Звезда «Родина»

– Теперь можно. Теперь иди.

Ковач знал наверняка, что был в Большом Городе район под названием Гэст-Хаб или в простонародье "Институт", где часто происходили необъяснимые вещи, о которых жителям остального Омега-Гэст знать было не положено, тем не менее, абсолютно все были осведомленны от "надежного источника", вроде "Леха видел своими глазами", о разрабатываемом межзвездном ретрансляторе, совместно с каким-то людьми, о которых поговаривали, что они инопланетяне. А еще болтали, будто некая тварь – вымазанная в саже ведьма, результат таинственной программы "Зов", что призвана была найти целый новый мир и открыть ворота людям для переселения – полностью обнаженная девка, вырвалась с нижних лабораторий, захватила половину "Института", обратив его служащих в "черных существ с обожженной кожей и невероятной физической силы. И только объединенными силами корестеров, смогли злую тварь запереть на семидесятом подземном этаже, залив проходы к нему тяжелым бетоном. Поговаривают, что до сих пор снизу слышны дикие крики "обожженных".

И такое довольно часто случалось в Гэст-Хабе.

Ковач думал, что помнил именно то время таким. Что именно тогда впервые проявился голос, назвавшийся Эхом, и именно тогда он спас Ковача впервые. Спас от твари, у которой глаза были в ладонях, и чтобы видеть, тварь протягивала руку вперед, выпрямляла пальцы и будто что-то хотела сделать, но лишь шептала ужасным голосом:

– Я видел АД.

Он не понимал, что ей нужно было, до тех пор, пока у той, не разломилась грудная клетка посредине, а в ней показались зубы-иглы. Так он впервые увидел не до конца сформированного первого болотного мутанта, Ил-Обнимателя. Твари, нападающей в Топи Ржавых Молитв и растворяющей жертвы в чумном облаке. Как-будто тогда он впервые услышал ГОЛОС, приказавший: – "Беги"!

Как же это было давно! Эту тварь он увидел, когда был совсем мал, что-то около семи лет, совсем малыш, и помнил как до смерти перепугался. В тот момент было совершенно массовое нападение на Омегу-Гэст, о чем Ковач узнал позднее из разговоров постовых, и именно тогда погиб профессор Селезнев, на которого возлагали надежды по спасению человечества.

Он снова вспомнил о Ведогони и её гостеприимстве. А еще то, что там он говорил с настоящими людьми.

– Говорил с людьми! – Корестер горько выдохнул в пространство, облако пара вновь не было. – Как же это прекрасно – говорить с людьми. Слушать человеческую речь. Только сейчас понимаю, что слова будто мелодия, складываются в узоры, раскрываются смыслами. И они, эти слова, остаются надолго со мной, только для того, что бы можно их проиграть как виниловую пластинку, наслаждаясь эмоциями и проговариваемыми четкими буквами. – Ему особенно нравилась резковатая "Р", которая резала плотное пространство словно раскаленный нож сливочное масло. И потом, уходя от людей, в долгий путь, в который верил только он один, надеялся, что речь, диалоги, останутся с ним надолго, если не навсегда. Но память не помогала, она только обнадеживала, но всегда, когда ему нужно было, подсовывала совсем не то. И тогда Ковач забывал слова, забывал диалоги. Кроме той резковатой "Р".

Прекрасная, теплая, уютная и радушная Ведогонь…

Ковач не мог сказать правду добрым людям Ведогони, что его путь, вся оставшаяся жизнь, посвящена последнему, что имеет смысл – нести "Искру"туда, где она нужна больше всего. Хотя, кто определил, что она нужнее в Большом Сияющем Городе? Почему бы ему не остаться в той же Ведогони, или, скажем ни чем не хуже Криничье? Тем более, в последнем ему предложили "личную усадьбу", организованной в отвоеванном "Доме растущем корнями вверх". Ковач тяжело выдохнул, и вновь пара не появилось, не отмечая для него факта, что он хотя бы еще жив.

Резко и пронзительно закричала болотная птица, корестер не повернулся на крик, не стал реагировать. Да и для чего, когда здесь, на болоте, всегда что-то происходило, что сложно было объяснить. Впрочем, в мире, в котором случился Конфликт, теперь все так – ничего нельзя объяснить. Ничего не понятно. Может было бы лучше, помни люди о своем прошлом, но Скаб вычистил мозги. А что не смог Скаб, БрейРот, похититель мозгов, кислотный паразит завершил. Именно эта тварь иссушила мозги целого поселка. Кажется это были Родники.

– Господи! Что же сотворил проклятый паразит с теми несчастными! Какой это был ужас! Даже для меня, а уж я то повидал всякого.

За его спиной сипло засопели, заскрипела деревянная уключина, будто некто невидимый, пытался с помощью журавля наполнить ведро воды из глубокого колодца. Потом бумкнуло эхом, поднимая сотни отражений звука от утонувших в тумане препятствий.

– Целая высотка. – Вернулся он мыслью. На састранные звуки оборачиваться не стал, если бы было что-то опасное, то непременно попыталось его нагнать. – "Дом растущий корнями вверх". – Он отрицательно покачал головой, отвечая внутреннему диалогу. – Нет, не могу. Не могу.

А Криничье понравился ему – сильный город, с крепкими корестерами и красивыми женщинами. Город был буквально наводнен детишками, в большинстве красивых и здоровых, радостно улыбавшимся ему в ответ. Жителям города удалось ранее невозможное – они отвоевали у Антитекстуры целый район,

Заморок, так его называли местные – место где теряли опору, попадая в Антитекстуру.

Отвоевали со всеми его богатствами, охотничьими угодьями и урожайными землями. А еще в Замороке светило и грело Солнце! Подумать только – Солнце! Он так и не привык к нему, слепо щурясь в обжигающих лучах.

Солнце.

Давно забытое слово, понятие. Забыта его сила и тепло. Ласка летних лучей, радость весенних восходов и грусть осенних закатов. Ослепляющая зимняя белизна и летняя обжигающая нега. Так это было непривычно и даже немного странно его вновь видеть.

Это уже потом, он вываливаясь из студеного ртутного зеркала в привычную серую слизь мари, понял, что Криничье само попало под влияние Антитектстуры. Что сам Скаб вмешался в ту войну, чтобы порядок, теперь ставший извечным, не ломался. И тогда он понял, что сильный город с красивыми людьми и здоровыми детьми, сам давно мертв. И он, этот город усопших, чуть не утянул его за собой. Будь она не ладна, это проклятая Песочница! А еще теперь нерушимая эпоха Атлас! Будь она тоже проклята!

Так шел он, одинокий путник, держа в руках изувеченную и скрученную палку, заменившей ему посох. Ковач, будто древний монах, брошенный, одинокой соломинкой, катился по водам времени, которые, кстати сказать, навсегда перестали соответствовать верному ощущению течения того самого времени. Оно теперь могло замедлится, потечь в обратную сторону, а бывало и вовсе изменить вектор, и вместо "назад-вперед", перетечь "вверх-вниз". Это сильно ощущалось, когда подобные Антитекстуре выверты, могли показать будущее другой вселенной или, напротив, прошлое умершего мира. От подобного всегда голова шла кругом.

– А как объяснить людям, что я видел? Как им рассказать о том, что я понял? – Он поднес ладонь к лицу, оттер его. Ладонь осталась сухой. – Как в случае с этим туманом, я его ощущаю как влажный и липкий, но, однако он не мокрит мою одежду и тело, не оставляет следов дыхания. Как это рассказать человеку, не бывавшему в наших проклятых местах о таком? Он же не поймет. Так же, как и все встречавшиеся люди не понимают подобных эффектов-вывертов, которыми любит так удивлять Антитекстура.

– А еще "живые мертвецы". – Его посох ударился о преграду, Ковач не стал опускать голову, искать взглядом то, что преградило путь. Провел над тем местом рукой, с зажатой в ней опорой, не нашел ничего интересного – скорее всего камень. Продолжил идти и размышлять. – Они тоже произведения синтетмера? Или это что-то другое? Если они искусственные, то почему так похожи на тех, кто недавно умирал? А если настоящие, то кто их возрождает? Не ясно. Понятно одно, что "живые мертвецы"возвращались лишь для того, что нанести вред живущим, свести с ума, прокусить кожу, отравить ядом, забрать с собой. – А куда забрать? Где это их "забрать с собой"? – Ковач всегда думал, что мертвые приходили через выверты "города с домами-растущими-корнями-вверх". Была такая уверенность, особенно окрепшая, после того, как сам недавно побывал в Песочнице.

Пронзительно закричала птица. Странный и какой-то "неживой"был этот крик, и почему-то, показавшийся ему удивительно знакомым. Но повода для беспокойства он пока не ощущал.

– Песочница манила Криничьем. Я бы мог там остаться навсегда. – Он горько крякнул. – А ведь и не понятно, где на самом деле реальность: здесь, в этом утопленном в поганом болоте, мире. В мире, так похожем на тот, который как-то выпятился, надувавшим пузыри, будто кипевший бульон, зеленом болоте. В том месте раньше, казалось, что еще в прошлой жизни, существовал город счастливых людей. Но, на самом деле, это был не обычный город, в котором изобретались военные технологии, помогавшие в противостоянии с Рахни. По нему-то и был нанесен один из первых ударов инопланетян, превративший все живое в биологический бульон. Как раз там и появились первые аномалии, вроде ядовитых облаков, на самом деле бывшими колониями амеб, гравитационные ловушки, невидимая паутина и много чего еще. Хотя, многие старики, которые помнили, как было "ДО", говорили, что все началось с города Мегатонна – мегаструктуры из спрессованных обломков городов, постоянно меняющий очертания и крадущий воспоминания людей. Именно этот город, являясь центром катастрофы, в которой множился своими творениями Конфликт, породил Скаб. С отвращением, Ковач сплюнул – упоминание Мегатонны всегда вызывало в нем отвращение.

И это теперь его реальность. Реальность без Солнца, без сезонов, без дня и ночи. А в Криничье было все. И люди, казавшиеся такими живыми. – Так где же настоящая жизнь?

Его импровизированный посох, гулко ударился о предмет, по звуку схожим с деревянным. Ковач резко встал, осторожно приблизил посох к тому месту, где тот недавно встретил препятствие, палка упруго уперлась в некий предмет, пружинно сопротивлявшийся его напору. Дерево.

Он подошел ближе, туман не сразу давал понять, чем это могло оказаться. Впрочем, эта поганая марь всегда была столь однозначна в своих реакциях, всегда последовательна в том, чтобы сохранить в тайне и глубине влажных чресел то, что считала только своим. А по большей части, или по своему обыкновению, этим оказывалось мертвым, с душком разложения, родственным ей самой.

Корестер подошел ближе, протянул руку, дотронулся ладонью в перчатке, сжал в пальцах.

– Шест, брус, древко. – Оценивающе подсказало тактильное ощущение.

Поднял руку по дереву вверх, и отпрянул в ужасе. Сверху свешивались две детские подростковые ноги, обутые в сандалии, так похожие на детские. Худые коленки в тканевых колготах и короткое изодранное платье. Ребенок на шесте!

Он сразу её узнал! Проклятие подобным мест – Делулу! Ребенок-кукла, собранная из ситетмера и искусственного, человекоподобного существа – пластикового маникена! Исчадие ада, придуманное извращенным разумом Рахни!

– Нет! Тебя не должно быть здесь! – Он со злостью ударил посохом по дереву бруса, сверху которого был закреплен манекен, не по погоде и не времени года одетый в бордовое с белым горошком, платье. – Ты не должна быть здесь! – Ковач вновь со злобой ударил по древку! – Скаб тебя дери! Здесь не твое место! – Вновь глухой удар по шесту, дерево гулко задрожало, но выдержало, не треснуло и не лопнуло, на что надеялся Ковач. – Твое место в Топи! Слышишь! Слышишь меня! – Вновь удар по шесту.

Раздался чудовищный хруст, будто ломалась изнутри засохшая корка, словно сам Скаб трещал по швам. Голова манекена повернулась, стеклянные глаза, сделав несколько оборотов, остановились на нем, злобно расширяясь нарисованными зрачками. Белый рот с рельефными губами, лопнул в центре, разъезжаясь в стороны и поднимаясь уголками. Брызнула кровь, окрашивая кожу у рта в красное, а улыбка приняла форму рваной нервной, хищной усмешки. Чудовище повернулось, скручиваясь телом, раздался отвратительный хруст разламываемого искусственного тела, подняло вверх тонкие белые руки, со слипшимися, не оформленными в отдельные пальцы, ладонями. Поплыло на ветру, всматриваясь в Ковача, блестевшими бусинами глазами. Скакануло на единственной палке-ноге корестеру навстречу. Он отступил, споткнулся о болотную кочку, сел в трясину. И тут ему вспомнилась ярким пятном картина из прошлого, хотя подобного давно не было. Не было подобных видений, которые пропали ровно после того, как Рахни ловчей сетью накинули на мир Скаб, лишивший людей памяти. Вспомнил, как в прошлом, при посещении Омега-Гэст, тогда еще бывшей на несколько сот километров ближе, чем сейчас, хотя он и ходил всегда одним и тем же маршрутом, так же вляпался в эту скверну, выродка синтетмера. Наткнулся на Делулу, смесь живого человека и искусственного тела, и чуть не погиб, доверившись эмоциям, которые всегда обманывали.

Он помнил, и это, с одной стороны радовало, с другой пугало, как он, очутившись в Топи Ржавых Молитв, искал, заблудившись после первого выверта Антитекстуры и жидких песков Песочницы, вырвался в то болото. И как встретил её:

"Бестужев Валентин Алексеевич. Так его раньше звали, еще до того, как Конфликт захватил планету. А потом, за крепкое телосложение и узловатые, характерные для кузнеца руки, был прозван среди корестеров Ковач. Корестеры не обычные вояки, а намного круче простых охотников на уцелевшие послевоенные сокровища. Такой себе организованный спецназ среди лучших, Ядер-Ханты.

Получилось так, что в стылый ноябрь, выкинула его Песочница, прямо в Топь Ржавых Молитв, болото усеянное гнилыми кочками да останками инопланетной военной техники. Под ногами скрипело, в носу свербело и хотелось чихать, но не чихалось. В глазах собиралась болотная влага, копилась в уголках водой, стекала каплями слез. Да и вообще, после сухости и раздражающего поползновения вездесущего песка, от мертвецов, пытающихся завести вглубь, в трясины зыбучих мест, лишить памяти и сил к сопротивлению, это место ему почти нравилось.

От его снаряжения ничего не осталось целого, боевой запас он или растерял на просторах воронки, или расстрелял, был пуст. полевые запасы еды тоже закончились, а желудок уже напоминал о себе скрипучими кислотными позывами, отправляя горькие ядовитые сгустки к глотке, словно вестников с плохими известиями.

Он вспомнил, что когда-то случилась такая битва, в которой много полегло Рахни. Никак эти инопланетные твари, называвшие себя Жнецами, не ожидали скорой наступления технологической эры Атлас, защитивный Землю. А она пришла вместе с союзниками декуанцами и ханарами. Земляне разгромили космический флот Сун-Сэ, а то, что осталось от него, вылилось потоками в подобные низинки, как эта, ранее занимавшею земным поселком, под названием Трофимовка. Понятное дело, людей оттуда вывели, да вот осталась живность какая-то, что не ушла с хозяевами по разным своим причинам. Они-то и стали тем первым биологическим киселем, в котором заварилась впоследствии эта странная жизнь, что населила современное болото.

Топь Ржавых Молитв.

Ноябрь или декабрь, а еще может июль или август – теперь никто понятия не имел, какая погода или сезон, всегда слякоть, изморозь, сырость и туман. Солнца нет, оно скрыто давно, будто уничтожено каким-то секретным оружием Рахни. Да, к тому же, когда Сун-Сэ встала на орбиту, между Солнцем и Землей, её невидимые силовые поля забрали все тепло, весь свет, скрыв навсегда родительскую звезду. Хотя, некоторые поговаривали, что так могло произойти из-за влияния загадочной Черной Звезды. Из-за Родины. Будь она не ладна! Будь не ладна, эта чёрт-её-дери эра Атлас! Будь проклят тот день, когда земляне решились помочь спасательной миссии и приняли инопланетян. Как выяснилось, за ними велась охота Жнецов, которые освоив технологию "Блуждающей Земли", навлекли горе на всю Солнечную систему. А теперь еще и это осточертевшее болото!

Мало кому удавалось по своей воле выйти из неё живым и здоровым. Мало кому живым и почти никому здоровым. А бывало так, что просто с ума сходили, и оставались вечными спутниками Топи, ходили в тумане скрюченными тенями, тыкали кривыми сухими ветками в илистое дно, ища что-то утраченное и разговаривая с вымышленными собеседниками. Их так и назвали – Тенебродцы Топи. Понятное дело, пользы от них ноль, но хоть не мешали проходящим мимо.

Зеленая вода выдавливая из под ног маслянистые разводы тины и не допускала всплесков под шагами, забирала все звуки, колебания, топила движения и время в своей безмятежности. Иногда казалось, что это лучшее, что может случится с человеком, уставшим от борьбы, уставшим от вечной сырости, одиночества этого мира. Порой реальность была и вовсе странной, убеждая в том, что они тут, на глубине атмосферы, давно утонули, а та Топь, что сейчас под ботинками, попросту не сформировавшееся дно этого огромного всепланетного болота. А если везде болото, если они и взаправду утонули, так для чего дальше бороться, сопротивляться? Или все же не так? Все же человек остался человеком даже в этом богом забытом месте?

Ковачу почему-то вспомнился неказистый мужичек, со всклоченной короткой бородкой, росшей из него кривыми кочками, но при этом надежно скрывая в себе рябые губы и плохие зубы владельца. Звали того человечка Игнат, и дорос он ровно до плеча Ковача. Но зато гонора в нем было на них двоих. И не имея иных достоинств, любил хвастаться перед всеми встречными-поперечными Игнат своими любовными похождениями:

– Четыре! Слышите! – Поднимал прокопченный короткими "козьими ногами"человечек указательный палец на уровень виска, чтобы у собеседника вскипала грошовая зависть за то, что, как думал Игнат, было только его заслугой. – Четыре раза! Она умоляла меня остановится! Ха-ха! Слышишь! Умоляла.

Правда никто не слышал, да и никто не спрашивал в котором веке это с ним случилось, но кивали в ответ, понимая его нехватку. А как то раз, после очередного выхода Ковача на поверхность, не встретился ему Игнат. Он не сразу обратил внимание на отсутствие того, но как-то, после летучки их небольшого отряда Ядер-Хантов, выходя из зала совещаний и уже ожидая многозначительных поднятий пальца, вновь не встретил Игната. Заинтересованный Ковач прошел вдоль коридора, что петлей уводил вглубь Гэст-Хаба, потом вернулся назад. Ему встретился кто-то из корестеров, которого он вежливо попросил рассказать о судьбе отсутствующего, на что получил ответ, что Игната нет как пара дней. В розыск пока не объявляли, но раз им заинтересовались, то это сделать может он за родственников. Ковач согласился. Примерно представляя привычки Игната, первым местом его посещения стал рехаб при фонде содействия ветеранам в верхнем городе Омега-Гэст, и сразу оказался прав. Ему наперерез выскочила достаточно молодая и привлекательная девушка с заплаканным лицом, схватила его за руку, уперлась, не захотела его отпускать, требовала рассказать что случилось с Игнатом. Он старался успокоить её, объяснить, что все нормально, что они с ним старые знакомые, и что он ищет его, чтобы обсудить новости по работе.

Она не поверила, но отпустила. Ушла, размазывая темные полосы от окрашенных черной тушью слез. Её звали Юлей, двадцати четырехлетняя сирота, дочь корестера и санитарки блока "А", прославившегося борьбой с инопланетным биологическим заражением. Её отец погиб еще в двадцать восьмом, схлопотав пулю "дружеского огня", а на маму напал облученным мутант, бывший пленный Рахни, из которого те пытались создать "совершенный организм", но как и в прочих экспериментах удачи не имели. А на следующий день он узнал, что Игнат на какой-то чёрт увязавшись за группой преследования, пропал в Топи. Поговаривали, что видели его, или похожего на него в тумане на болоте, видели этот неповторимый знак – прокуренный палец у виска. А еще через четыре дня пропала Юля, после того, как стала окончательно сиротой.

Ковач шел медленно, преодолевая сопротивление зеленой жижи, и думал, что настоящей бедой стало то, что каждый раз на пути следования путников, появлялась новая невообразимая тварь, имевшей чужие, непонятные человеческому умы, мотивы. Как и в этот раз, как будто было мало ему недавних "приключений".

– И-и-и-я! – Ноги не слушались, перебирали под собой вязкое и липкое нехотя, утягивались за теми "руками", что встречали его снизу. Это потом он понял, что никах "рук", конечно, не было. Было болото, и Топь. Корестер сгруппировался, подтянул ближе к груди автомат, подобрался и сумел удержать равновесие, не сверзится в этот гнилостный отстойник. Сплюнул кровь – результат ього, что неосторожно прикусил щеку, оттер ладонью в перчатке без пальцев жесткую бороду, огляделся.

Резко и дико кричала какая-то взбалмошная птица, которая ну никак не могла жить до Конфликта. Скорее всего это была даже не птица, а какая-нибудь новая облученная тварь, как в прошлый раз ему попалась. Тогда это стало существом, зажатым в влажный тонкий мешок-плеву, без рук, головы и как такого туловища. Только тонкие ноги торчали в стороны. Ил-Обниматель. С виду не такая уж и опасная тварь, медлительная, безмозглая, ведомая инстинктами и вроде коллективного сознания Топи. С перепугу Ковач расстрелял всю обойму. Хотя можно было пройти мимо, тварь неповоротливая, вряд ли смогла бы догнать его.

Решил не тратить времени зря, развернулся, и осторожно ступая, стал продвигаться вперед, ощупывая твердые на вид, но обманчивые кочки. Под ногами жадно чавкало, в сапогах мерзко скрипело болотной водой. Ужасно хотелось курить, но весь свой запас пришлось оставить в Песочнице, иначе он мог не выбраться оттуда. При воспоминании о недавнем своем приключении, в который раз грозившим ему гибелью, Ковача передернуло. Резкий крик птицы раздался гораздо ближе. Почему-то росла уверенность, что это все же не было птицей, уж слишком медленно ОНА преследовала его. Обернулся. В тумане Топи бродили как минимум две кривые фигуры Тенебродцев, а вот дальше за ними, глубоко в ватной пелене, маячила тонкая высокая полупрозрачная, от рваных течений мари, фигура. Колыхалась на ветру, которого не было. В Топи Ржавых Молитв никогда не было ветра, просто потому, что само Болото не пускало ничего вовнутрь.

Что случалось в Топи, оставалось навечно в Топи.

Ковач понимал, что выяснять, что преследует его, не стоит. Он не останавливался, старался не оглядывается, даже несмотря на то, что очень хотелось. Он знал, что за спиной дергалась и пульсировала смерть. В Топи все было для того, чтобы сожрать, утопить или свести с ума. А еще, он больше всего, больше других проявлений мутаций, боялся нечто, что звалось Делулу.

Делулу.

Это были фигуры подростков, девочек, устойчиво закрепленных на деревянных шестах. Раньше, до того момента, как случился Конфликт, эти фигуры принадлежали разного рода магазинам, и стояли в витринах, изображая модели людей, подростков для детской моды. А потом синтетмер изменил их, придав фантомные признаки человека. И теперь, когда удавалось замечать их, эти странные фигуры, а они, в ответ, замечали вас, улыбались ужасной, отвратительной рваной усмешкой. Улыбались не сформированным ртом, грязной линией губ, безумным выражением искусственных стеклянных глаз. Но настоящая жуть начиналась тогда, когда фигуры двигались на своих шестах, всплескивали руками, наклоняли головы и призывно махали вам руками, затягивая в топи. Кто еще мог породить подобных кентавров, сфинксов, кроме извращенной мысли Рахни? Как поговаривали в Омеге-Гэст, так проявлялись свидетельства возрождения хеттов, первых синтетических людей, теперь воскрешаемых вместо не оправдавших ожиданий Северянинов. Хотя, с тем же успехом, Рахни попытались бы развивать и дальше ветофанов – ничего у них не получится и в этот раз, как и во все предыдущие. Лишь добавят жути в современный постапокалиптический мир.

И все же, насколько чудовищны эти создания. Как их там прозвали в Большом городе Омеге-Гэст? Первые Делулу, выросли из кислотного паразита БрейнРота. Поговаривали, что паразит этот, БрейРот, появился на заре эпохи Атлас, во время самого страшного дождя, вызванного гравитацией Сун-Сэ, что проходила на расстоянии Луны, и изменила приливные силы планеты.

И только потому проклятая планета, с черными железными облаками разминулась со спутником Земли, что та находилась на противоположной стороне. И вот тот дождь, что длился несколько суток, принес с собой отвратительных жирных гусениц. БрейнРот, так их прозвали за то, что они проникая в спящего человека, питались им, а продукты жизнедеятельности откладывались в мозгу жертвы, а после, взаимодействуя с клетками и нейронами, отравляли их ядом, разъедавшим мозг. Но и это не все! Самое ужасное было много позже! Отравленные клетки делали из людей жутких монстров с сумасшедшей издевательской усмешкой на губах во весь рот, а из глаз и губ стекала коричневая жидкость – продукт отравления разума. И когда люди становились такими, они готовы были на самые отчаянные поступки, продиктованные прожженным разумом. Так появились первые безумные набитые требухой чучела, мутировавшие из людей, и уже после, БрейнРот освоил настоящих кукл, манекенов. А Рахни оставили попытки создать новых существ из людей путем мутации последних из-за сложности их контроля, потому-что последние бесцельно разбредались по земле, и где-то бездарно погибали. Рахни нужно было контролируеиое уничтожение.