят дела, – со скотом и лошадьми все было нормально, так что братья вернулись по гравийной дорожке к дому. Но восторг их поугас. Они выдохлись и устали. Подогрели на плите суп из банки, съели его за кухонным столом, а после поставили тарелки отмокать и перешли в гостиную читать газету. В десять вечера включили старый телевизор, чтобы узнать какие-нибудь новости в остальном мире, а потом поднялись по лестнице и улеглись, уставшие, в свои постели, каждый в своей комнате через коридор друг от друга – утешенные или нет, унылые или нет, каждый в своих затертых воспоминаниях и мыслях.

5

Спустившись по дощатым ступенькам, они вышли из передвижного дома под яркое солнце в разгар утра, свернули за угол на утоптанную землю, где стояла ржавая магазинная тележка, ожидавшая их терпеливо и верно в зарослях сухого костреца и щирицы. Они с грохотом покатили ее прочь от дома по Детройт-стрит в центр города, толкая перед собой: Лютер, пыхтя, толкал, а Бетти молча шла рядом. Они проходили вместе под деревьями, и переднее колесико тележки постоянно выскакивало, попадая в трещины на асфальте или наталкиваясь на камень любого размера. Так они миновали перекресток, перейдя дорогу перед машиной, остановившейся под знаком «Стоп», прошли еще квартал и снова перешли дорогу, и зашли в последний магазин на углу Второй и Мэйн-стрит.

Продуктовый располагался в длинном узком здании с кирпичной облицовкой, выходившем фасадом в переулок, внутри были деревянные полы из старых, потемневших мореных шпунтованных дубовых досок; в магазине приятно пахло, несмотря на пыль и полумрак в тесных узких проходах между полками с едой.

Лютер толкал тележку мимо коробок с яблоками и апельсинами, с кочанами капусты и листового салата у стенки, а жена шла за ним в своем просторном платье. В следующем отделе, после холодильника со свежим мясом, за высокими стеклянными дверцами лежала замороженная еда. Лютер остановился и начал передавать холодные коробки Бетти, которая складывала их в тележку, и они двигались вперед, а он все набирал и набирал. Замороженные спагетти, холодная пицца, коробки с буррито и мясными пирогами, вафлями, ягодными пирогами, шоколадными пирогами, лазаньей. Солсберийские котлеты с коричневой подливой. Макароны с сыром. Все замороженное, в ярких плотных картонных коробках.

Он толкал тележку дальше, и жена перешла с ним к следующему отделу, где они остановились, задумавшись над газировкой в банках. Лютер повернулся к Бетти:

– Хочешь сегодня че-то из этого? Или купим клубничную, как обычно?

– Не могу определиться.

– Может, немного этой, вишневой?

– Ты меня сбиваешь.

– Может, и ту и эту?

– Да, – согласилась она, – че бы не взять обе.

Он взял два ящика с газировкой с полки, наклонился, чтобы просунуть их в нижнее отделение тележки, – его широкие ягодицы показались над серыми трениками – и выпрямился, запыхавшись, с покрасневшим лицом, одергивая рубашку.

– Все хорошо, милый?

– Да. Просто они тяжелые, когда приходится с ними наклоняться.

– Смотри мне, не заработай сердечный приступ.

– Нет, мэм. Не здесь. И не сегодня.

Они продолжили толкать тележку. За углом возле бумажных салфеток и стирального порошка полная женщина перегородила проход, выбирая моющее средство для посуды.

– О, простите, – проговорила она, оглянулась и увидела, кто это.

Больше она ничего не сказала, разве что слегка подвинула с дороги тележку.

– Все хорошо, миссус, – успокоил ее Лютер. – Я проеду.

Он протолкнул тележку, и Бетти повернулась боком, чтобы протиснуться тоже. Женщина смотрела им вслед, пока они не скрылись за краем ряда, стояла, обмахиваясь рукой перед носом.

В следующем проходе они какое-то время выбирали хлопья. Мимо проходил один из работников, мальчик в зеленом фартуке, Лютер остановил его.

– Приятель, а че случилось с теми хлопьями с изюмом? Там было много изюма.

– А их тут нет?

– Мы все обыскали.

Мальчик поискал на полках, нижних и верхних.

– Возможно, остались на складе, – произнес он наконец.

– Мы тя подождем, – ответил Лютер. – Сходи.

Мальчик посмотрел на них, толкнул створчатую дверь в кладовую. Тут позади них оказалась та полная женщина с тележкой.

Лютер подвинул свою тележку в сторону.

– Он пошел поискать хлопья, – объявил он.

– Что? – спросила она. – Вы со мной разговариваете?

– Он пошел на склад за нашими хлопьями. Мы его ждем.

Она уставилась на него, обернулась посмотреть на Бетти, затем быстро прошла мимо.

– Их не осталось на полке! – крикнул ей Лютер вдогонку.

Мальчик вернулся и сообщил, что не смог найти хлопья, которые им хотелось.

– А ты везде хорошенько посмотрел? – уточнил Лютер.

– Да, я смотрел. Будь они у нас, мы бы поставили их на полку.

– Но их тут нет. Это мы уже знаем. Должны быть на складе.

– Нет. Я проверил. Видимо, все продали.

Лютер повернулся к Бетти.

– Говорит, у них ниче нет, дорогая. Говорит, закончились.

– Я слышала.

– Че будем делать?

– Я надеялась, мы купим домой коробку хлопьев.

– Знаю. Только он говорит, все проданы.

Мальчик наблюдал за их беседой, поворачивая голову туда-сюда.

– Вы можете купить коробку других хлопьев, – предложил он, – и коробку изюма и добавить в хлопья изюм. Будет почти то же самое.

– Положить изюм в коробку, – повторил за ним Лютер.

– Положить изюм в другие хлопья, – пояснил мальчик.

– Прямо тут?

– Нет. Когда придете домой. Когда купите их и принесете домой.

– Хм.

Лютер огляделся.

– Хочешь так, милая?

– Сам решай.

– Ну, хлопья перед вами, – сказал мальчик. – А изюм там, во втором ряду, в центре справа. Если хотите. По мне, так без разницы.

Он отвернулся и ушел в сторону кассы.

Они изучили коробки с хлопьями. Картонные коробки в старой ржавой тележке начали размораживаться, на теплом воздухе на них выступил конденсат.

– Не знаю, какая от этого польза, – заметил Лютер. – А ты?

– Я так не хочу.

– Нет, мэм.

– Будет не то же самое.

– Ни за что на свете, – согласился Лютер.

Они пошли дальше, взяли пластиковую бутыль молока, две коробки яиц в следующем ряду, подошли к пекарне, захватили три буханки дешевого белого хлеба и наконец вернулись к началу магазина и встали у кассы, ожидая своей очереди. Лютер вытянул журнал со стойки перед ними, принялся разглядывать полуголых девиц на глянцевых страницах.

– На кого это ты смотришь? – возмутилась Бетти. – Лучше прибереги этот взгляд для меня.

Она вытянула журнал из его рук и вернула на место.

– Я ведь твоя жена.

– Все равно они слишком худые, – заявил он. – Не хватает жирка, на мой вкус.

Он ущипнул Бетти за бедро.

– Это ты тоже лучше прекрати, – сказала она, но улыбнулась ему и отвернулась.

Очередь к кассе продвинулась, и они принялись выкладывать покупки на ленту, Лютер, покряхтывая, нагнулся и поднял ящики с газировкой.

Женщина за кассой работала быстро.

– Как вы, ребята, сегодня? – спросила она.

– Мы вполне ниче, – отозвался Лютер. – А вы?

– Все еще топчу землю, – ответила кассирша. – Ведь каждый день на земле – хороший день.

– Да, мэм. По-моему, вы правы.

– У нас все хорошо, – сказала Бетти, – только вот не смогли найти свои хлопья.

– А у нас нет?

– Нет, мэм, – подтвердил Лютер. – Закончились.

– Что ж. Мне жаль.

Когда покупки пробили, Бетти вынула продуктовые талоны из сумочки и передала их Лютеру, а тот протянул их кассирше. Позади них стоял мужчина с банкой фасоли, тушенки и пачкой сигарет в тележке и наблюдал за парой. Кассирша оторвала талоны, пробила их и засунула под кассу, достала сдачу в несколько центов. Мальчик в зеленом фартуке разложил покупки по пакетам и вернул в тележку.

– Всего доброго, – сказал Лютер, и они вытолкнули тележку через раздвижные двери на тротуар.

Мужчина позади них покачал головой.

– Вы только гляньте. Едят лучше, чем мы с вами, а ведь они на продуктовых талонах.

– Ох, да пускай, – откликнулась женщина. – Вам что за беда?

– Они едят котлеты, а я – фасоль. Мне неприятно.

– Но хотели бы вы оказаться на их месте?

– Этого я не говорил.

– А что вы говорили?

– Не это.

На улице Лютер и Бетти повернули с тележкой назад, в восточную часть Холта. Стало жарче, солнце поднялось выше в голубом небе. Они держались в тени деревьев и пару раз за квартал останавливались отдохнуть, а затем шли дальше, домой.

6

Когда он вышел на улицу на большой перемене, ребята на игровой площадке стояли кружком. Еще издали он увидел, что это его одноклассники – с несколькими детьми помладше они собрались за огороженным сеткой-рабицей забором на краю школы. То и дело один из них возбужденно выкрикивал какие-то короткие фразы, и Ди-Джей подошел посмотреть, в чем дело.

Два малыша, первоклашки, стояли на красном гравии на расстоянии пяти футов друг от друга, а ребята постарше пытались заставить их драться, подначивая ругательствами. Одного они дразнили больше, чем другого, – того, чьи прямые каштановые волосы, казалось, подстригали с закрытыми глазами. Ди-Джей знал его: это был братишка его одноклассницы Джой-Рэй, и, стоя в этом кругу, выглядел он испуганным и измученным. Его рубашка не по росту была застегнута до подбородка и протерта на локтях, а джинсы имели лиловый оттенок, будто их стирали с чем-то красным. Похоже было, что он вот-вот расплачется.

Один из мальчишек рядом с Ди-Джеем крикнул ему:

– Давай! Чего не дерешься?

– Он курица мокрая! – проорал мальчик, стоявший в кругу напротив. – Вот чего!

Похлопал руками, как крыльями, прокукарекал и попрыгал. Дети рядом с ним заулюлюкали.

Второй мальчик в центре круга был покрупнее, светловолосый, в джинсах и красной рубашке.

– Ну же! Ударь его, Лонни!

– Они не хотят драться, – сказал Ди-Джей. – Отпустите их.

– А ты не лезь!

Мальчик рядом с ним вышел в круг и толкнул светловолосого вперед, тот размахнулся и ударил братика Джой-Рэй по щеке, затем отступил посмотреть, что сделал: братишка стоял, приложив руку к щеке.

– Не надо, – проговорил он очень мягко.

– Ударь еще! Давай, бей!

– Он не хочет драться, – повторил Ди-Джей. – Хватит с него.

– Нет, не хватит. Заткнись.

Мальчик толкнул светленького снова, тот ударил малыша, схватил за шею, и они вместе упали на гравий. Блондин перекатился наверх, их лица были совсем близко, и он ударил братишку Джой-Рэй по лицу и в горло, а тот пытался прикрываться руками. В его глазах стоял испуг, нос кровоточил. Он начал всхлипывать.

Тут круг разомкнулся: в центр ворвалась девочка, Джой-Рэй, в голубом платье, слишком маленьком для нее.

– Ему же больно! – закричала она. – Прекратите!

Она подбежала и стащила светленького со своего братца, но громкоголосый здоровяк толкнул ее, она споткнулась о малышей и упала на руки и коленки на гравий. Разбила коленку, но вскочила, дернула Лонни за одежду и закричала:

– Отпусти его, мелкий ты сукин сын!

Тот здоровяк схватил ее и на этот раз отпихнул назад, в круг зевак, и двое мальчишек схватили ее за руки.

Она извивалась и пиналась.

– Отпустите меня! – кричала она.

Ди-Джей вошел в круг, отпихнул светловолосого малыша, поставил на ноги ее брата. Тот теперь горько плакал, его лицо было перепачкано кровью. Заводила схватил Ди-Джея за руку:

– Ты что это творишь, козел?

– Хватит с него.

– Я еще с ним не закончил!

Тут один из мальчишек закричал:

– Вот дерьмо! Миссис Харрис идет!

Учительница шестых классов вошла в круг.

– Что это? – спросила она. – Что тут происходит?

Мальчишки и девчонки начали быстренько расходиться, понурив головы.

– А ну-ка вернитесь сюда, – позвала она. – Возвращайтесь.

Но они все рассеялись, некоторые даже бегом. Двое мальчиков, державших Джой-Рэй, отпустили ее и смылись, а девочка поспешила к братцу.

– В чем дело? – спросила учительница.

Она обняла малыша, приподняла его подбородок, чтобы рассмотреть лицо.

– С тобой все нормально? Поговори со мной.

Она вытерла кровь платком. Его глаза покраснели, синяки начали проступать на скулах и лбу, а рубашка расстегнулась.

– В чем дело? – повернулась она к Ди-Джею. – Ты в курсе?

– Нет, – ответил он.

– Кто это начал?

– Не знаю.

– Не знаешь или не хочешь говорить?

Он пожал плечами.

– Что ж, ты никому этим не делаешь лучше.

– Я знаю, кто это был, – сказала Джой-Рэй и назвала заводилу, который стоял в кругу.

– Тогда ему сильно не поздоровится, – заметила учительница.

Она повела Джой-Рэй с братиком в школу, но Ди-Джей еще какое-то время оставался на площадке, пока не прозвенел звонок.

После школы, когда он шел домой через парк вдоль железной дороги, двое мальчишек вышли к нему из-за ржавого танка, стоявшего там в память о Второй мировой войне. Они двинулись к нему по свежескошенной траве.

– Чего это ты наплел про меня этой старухе Харрис? – спросил громкоголосый.

– Ничего я не плел.

– Ты сказал ей, что это я заставил малышей драться.

– Ничего я ей не говорил.

– Тогда почему я получил взбучку от нее и мистера Брэдбери? Завтра я должен прийти в школу с матерью. Из-за тебя.

Ди-Джей взглянул на него, потом на другого мальчишку. Оба следили за ним.

– Я тебя проучу, – сказал первый.

– Да, как бы нам тебя проучить? – поддакнул второй.

Он подал сигнал рукой, и из-за танка вышел третий мальчишка, и они по очереди принялись толкать его, пока один из них не схватил его за шею, и тогда другой ударил его по голове и бокам, а потом бросил на землю лицом в траву.

Первый мальчишка бил его по ребрам:

– Ты лживое дерьмо! Научись держать язык за зубами!

– Живет со стариком!

– Да! Возможно, они трахаются!

Мальчишка снова пнул его.

– Тебя предупредили, – сказал он, и они ушли в сторону центра города.

Он лежал в траве, глядя на ровно посаженные деревья в парке, ясное небо, видневшееся сквозь кроны. Дрозды и скворцы копошились в траве возле него.

Полежав так, он встал и пошел домой. В темном домике дед сидел в гостиной в кресле-качалке.

– Это ты? – спросил он.

– Да.

– Мне показалось, там кто-то есть.

– Только я.

– Иди сюда.

– Сейчас, – ответил он.

– Что ты там делаешь?

– Ничего.

7

Вечером в субботу, в полседьмого, зазвонил телефон, и Рэймонд встал из-за кухонного стола, за которым они с Гарольдом ужинали стейками с жареной картошкой, взял трубку в столовой, где на стене на длинном проводе висел телефон, – это оказалась Виктория Рубидо.

– Ну и ну, это ты? – не поверил он.

– Да. Это я.

– Мы как раз заканчивали ужинать.

– Надеюсь, я вам не помешала. Могу перезвонить попозже, если хотите.

– Ты ничуть не помешала. Я рад тебя слышать.

– Как там погода? – спросила она.

– О, сама знаешь. Как всегда в это время года. По ночам начинает холодать, но днем еще хорошо. В основном так.

Он спросил ее, как погода у нее, в Форт-Коллинзе у подножия гор, и она ответила, что там тоже сухо и холодно по ночам, но дни пока теплые, и он ответил, что это хорошо, он очень рад, что она застала эти теплые деньки. Затем наступило молчание, и она сказала:

– Что еще происходит дома?

– Ну…

Рэймонд посмотрел в незашторенные окна в сторону построек и загонов для скота.

– На прошлой неделе мы отвезли годовалых волов на аукцион.

– Тех, что с юга?

– Верно.

– И они окупились?

– Да, мэм. Девяносто один доллар семьдесят пять центов на сотню фунтов веса.

– Как чудесно. Я рада.

– Неплохо, – признал он. – Ну неважно, а как там ты, милая? Что у тебя нового?

Она рассказала о лекциях и преподавателях, грядущем экзамене. Сказала, что один профессор так часто говорил «отнюдь», что студенты начали считать, сколько раз он это произносил.

– «Отнюдь»? – повторил Рэймонд. – Даже не знаю такого слова.

– О, это в смысле «совсем нет». Или «никоим образом». Да ничего не значит. Просто он так говорит.

– Хм, – задумался Рэймонд. – Никогда даже не слышал. Ну и как ты, завела там друзей?

– Не слишком много. Я чуть-чуть общаюсь с одной девочкой. И с комендантшей общежития, она всегда рядом.

– А мальчики?

– Я слишком занята. И мне это не интересно.

– А как там моя малышка? Как Кэти?

– С ней все хорошо. Я записала ее в университетский детский сад, она там, пока я на занятиях. Кажется, она начинает привыкать. По крайней мере, уже не жалуется.

– Она ест?

– Не так, как дома.

– Что ж. Ей нужно кушать.

– Она скучает по тебе, – сказала Виктория.

– Что ж.

– Я тоже по тебе скучаю, – сказала она.

– Правда, милая?

– Каждый день. По тебе и по Гарольду.

– Без тебя тут все иначе, это уж точно. Совсем не то.

– У вас все хорошо? – забеспокоилась она.

– О да. Мы справляемся. Но подожди, я лучше дам трубку Гарольду. Он тоже хочет поздороваться. И береги себя, милая. Ладно?

– Ты тоже, – сказала она.

Гарольд вышел из кухни и взял трубку, а Рэймонд вернулся и принялся за посуду. Гарольд и Виктория снова поговорили о погоде и ее лекциях, он спросил, почему она не веселится в субботний вечер, должна ведь она как-то наслаждаться жизнью по субботам, а она ответила, что ей не хочется, может, сходит куда-нибудь на следующих выходных, а он спросил, нет ли в колледже симпатичных мальчишек, и она ответила, что, может, и есть, но ей это не интересно, а он сказал: «Ну, лучше держи глаза открытыми, вдруг увидишь кого-то, кто понравится», а она ответила: «Что ж, сомневаюсь» – и добавила:

– Но я слыхала, вы хорошо сходили на аукцион на прошлой неделе.

– Неплохо, – ответил Гарольд.

– Слышала, получили почти девяносто два. Это ведь очень здорово?

– Не буду жаловаться. Нет, мэм.

– Знаю, как для вас это важно.

– Ну, – сказал он. – А у тебя какие еще новости? Тебе не нужны еще деньги?

– Нет. Я ведь не из-за этого звоню.

– Знаю. Но обязательно скажи, если нужно. Мне кажется, ты бы никому не сказала, если бы нуждалась.

– У меня все хорошо с деньгами, – ответила она. – Просто хотела вас услышать. Видимо, немного скучаю по дому.

– О, – произнес он. – Что ж.

И поскольку Рэймонд грохотал посудой и не слышал, что говорил Гарольд по телефону, он рассказал Виктории, как его брат тосковал по ней и как говорил о ней каждый день, гадал, чем она занята в Форт-Коллинзе, задавался вопросами, как там малышка, и он продолжал так в том же духе, и девушке стало ясно, что он в той же мере говорит и о себе, а не только о брате, и она была очень тронута этим и боялась расплакаться.

После того как они попрощались, Гарольд вернулся на кухню, где Рэймонд как раз освобождал лоханку для мытья посуды и выливал воду в раковину. Чистые тарелки сушились рядом.

– Ну как она, на твой взгляд? – спросил Рэймонд.

– Мне показалось, – сказал Гарольд, – что ей одиноко.

– Я так и думал. Она была какой-то другой.

– Да, сэр, она разговаривала не как обычно, – подтвердил Гарольд. – Думаю, нам нужно послать ей денег.

– Она об этом попросила?

– Нет. Но она бы и не стала, верно же?

– Это было бы на нее не похоже, – согласился Рэймонд. – Она никогда не говорила о том, что ей хочется, даже когда жила здесь.

– Разве что насчет малышки. Она могла попросить что-то иногда для нее.

– Только для Кэти. Но дело ведь не только в деньгах?

– Дело вообще не в деньгах, – сказал Гарольд.

– Ее голос. Как он звучал.

– Нет, это не из-за денег он у нее такой. Дело в остальном.

– Что ж, думаю, ей одиноко, – повторил Рэймонд. – Я бы сказал, она скучает по дому.

– Думаю, что так, – согласился Гарольд.

И следующие полчаса они стояли на кухне, опершись о деревянные столешницы шкафов, пили кофе и рассуждали, как Виктория Рубидо живет в ста двадцати пяти милях от дома, как сама заботится о дочери и еще ходит каждый день на занятия, а у них в деревне в округе Холт, в семнадцати милях к югу от города, все идет по-старому и гораздо меньше хлопот, пока ее нет дома, а на улице поднимался и начинал завывать ветер.

8

Осенним будним вечером, когда Роуз Тайлер вышла из кухни к входной двери, небо над деревьями было наглухо затянуто тучами и в воздухе пахло дождем, а на пороге дома, под желтой лампой на крыльце стояла Бетти Уоллес с двумя детьми, и во дворе в тени дерева топтался Лютер Уоллес – большая неуклюжая темная фигура.

– Бетти, – сказала Роуз. – Что-то случилось?

– Не хотела беспокоить тебя в поздний час, – ответила Бетти. – Но это срочно. Не могла бы ты подвезти меня с детьми к дому моей тети?

Она взглянула на Лютера во дворе:

– Он меня обижает.

– Не хотите войти?

– Хотим. Но его не пускай. Я на него зла.

– Может, ему тоже стоит войти, чтобы мы вместе все обсудили?

– Что ж, тада пусть будет паинькой.