Я тебя вижу

Он помог ей надеть пиджак, проводил до двери. Его поцелуй в щёку был быстрым, сухим.

– Такси вызвать?

– Я сама, не беспокойся.

Лифт спускался вниз в гулкой тишине. В её рту стоял горьковатый привкус не от вина, а от чего-то другого. От осознания, что его мир – это не только панорамные виды и дорогое вино. Это в первую очередь железная дисциплина, жёсткие сроки и ответственность, перед которой отступает всё, даже такие хрупкие, едва начавшиеся чувства.

Дома, в своей уютной «однушке», тишина давила ещё сильнее. Она включила телевизор для фона, но голоса дикторов казались бессмысленным шумом. Она приняла душ, смывая с себя запах его парфюма и отеля, но ощущение его рук на спине осталось под кожей, как фантомная конечность, которую уже ампутировали, но которая всё ещё болит.

Сон не шёл. Она ворочалась, глядя в потолок, прокручивая в голове их разговор. «Я не принц… Я могу быть только собой… Иногда далеко». Он предупредил. Честно, без прикрас. А она всё равно поддалась иллюзии, что в этот раз будет иначе. Что для неё он сделает исключение, отложит срочный звонок, останется с ней.

Утром, с тёмными кругами под глазами, она натянула на себя самый невзрачный рабочий костюм и отправилась в офис. Сообщений не было. Ни утром, ни к обеду. К концу дня в горле стоял ком, который не проглатывался ни кофе, ни водой.

Она отчаянно пыталась сосредоточиться на работе, но мысли возвращались к нему снова и снова. «Он работает. У него форс-мажор. Он сказал – позвонит завтра. Значит, позвонит. Не все же должны жить по твоим сказочным сценариям, Маша».

Но рациональные доводы разбивались о молчание телефона. К вечеру она не выдержала и написала Марине: «Встретишься? Выпьем кофе».

Они встретились в ближайшей кофейне. Марина, увидев её лицо, свистнула.

– Что случилось? Ты выглядишь, будто тебя через мясорубку пропустили. Не заболела?

– Нет, – Маша сжала бумажный стаканчик в руках. – Просто… тот мужчина. Дмитрий.

Марина закатила глаза.

– О, боги, опять твой московский загадочный принц? Ну и что он на этот раз натворил? Подарил тебе замок из облаков, а он растаял и утёк?

– Он… всё объяснил. Честно. Сказал, кто он и чего хочет. А потом у него работа, и он пропал.

– Честно? – Марина фыркнула. – Честно – это когда говорят «дорогая, я тебя люблю, давай поженимся». А всё остальное – словесная шелуха для оправдания своего удобства. Он что, сказал «я эгоистичный мудак, который хочет тебя, когда ему удобно, а в остальное время тебя не существует»?

– Марин!

– Что «Марин»? Ты сама всё знаешь! Ты просто не хочешь это признавать, потому что он первый, кто заставил тебя чувствовать себя женщиной, а не девочкой в замке из розовых облаков и призрачным пони с кудрями. Но чувствовать – это одно, а строить отношения – другое. Из чего, прости, вы строите? Из ночей в отелях между его деловыми звонками? Это не фундамент, Машка, это песок.

Слова подруги были жёсткими, как пощёчина, но в каждой – была горькая правда. Маша молча смотрела на пенку в кофе.

– Что же мне делать? – прошептала она.

– Выбери сама. Или ты продолжаешь эту… игру на его условиях, понимая, что в любой момент он может исчезнуть, и у тебя не будет даже права обижаться и злиться на него. Или ты ставишь точку. Пока не влюбилась по-настоящему и тебя не разорвало на куски. Хотя, боюсь, с поездом уже опоздала.

Вечер второго дня прошёл в тишине. На третий день, утром, когда она уже почти смирилась с мыслью, что его «завтра» так и не наступит, на её личный телефон пришло сообщение. Короткое, без приветствий.

«Прости за молчание. Ад кромешный. Вечером буду свободен. Если хочешь увидеться – буду в том же отеле. После девяти. Д.»

Сообщение было похоже на служебную записку. Ни «соскучился», ни «как ты». Просто факт: время, место. И выбор за ней. Снова.

Маша положила телефон и уставилась в экран компьютера. Перед ней был тот самый выбор: песок или камень. Мир грёз, где он мог быть её принцем хотя бы на одну ночь, или суровая реальность, где он был Дмитрием Соломоновым, деловым партнёром с непредсказуемым графиком.

Она просидела так до самого вечера, не находя ответа. А когда стрелки приблизились к девяти, её тело, казалось, приняло решение само. Она не стала переодеваться, не красилась. Просто накинула пальто поверх рабочего костюма и вышла.

Она ехала в такси, глядя на мелькающие огни, и понимала, что едет не за обещаниями и не за любовью. Она ехала за правдой. За тем, чтобы посмотреть ему в глаза и понять окончательно: кто они друг для друга? Случайное пересечение орбит или нечто большее? И готова ли она жить в этом «нечто», если оно будет таким сложным и ненадёжным?

Подъезжая к отелю, она чувствовала не волнение, а странное, леденящее спокойствие. Она была готова услышать всё что угодно. И наконец-то сделать свой взрослый, осознанный выбор. Не из страха одиночества, а из понимания себя. Каким бы горьким этот выбор ни оказался.

ГЛАВА 10

Она позвонила в номер с лобби. Его голос в трубке домофона был сдавленным, усталым.

– Мария? Поднимайся. Двадцать второй этаж.

Лифт мчался вверх почти бесшумно. Маша глядела на меняющиеся цифры и ловила собственное отражение в полированных дверях: бледное лицо, под глазами тени, строгий пучок. Она не выглядела как женщина на свидание. Она выглядела как человек, идущий на важные переговоры.

Дверь в номер была приоткрыта. Она вошла. Комната была погружена в полумрак, горела только настольная лампа у рабочего стола, заваленного ноутбуками, папками и пустыми кофейными чашками. Дмитрий стоял у панорамного окна, спиной к ней, в одних брюках и мятых на груди рубашке. В его позе читалась такая глубокая усталость, что у Маши на мгновение сжалось сердце.

– Я тут, – тихо сказала она, закрывая за собой дверь.

Он обернулся. Его лицо в свете уличных огней казалось высеченным из гранита – жёстким, с резкими тенями под скулами и у рта. Но глаза… глаза были теми же – серо-голубыми, проницательными, только сейчас в них плавала невысказанная извиняющаяся мука.

– Я не думал, что ты придёшь, – его голос был хриплым от многочасовых переговоров.

– Ты пригласил.

– Пригласил. Не более того.

Они смотрели друг на друга через полутьму комнаты. Никто не делал шага навстречу.

– Как отчёт? – спросила она, чтобы разрядить тишину.

– Сдан. Ценой трёх бессонных ночей и нервов моей команды. Мир спасён, – в его голосе прозвучала горькая ирония. – Прости, что в тот вечер… всё так оборвалось.

– У тебя работа.

– Да. Всегда есть работа. – Он отвернулся к окну. – Иногда кажется, что это единственное, в чём я по-настоящему силён. Всё остальное… выходит криво.

Маша медленно сняла пальто, повесила его на стул. Пришло время говорить. Без грёз, без намёков.

– Дмитрий, – сказала она твёрдо. – Я не могу так.

Он напрягся, но не обернулся.

– Не можешь как?

– Ждать у моря погоды. Жить от сообщения к сообщению. Быть «интересным вариантом» в перерывах между твоими бизнес-кризисами. Я тебя понимаю. Ты честен. Ты говоришь, как есть. Но «как есть» – мне не подходит. Мне больно.

Он наконец повернулся к ней. В его глазах не было гнева, только глубокая усталость и… понимание.

– Я знаю, – тихо сказал он. – И мне от этого тоже нелегко. Но я не умею по-другому. Я не умею «выходить в свет» по расписанию, дарить цветы без повода, строить планы на год вперёд. Моя жизнь – это хаос, управляемый жёсткими дедлайнами. И в этот хаос я не хочу никого затягивать. Особенно тебя.

– Почему особенно меня? – вырвалось у неё.

– Потому что ты… ты другая. Ты не из этого мира. У тебя есть твоя квартира, твои родители, твои представления о любви. У тебя есть почва под ногами. А я… я всегда в полёте. Или в падении. И я не хочу, чтобы ты падала вместе со мной.

Это было почти признание. Но признание в собственной непригодности, а не в любви.

– Ты думаешь, я не способна на взрослые отношения? На принятие тебя таким? – её голос дрогнул.

– Я думаю, ты заслуживаешь большего, чем я могу дать, – отрезал он. – Ты заслуживаешь стабильности, предсказуемости, человека, который будет рядом каждую пятницу и каждое Рождество. У меня этого нет. И не будет.

Наступила тягостная пауза. Город за окном жил своей жизнью, мигал огнями, а в этой комнате двое взрослых людей хоронили то, что даже не успело по-настоящему родиться.

– Значит, это всё? – спросила Маша, и в горле запершило.

– Это было бы разумно, – он снова отвернулся, и его плечи слегка ссутулились. – Для тебя.

Разумно. Холодное, безжизненное слово. Всё в её жизни до этого момента было разумным: хорошая работа, подаренная родителями квартира, поиск «подходящего» принца. И впервые, когда в её жизни появилось что-то иррациональное, живое, пульсирующее – пусть и такое сложное – разум предлагал от этого отказаться.

– А что неразумно? – прошептала она.

Он медленно обернулся. В его взгляде вспыхнула та самая искра – опасная, тёмная, манящая.

– Неразумно… – он сделал шаг к ней. – Неразумно было бы сказать, что эти три дня молчания я думал о тебе. Каждый раз, отрываясь от цифр. Неразумно было бы признаться, что когда я сейчас увидел тебя в дверях, мне захотелось не говорить всё это, а просто взять и замолчать. Навсегда. Забыть про работу, долги, Москву. Но я не могу.

– Почему? – она не отступала, глядя ему прямо в глаза.

– Потому что тогда я перестану быть собой. А ты разочаруешься во мне ещё сильнее, когда поймёшь, какой ценой далась эта «забывчивость».

Они стояли в двух шагах друг от друга, разделённые не пространством, а целой пропастью их разных миров, обязательств, страхов.

– Я не прошу тебя забывать, – сказала Маша, и слова рождались где-то глубоко внутри, помимо воли. – Я прошу… дать мне шанс. Не как принцессе в башне, которой нужен принц. А как человеку, который… который хочет попробовать. Войти в твой хаос. Научиться в нём жить. Без гарантий. Но и без этой… ледяной честности, которая режет по живому. Может, есть что-то между «разумно» и «невозможно»?

Он смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Борьба между желанием оттолкнуть, чтобы обезопасить, и желанием притянуть, чтобы наконец-то не быть одному в этой капсуле высоко над землёй.

– Это будет очень трудно, – предупредил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

– А что у нас легко получалось? – она попыталась улыбнуться, и это было самое грустное и самое смелое выражение её лица за всю жизнь.

Он не выдержал. Он закрыл расстояние между ними за одно мгновение и прижал её к себе, спрятав лицо в её шее. Его тело вздрагивало от усталости и сдерживаемых эмоций.

– Я не умею обещать, – прошептал он ей в волосы.

– И не надо. Просто… будь. И позволь мне быть рядом. Когда сможешь. Как сможешь.

Это не было победой. Это было перемирие. Хрупкое, шаткое соглашение отказаться от простых решений в пользу сложного, неизведанного пути. Он не стал её принцем. Он стал просто Димой – усталым, сложным мужчиной со своими демонами. А она перестала быть Машей в поисках сказки. Она стала Марией – женщиной, которая выбрала реальность, какой бы горькой и неудобной она ни была.

Они не говорили больше ни слова. Он просто водил её по комнате, уложил на широкую кровать, сам прилёг рядом, не раздеваясь, и обнял так крепко, как будто боялся, что её унесёт ветром. И в этой тишине, под мерцание городских огней за стеклом, не было страсти из клуба, не было изысканного ужина. Было только тихое, усталое принятие друг друга и тёмных вод, в которые они решили войти вместе, не зная, что ждёт их на другом берегу.

ГЛАВА 11

Тишина была густой и тёплой, как тяжёлое одеяло. Дмитрий уснул почти мгновенно, его дыхание выровнялось, превратившись в глубокий, ровный гул. Его рука, тяжёлая и горячая, лежала на её талии, якоря её на этом неудобном, слишком широком матрасе в чужом номере. Маша не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, где играли отблески городских огней.

Слова были сказаны. Решение принято. Но теперь, когда адреналин от разговора спал, накатывала пустота, перемешанная со страхом. Что она наделала? Дала согласие на отношения без правил, без гарантий, без будущего. На что она надеялась? Что её любовь (а это уже была любовь, она осознавала это с леденящей ясностью) изменит его? Превратит хаос в порядок? Это была детская наивность, против которой он сам же и предостерегал.

Он пошевелился во сне, глухо пробормотал что-то неразборчивое, его пальцы непроизвольно сжали складку её блузки. В этом жесте было столько бессознательной потребности, столько незащищённости, что у Маши защемило сердце. Таким – уставшим, безоружным, нуждающимся – его никто не видел. Возможно, даже он сам.

Осторожно, чтобы не разбудить, она повернулась на бок, лицом к нему. В полумраке его черты казались моложе, сглаженными сном. Она мысленно провела пальцем по резкой линии скулы, по тёмным ресницам, отбросившим тень на щёки. «Мой ненадёжный, мой сложный, мой», – подумала она с приступом нежности, которая была острее и страшнее любой страсти.

Рано утром, ещё до рассвета, его телефон снова завибрировал. Он проснулся мгновенно, как солдат по тревоге. Его глаза, ещё мутные ото сна, встретились с её. На долю секунды в них промелькнуло недоумение, затем – узнавание и что-то похожее на стыд.

– Опять работа, – хрипло прошептал он, садясь и нащупывая аппарат.

– Я знаю, – сказала она просто.

Он взял трубку, встал и отошёл к окну. Его голос, сначала сонный, быстро приобрёл привычные жёсткие интонации. Маша встала, поправила помятую одежду. Волшебство ночи рассеялось, уступив место суровой прозе утра. Она собралась молча, накинула пальто.

Закончив разговор, он обернулся. Между ними снова была дистанция, но теперь она знала – это не стена, а шлюз. Он то открывался, то закрывался, впуская и выпуская волны его иной жизни.

– Мне нужно ехать в аэропорт. Рейс в Москву через три часа, – сказал он, не извиняясь. Констатация.

– Я понимаю.

Он подошёл, взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми.

– Я… не знаю, когда вернусь. Неделя. Может, две.

– Буду ждать, – сказала она, и это не было пассивностью. Это было решение. Её выбор – ждать.

– Не жди, если… если будет слишком тяжело, – в его глазах промелькнула та самая ледяная честность, но теперь она не резала, а была частью договора.

– Это моё дело, – она попыталась улыбнуться. – Лети уже. А то опоздаешь на свой хаос.

Он коротко, почти грубо, поцеловал её в губы, потом выпустил.

– Я позвоню.

И снова это «позвоню». Но теперь она слышала в этом не обещание, а намерение. Хрупкое, как первая наледь, но настоящее.

Она уехала из отеля на рассвете, в пронзительно холодном, прозрачном воздухе. Город только просыпался. И она чувствовала себя иначе. Не брошенной, не обманутой в ожиданиях. Она чувствовала себя… взрослой. Той, кто сознательно идёт на риск, открыв глаза.

Последующие дни были испытанием на прочность. Работа, дом, родители, подруга Марина, которая качала головой: «Ну всё, пропала моя Мария. Совсем крыша поехала». Но внутри не было прежней паники. Была трезвая, почти отстранённая решимость.

Он звонил. Не каждый день. Иногда поздно вечером, его голос был измотанным, и они говорили всего пять минут. Иногда утром, короткие, деловые сообщения: «Всё в порядке. Сложно. Скучаю». Последнее слово появлялось редко, и оттого ценилось как сокровище.

Она не строила планов. Не воображала их общее будущее. Она научилась жить в настоящем. И в этом настоящем было много тишины и одиночества. Но это одиночество было наполненным. Она читала книги, которые он упоминал, смотрела фильмы, которые, как он говорил, стоит посмотреть. Она не пыталась влезть в его мир, она просто расширяла свой, делая его прочнее, интереснее.

Как-то вечером, через десять дней, он позвонил, и в его голосе была непривычная нота – что-то между усталостью и облегчением.

– Завтра возвращаюсь. Вечером. Свободен три дня. Если ты…

– Я свободна, – перебила она, не дав ему договорить.

На этот раз встреча была другой. Не в шикарном ресторане и не в отеле. Он приехал к ней. В её маленькую, тридцатиметровую «полуторку». Стоял на пороге с бутылкой вина и смущённой, почти неловкой улыбкой, глядя на её уютный, выстраданный быт.

– У тебя… очень мило, – сказал он, снимая пальто и оглядывая комнату, где каждая вещь была на своём, тщательно выверенном месте.

– Это дом, – просто сказала она.

Они пили вино на её диване, под пледом. Он рассказывал о Москве – не о сделках, а о том, как увидел в метро старика, играющего на скрипке, и заслушался, опоздав на встречу. Она рассказывала о том, как её мама пыталась подсунуть ей «очень хорошего мальчика» – соседа-стоматолога. Они смеялись. По-настоящему.

Потом была ночь. Нежная, медленная, без той отчаянной страсти их первой связи и без тяжёлой обречённости последней. Это было исследование друг друга заново. С новым знанием, с новой болью, с новой нежностью.

Утром он не улетал. Утро было ленивым, солнечным. Он варил кофе на её крохотной кухне, комично не помещаясь в ней. Они завтракали, и он спросил, указывая на штукатурную картину в центре комнаты:

– А это что?

– Эксклюзив, – улыбнулась она. – Дарю тебе экскурсию.

Они провели вместе все три дня. Гуляли по холодным осенним паркам, смотрели старые фильмы, молчали. Он ни разу не взялся за рабочий телефон. Это было маленькое чудо.

Когда пришло время снова уезжать, он стоял в дверях, уже собранный, уже немного отстранённый.

– Спасибо, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

– За что?

– За эти три дня нормальной жизни.

И она поняла. Её роль, её место в его хаосе – не пытаться его укротить. А быть тем тихим, тёплым портом, куда он может вернуться, чтобы просто побыть человеком. Не бизнесменом, не партнёром, не решателем проблем. Просто Димой.

Это было не то, о чём она мечтала в двадцать пять. Это было меньше. И бесконечно больше. Это был не конец сказки. Это было начало очень трудной, очень реальной истории. И она, наконец, была готова в ней жить. Без гарантий счастливого конца, но с полной уверенностью в правильности выбранного пути. Пути к себе. Через него.

ГЛАВА 12

Три дня пролетели как один миг. Проводив его в аэропорт под утро, Маша вернулась в пустую квартиру, где ещё витал лёгкий запах его одеколона и горьковатый аромат кофе, который он варил слишком крепким. Тишина после его присутствия была не гнетущей, а скорее обволакивающей, как мягкая ткань, дающая время осмыслить произошедшее.

Она не стала сразу убираться. Села на тот самый диван, где они провели вечер, и укрылась тем же пледом. На кофейном столике лежала забытая им зажигалка – простая, стальная, потёртая по краям. Она взяла её в руки. Вещь была безликой, функциональной, но в ней был отпечаток его привычки, его быта. Она положила зажигалку рядом с салфеткой из клуба в своей шкатулке. Коллекция странных артефактов её новой, непонятной жизни.

Работа в понедельник показалась удивительно пресной. Генеральный был в хорошем настроении, московский проект шёл как по маслу, чему, несомненно, способствовали усилия Дмитрия. Шеф мимоходом похвалил её: «Мария, я вижу, вы отлично скоординировали взаимодействие с Соломоновым. Он непростой человек, но с вами, кажется, нашёл общий язык».

Маша только кивнула, чувствуя жар на щеках. Если бы он знал, насколько «общий язык» они нашли.