Вечер

– Конечно, – откликнулась Роуз. – Но суд запретил тебе с ней общаться. Ты ведь знаешь.

– Я просто хочу поговорить с ней. Это ведь не личный контакт. Я просто хочу узнать, как она.

– Звонок будет считаться контактом, – объяснила Роуз.

Глаза Бетти наполнились слезами, она обмякла на стуле, руки еще лежали на столе, но волосы упали ей на лицо, несколько прядей прилипли к влажным щекам. Роуз передала ей коробку «Клинекса» через стол, и Бетти взяла салфетку и принялась вытирать лицо.

– Я бы ей не докучала, – проговорила она. – Я просто хочу с ней поговорить.

– Тебе ведь от этого плохо?

– А тебе не было бы плохо? На моем месте?

– Да. Уверена, что было бы.

– Ты просто должна держаться, дорогая, – сказал Лютер. – Это все, че тут можно сделать.

Он похлопал ее по плечу.

– Она ведь не твоя дочь.

– Не моя, – признал он. – Я имею в виду, нужно держаться изо всех сил. Че тут еще поделаешь?

Он взглянул на Роуз.

– А как там Джой-Рэй и Ричи? – поинтересовалась Роуз. – Как они поживают?

– Ну, Ричи дерется в школе, – сказал Лютер. – Пришел на днях с разбитым носом.

– Это потому, что его задирают другие ребята, – добавила Бетти.

– Я научу его на днях, как давать сдачи.

– В чем причина этого, как думаете? – спросила Роуз.

– Я не знаю, – призналась Бетти. – Просто они вечно его задирают.

– Он что-то рассказывает?

– Ричи ничего про них не говорит.

– Это потому, что я его так учил: подставь другую щеку, – сказал Лютер. – Тому, кто ударит тебя по щеке, подставь другую щеку. Это из Библии.

– У него всего две щеки, – заметила Бетти. – Сколько щек ему еще подставлять?

– Да, – согласилась Роуз, – всему есть предел.

– Мы дошли до предела, – подхватила Бетти. – Я не знаю, че нам делать.

– Нет, – возразил Лютер, – в остальном нам не на что жаловаться.

Он сидел на стуле прямо, явно готовый уйти или перейти к следующей теме:

– По-моему, мы вполне неплохо живем. Просто надо брать, че дают, и не жаловаться, я всегда так говорю. Меня кто-то когда-то этому научил.

3

Он был маленьким, слишком легким для своего возраста, с худыми руками и ногами, каштановыми волосами, падавшими на лоб. Активным и ответственным, слишком серьезным для одиннадцатилетки. Еще до его рождения мать решила не выходить замуж за его отца, а когда ему было пять, погибла в автокатастрофе в Браше, штат Колорадо, субботней ночью после танцев с каким-то рыжим мужиком в придорожном баре. Она никогда не упоминала его отца. После ее гибели он жил с ее отцом в северной части Холта, в темном домишке с пустыми участками по бокам и гравийной дорожкой на заднем дворе, вдоль которой росли шелковицы. Он ходил в пятый класс и учился хорошо, но говорил, только когда спрашивали, никогда не поднимал руку в классе и каждый день после уроков сам шел домой, или бродил по городу, или порой работал в саду у женщины, жившей на его улице.

Его дедушка, Уолтер Кефарт, был седым как лунь стариком семидесяти пяти лет. Тридцать лет он трудился путевым рабочим на железной дороге на юге Вайоминга и северо-востоке Колорадо. Ушел на пенсию почти в семьдесят. Молчун, он много болтал, когда выпьет, но пьяницей не был и пропускал стаканчик дома, только если заболевал. Каждый месяц, получив пенсионный чек, выходил его обналичить и проводил вечер, выпивая в таверне «Холт» на углу Третьей и Мэйн-стрит, где общался с другими стариками из города, рассказывал истории, не столько раздутые, сколько чуть-чуть приукрашенные, вспоминал час-другой, на что был способен в далекие времена своей молодости.

Мальчика звали Ди-Джей Кефарт. Он заботился о дедушке, провожал его домой по темным улицам ночами, когда тот заканчивал беседовать в таверне, а дома на нем была готовка и уборка, и раз в неделю он стирал их белье в прачечной на Эш-стрит.

Как-то сентябрьским днем он вернулся домой из школы, и дед сказал ему, что заходила соседка, спрашивала его.

– Сходи-ка проверь, что ей надо.

– Когда она приходила?

– Утром.

Мальчик налил себе кружку холодного кофе из кастрюли на плите, выпил и отправился к дому соседки. Снаружи было еще жарко, хотя солнце начало клониться к западу и первые признаки осени уже витали в воздухе: запах пыли и сухих листьев и то самое одиночество, которое возникает на исходе каждого лета. Он прошел мимо пустого участка с грунтовой дорожкой, ведущей к ряду шелковиц, потом мимо домов двух вдов – оба прятались от тихой улицы за пыльными кустами сирени – и вышел к ее дому.

У Мэри Уэллс, женщины чуть за тридцать, было две дочери. Ее муж работал на Аляске и редко приезжал домой. Здоровая и подтянутая, красивая, с мягкими каштановыми волосами и синими глазами, она могла сама все делать на участке, но ей нравилось чуть-чуть помогать мальчику: она всегда платила ему, когда он работал на нее.

Он постучал в дверь ее дома и подождал. Решил не стучать повторно, потому что это невежливо и неуважительно. Вскоре она подошла к двери, вытирая руки о кухонное полотенце. За ней стояли две девочки.

– Дед сказал, вы приходили утром.

– Да, – ответила она. – Зайдешь?

– Нет, лучше сразу начну.

– Может, сперва заглянешь и поешь печенья? Мы тут печем. Оно совсем свежее.

– Я попил кофе перед тем, как выйти из дома, – сказал он.

– Может, тогда позже, – сдалась Мэри Уэллс. – В общем, я гадала, не найдется ли у тебя время поработать на заднем дворе? Если у тебя нет сейчас других дел.

– Сейчас ничего нет.

– Это мне на руку, – улыбнулась она ему. – Давай покажу, что я хотела.

Она спустилась с крыльца, а за ней и девочки, и вместе они свернули за угол дома в залитый солнцем сад у дороги. Она указала на сорняки, которые выросли с тех пор, как он был здесь в последний раз, и грядки с фасолью и огурцами: она хотела, чтобы он их собрал.

– Ты не против заняться этим? – спросила она.

– Нет, мэм.

– Но не перегрейся тут. Приходи посидеть в тени, когда нужно.

– Мне не жарко, – сказал он.

– Я пришлю дочек с водой.

Они вернулись внутрь, а он принялся полоть грядки, усевшись на колени, работая усердно, обливаясь по́том, отмахиваясь от мух и комаров. Он привык работать один, привык к неудобствам. Складывал сорняки на край дорожки, затем начал собирать фасоль и огурцы. Спустя час девочки пришли из дома с тремя печеньями на тарелке и стаканом воды со льдом.

– Мама сказала тебя угостить, – объявила Дена, старшая.

Он вытер руки о штаны, взял стакан с водой, выпил половину, съел одно большое печенье за два укуса. Они внимательно следили за ним, стоя в траве на краю сада.

– Мама сказала, ты, похоже, голоден, – продолжала Дена.

– Мы испекли это печенье только что, – подала голос Эмма.

– Мы помогали, ты хотела сказать. Мы не сами его пекли.

– Мы помогали маме его печь.

Он допил воду и передал им стакан. Снаружи на нем остались отпечатки и разводы грязи.

– Не хочешь доесть печенье?

– Сами ешьте.

– Мама их тебе послала.

– Можете съесть. Я сыт.

– Тебе не понравилось?

– Понравилось.

– Тогда почему не доешь?

Он пожал плечами и отвернулся.

– Я съем одно, – сказала Эмма.

– Лучше не стоит. Мама ведь дала их ему.

– Он не хочет.

– Неважно. Оно его.

– Можете съесть, – подтвердил он.

– Нет, – сказала Дена.

Она взяла два печенья с тарелки и положила их в траву.

– Съешь его позже. Мама сказала, оно твое.

– Муравьи до них первыми доберутся.

– Тогда поторопись.

Он взглянул на нее и вновь принялся работать – собирать фасоль в белый эмалированный тазик.

Девочки смотрели, как он трудится, вновь ползая на коленках, отвернувшись от них, только подошвы его ботинок были обращены к ним, как узкие лица странного существа, его волосы потемнели от пота, выступившего на загривке. Когда он добрался до конца грядки, девочки оставили печенье в траве и вернулись в дом.

Закончив, он отнес фасоль с огурцами к задней двери, постучал и встал в ожидании. Мэри Уэллс подошла к двери вместе с дочерями.

– Ого, глянь, сколько ты нашел! – восхитилась она. – Не думала, что будет так много. Оставь себе тоже. Сейчас я схожу за деньгами.

Она нырнула в дом, а он шагнул назад от открытой двери и посмотрел во двор, в сторону соседа. Там росли тенистые деревья. На крыльце, где он стоял, солнце пекло его голову, обдавало зноем потное лицо, грело спину в грязной футболке, а заодно и угол дома. Девочки наблюдали за ним. Старшая хотела заговорить с ним, но не могла придумать, что сказать.

Мэри Уэллс вернулась и передала ему четыре доллара, сложенные пополам. Он не глядя убрал их в карман штанов.

– Спасибо, – поблагодарил он.

– Пожалуйста, Ди-Джей. И возьми с собой овощи.

Она передала ему пакет.

– Я, пожалуй, пойду. Дедушка проголодался.

– О себе тоже позаботься, – сказала она. – Слышишь?

Он отвернулся, обогнул дом и в предвечерний час двинулся по пустой улице. В кармане у него были деньги, а в руках пакет с зеленой фасолью и парой огурцов.

Когда он ушел, девочки пошли к краю сада проверить, съел ли он печенье, но оно все еще лежало в траве. Теперь по нему ползали красные муравьи, и муравьиная цепочка утекала в траву. Дена взяла печенье и сильно встряхнула, а потом выбросила его на улицу.

Дома он пожарил гамбургер на чугунной сковородке, поставил вариться красный картофель и зеленую фасоль, которую дала ему Мэри Уэллс, выставил на стол хлеб с маслом вместе с порезанными огурцами на тарелке. Сварил свежий кофе в кастрюльке, а когда картошка и фасоль сварились, позвал деда за стол, и они сели есть.

– Что она просит тебя делать? – спросил старик.

– Полоть. И собирать овощи.

– Она тебе платит?

– Да.

– Сколько она тебе дала?

Он вынул сложенные купюры из кармана, сосчитал их на столе.

– Четыре доллара, – ответил он.

– Много.

– Правда?

– Чересчур.

– Мне так не кажется.

– Что ж, лучше прибереги их. Может, захочешь купить себе что-то потом.

После ужина он убрал со стола, помыл посуду, поставил ее сушиться на полотенце возле раковины, а дед ушел в гостиную, включил торшер возле кресла-качалки и принялся читать газету «Вестник Холта». Мальчик сделал домашку за столом на кухне под верхним светом, а час спустя заглянул к деду, и старик сидел с закрытыми глазами, тонкие веки пересекали мелкие голубые венки, темный рот был открыт, дед тяжело дышал, и газета укрывала его колени.

– Дедушка.

Внук коснулся его руки:

– Лучше иди спать.

Дед проснулся и уставился на него.

– Пора спать.

Старик оглядел его, словно пытаясь вспомнить, кто он такой, затем сложил газету и бросил ее на пол у кресла, потом, упираясь руками в подлокотники, медленно встал и пошел в ванную, а после ушел в спальню.

Мальчик выпил на кухне еще кружку кофе, выплеснул в раковину остатки. Сполоснул кастрюльку, выключил свет и пошел в комнатку возле дедушкиной, где пару часов читал в постели. Слышал, как за стеной храпит, кашляет и бормочет старик. В десять тридцать выключил свет и уснул, утром встал рано, чтобы приготовить им завтрак, а потом ушел в школу по ту сторону от железной дороги, в новое здание в южной части Холта, а в школе охотно и умело делал все, что от него требовалось, но почти не разговаривал ни с кем весь день.

4

В полуприцепе они привезли в город годовалых волов породы блэкболди, выпустили их в переулок на погрузочную площадку за аукционным залом, и команда собрала скотину в загон. Ветеринар проверил волов и не обнаружил ни у кого ни болезней дыхания, ни рака глаз, ни бруцеллеза, ни порой встречающейся деформированной челюсти, которую скорее ожидаешь у скота постарше, так что инспектор пропустил их без вопросов. После братьям выдали расписку, в которой говорилось, что волы принадлежат им и сколько их, и Макфероны вернулись домой, молча поужинали на кухне и легли спать, а наутро, еще затемно, встали и принялись за работу.

И вот в полдень они сидели за квадратным столом в тесной грязной забегаловке при аукционном зале, заказывали ланч. Официантка вышла с блокнотом и встала перед ними, потная, краснолицая.

– Что закажете сегодня?

– Ты, похоже, совершенно измотана, – заметил Гарольд.

– Я тут с шести утра. Как же иначе?

– Ну, ты себя так угробишь. Лучше расслабься.

– И когда же мне расслабляться?

– Не знаю, – признался Гарольд. – В том-то и дело. У вас есть особое меню?

– Все особое. Чего бы тебе хотелось?

– Ну, – проговорил он, – мне бы хотелось благородной свинины. Устал я от этих волов блэкболди, теперь неделю говядину в рот не возьму.

– У нас есть свиная отбивная, есть бекон, если хочешь. Можем сделать тебе сэндвич со свининой.

– Принеси мне отбивную. И пюре с коричневой подливой и с чем там оно идет. И черный кофе. И какой-нибудь тыквенный пирог, если есть.

Она быстро записала все в блокнот и подняла голову.

– Рэймонд, а ты что будешь?

– Звучит все неплохо, – сказал он. – Принеси мне то же, что и Гарольду. А другой пирог у вас есть?

– Есть яблочный, черничный, карамельный, лимонный.

Она оглянулась в сторону прилавка:

– Думаю, есть одно шоколадное безе.

– Черничный, – выбрал Рэймонд. – Но не спеши. Некуда торопиться.

– Вот бы хозяин нанял еще одну официантку, – сказала она. – Всего-то и надо. Думаешь, Уорд когда-нибудь это сделает?

– Не предвижу такого.

– Не на моем веку, – согласилась она и направилась в сторону кухни, по пути сказав что-то двум посетителям за другим столиком.

Она вернулась, едва удерживая на подносе две кружки кофе и миски салата для каждого, тарелку с белым хлебом и маслом, поставила все на стол и снова ушла. Братья Макфероны взяли вилки и принялись есть. В это время подошел Боб Шрамм.

– Тут кто-то сидит? – спросил он.

– Ты, – ответил Гарольд. – Усаживайся.

Шрамм отодвинул стул, сел, снял черную шляпу, положил ее на пустой стул, засунул пальцы в уши и отладил громкость в своих слуховых аппаратах, затем пригладил волосы на затылке. Оглядел переполненный зал.

– Ну, я тут узнал, что старина Джон Торрес помер.

– Когда это? – спросил Гарольд.

– Прошлой ночью. В больнице. Рак, похоже. Вы ведь его знали?

– Да.

– Он был тот еще живчик, старина Джон.

Шрамм посмотрел, как они едят.

– Сколько ему было, лет восемьдесят пять, – продолжил он, – когда я видел его в последний раз, его так скрючило, что подбородок был почти на уровне пряжки ремня, и я спросил его: «Как поживаешь, Джон?» – а он ответил:

«О, совсем неплохо для старого пердуна». «Хорошо, – сказал я, – хотя бы еще пердишь», а он ответил: «Да, но мне трудно колоть тополиные дрова, они мягкие в сердцевине, как губка, невозможно расколоть. Бьешь колуном, и он входит в них, как в известняк». Ну вы поняли, о чем я, – проговорил Шрамм. – Старина Джон все еще пытался нарубить дров, в своем-то возрасте.

– Похоже на него.

Гарольд потянулся за хлебом, намазал маслом и сложил ломтик, откусил крупный полумесяц от середины.

– Ну, он выкуривал по две пачки «Лаки Страйк» каждый день, – заметил Боб Шрамм, – и за всю свою жизнь не обидел ни души. Я всегда подсаживался к нему и, когда наливал себе кофе, наливал и ему тоже. Как-то он пришел и спросил: «Как поживаешь?» – я ответил: «О, не слишком-то хорошо». Задумался о чем-то, кто-то меня тогда расстроил. А он говорит: «Кто это тебя достает? Я ими займусь!» И я такой: «О нет, все нормально, я все улажу», ведь я-то знал, что он сделает или наймет кого-то. Люди просыпаются с перерезанными глотками, вот я о чем. Ну, он ведь из долины Сан-Луис. С ним шутки плохи. Пусть он никого в жизни и не обидел, еще не значит, что он не может это устроить, даже если сделает это не своими руками.

К столику подошла официантка с двумя большими тарелками со свиными отбивными и картофельным пюре с подливой, с зеленой фасолью и яблочным соусом. Поставила их перед Макферонами и повернулась к Шрамму.

– А ты что будешь?

– Я об этом еще не думал.

– Тогда я попозже подойду.

Шрамм посмотрел ей вслед, огляделся, бросил взгляд на соседний столик.

– А меню здесь больше не дают?

– Оно над прилавком, – сказал Рэймонд. – На стене.

– Мне казалось, раньше меню раздавали.

– Теперь оно наверху.

– А меню такие дорогие?

– Не знаю, насколько дороги меню, – сказал Рэймонд. – Ты не возражаешь, если мы поедим?

– Нет. Черт! Не ждите меня!

Он изучал меню, выведенное печатными буквами на картонке над прилавком, а братья Макфероны склонились над тарелками и принялись есть. Он потянулся в карман брюк, достал синий платок, высморкался, прикрыв глаза, затем свернул платок и убрал обратно.

Официантка вернулась, долила им кофе. Шрамм сказал:

– Мне просто гамбургер с картошкой фри и кофе, если можно.

– Если хотите десерт, лучше сказать сейчас.

– Вряд ли.

Она переместилась к другому столику, подлила кофе там и пошла дальше.

– А когда похороны? – спросил Гарольд.

– Не знаю. Я даже не знаю, нашли ли его родню, – ответил Шрамм, – чтобы сообщить о его смерти. Но многие захотят прийти.

– Люди его любили, – заметил Рэймонд.

– Да, любили. Но вот поди ж ты. Не знаю, слыхали ли вы такое. В то время старина Джон ухлестывал за женой Ллойда Бейли. Я сам видел их разок, они были в ее новом «бьюике», прятались в кювете у железной дороги возле перекрестка Даймонд-Ти: фары выключены, «бьюик» слегка подпрыгивал на рессорах, а радио приглушенно играло что-то мексиканское из Денвера. Что ж, мистер, им было неплохо вдвоем. Ну, той осенью старина Джон и женушка Ллойда решили сбежать в Креммлинг, что за горами, где и устроились в номере мотеля. Жили вместе как муж и жена. Но там нечем было заняться, если ты не охотник и не хочешь завалить оленя или лося. Просто захолустный городишко у реки, а не вылезать из широкой постели в мотеле может быть утомительно, даже если и удалось оплатить номер чужой кредиткой. Так что вскоре они вернулись домой, она отправилась к Ллойду и спросила: «Пустишь меня обратно или хочешь развестись?» Ллойд залепил ей такую пощечину, что у нее голова закружилась, и ответил: «Вот так, теперь можешь вернуться». Потом Ллойд отправился с ней в пьяные бега. Они добрались до Стимбот-Спрингза, кажется, и повернули обратно. Приехали домой вместе. Думаю, они до сих пор не расстались. Ллойд сказал, ему потребовался двухнедельный запой, чтобы вымыть старину Джона Торреса из своего организма.

– А из организма его жены? – уточнил Гарольд.

– Этого я не знаю. Он не говорил. Но одно я знаю точно. Старина Джон умел доставать людей.

– Не думаю, что теперь он кого-то достанет.

– Нет, сэр. Похоже, его деньки закончились.

– И все же, видимо, он свое взял, – проговорил Рэймонд. – Он неплохо побегал.

– О, это уж точно, – согласился Шрамм. – Немногие смогли лучше. Я всегда был высокого мнения о старине Джоне Торресе.

– Все были, – поддакнул Рэймонд.

– Не знаю, – сказал Гарольд. – Не верится, что Ллойд Бейли высоко его ценил.

Гарольд опустил вилку и оглядел переполненную забегаловку.

– Интересно, что там с моим тыквенным пирогом, принесет она мне его?

Доев ланч, Макфероны оставили на столе деньги для официантки и перебрались в соседнее помещение – аукционный зал, где в час дня должны были начаться торги. Они вскарабкались по бетонным ступеням, уселись на места на трибунах по центру и огляделись. На площадке внизу находился железный загон с песчаным полом, по обе стороны от площадки – стальные двери, и аукционист с микрофоном уже сидел на специальном помосте над площадкой рядом с секретарем, оба лицом к трибунам, и весь скот был рассортирован по стойлам.

Места начали заполняться мужчинами в шляпах или кепках, были и несколько женщин в джинсах и ковбойских рубашках, и в час дня аукционист прокричал:

– Дамы и господа! А теперь тихо! Давайте начнем!

Помощники пригнали четырех молодых баранов, один из них успел сломать в стойле рог, и теперь у него с головы капала кровь. Бараны покружили по площадке. Никто их особенно не хотел, и в итоге всю четверку продали по пятнадцать долларов за каждого.

Затем одну за другой привели трех лошадей. Первым вышел крупный семилетний чалый мерин с белыми пятнами на животе, перетекавшими на переднюю часть задних ног.

– Парни! – закричал работник постарше. – Это хорошо объезженный конь. На нем сможет ездить каждый, но достанется он только одному. Парни, сейчас он походит и покажет себя. Он не боится скота. Семьсот долларов!

Аукционист подхватил: говорил нараспев, стучал молотком по столу, следил за временем. Человек в первом ряду дал знак, что готов заплатить триста.

Работник взглянул на него.

– Отдам за пятьсот.

Аукционист повторил, и мерина в итоге продали за шестьсот двадцать пять своему же хозяину.

Потом продавали аппалузскую лошадь[3].

– Парни, это молодая кобыла. Не жерёбая.

Затем вывели вороную кобылу.

– Она совсем молоденькая, парни. Около двух лет, необъезженная. Такой мы ее и продадим. Триста пятьдесят долларов!

После лошадей начался аукцион крупного рогатого скота, ради чего и пришло большинство людей. Первыми продавали старых животных, потом пары коров с телятами, быков на убой и наконец стада телят и годовалых волов. Их выгоняли из одной двери, держали на площадке на время аукциона, заставляли кружить там, чтобы показать с лучшей стороны, а потом двое работников тыкали в них белыми электрошокерами, подталкивали к металлической двери напротив, чтобы команда загонщиков за площадкой их рассортировала. Каждый загон был пронумерован белой краской, чтобы животные не смешивались, у всех были желтые бирки на бедрах, обозначавшие их принадлежность. На стене над металлическими дверями электронные табло показывали общий вес в фунтах, количество голов и средний вес. На стенах также висела реклама кормов «Пурина» и «Нутрена», рабочей одежды «Кархартт». Надпись под местом аукциониста гласила: «УЧТИТЕ, ВСЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА СТРОГО МЕЖДУ ПОКУПАТЕЛЕМ И ПРОДАВЦОМ».

Братья Макфероны сидели высоко и наблюдали со своих мест. Им пришлось ждать конца дня – только тогда стали продавать их годовалых волов. Около трех часов дня Рэймонд спустился в забегаловку, принес два картонных стаканчика с кофе, а позже перед ними уселся Оскар Стрелоу, повернулся к ним на сиденье и начал болтать, рассказывать про свой скот, который как-то раз продавался так плохо, что он после уехал и напился, а когда вернулся домой в этом жалком состоянии, жена так злилась, что не стала с ним даже разговаривать, а наутро поехала прямиком в город и купила новехонькую стиральную машину «Мэйтэг», выписав на месте чек на всю сумму, и Оскар не решился ничего сказать жене ни тогда, ни до сих пор.

Продажа скота продолжалась. Младший помощник на площадке следил за покупателями, и те смотрели прямо на него, кивали или поднимали руку, а он кричал:

– Да! – переводя взгляд с одного покупателя на другого. – Да!

А когда последний покупатель сдавался и отворачивался, аукционист со своей платформы кричал:

– Продано за сто шестнадцать долларов номеру восемьдесят восемь!

И юный помощник отпускал скот с площадки. А старший работник в синей рубашке и с большим тугим животом, свисавшим над ремнем с пряжкой, выпускал следующих животных через стальную дверь слева и принимался кричать:

– Парни, вот отличная пара волов! Отдам обоих за девяносто пять долларов!

– Парни! Эта телочка прибыла издалека. Похоже, молочная корова. Семьдесят четыре доллара!

– Единственный ее недостаток – короткий хвост, а это глупо!

– Парни, у нее небольшой узел на челюсти. За исключением этого все отлично.

– Отличная нетель!

– Итак. Семьдесят семь долларов! Не будем ходить вокруг да около.

Аукцион скота продолжался. Один лот был крупным, в восемьдесят голов, его помощники прогнали по пятнадцать и двадцать за раз, пока не впустили последнюю группу, которую и оставили на ринге представлять все стадо, и все это время старший работник кричал:

– Парни, они в отличной форме! Присмотритесь к ним, вы их больше не увидите! Они отлично откормлены, парни! Восемьдесят коров! Восемьдесят долларов! Ну же!

В какой-то момент Гарольд, сидевший высоко над площадкой, принялся торговаться за коров на убой. После того как он предложил сумму второй раз, Рэймонд обернулся к нему.

– Это был ты? Он подумал, что ты торгуешься.

– Так и было.

– Какого черта ты делаешь?

– Ничего особенного. Просто немного развлекся.

– Нам не нужен лишний скот. Мы пытаемся продать свой сегодня.

– Я ничего не куплю. Просто немного поднял цену для других.

– А если на тебе остановятся?

– Не остановятся.