Мальтийские шахматы

Олег Мушинский

Мальтийские шахматы

Болгарский гамбит

Глава 1

Из всех азартных игр мне больше всего нравились шахматы. В них случай вмешивался в игру ровно один раз и еще до того, как начиналась сама игра – при выборе кому за какой цвет играть. По крайней мере, так я считал, пока в 1914 году случай не занес меня в Варну. Это город в Болгарии, на побережье Черного моря.

Я тогда возвращался из Константинополя и рассчитывал успеть на пароход до Одессы, однако тот ушел буквально у меня из-под носа. Следующий рейс ожидался только через два дня. Я телеграфировал руководству, что задерживаюсь, и получил вполне ожидаемый ответ, что задерживаюсь я за свой счет. Сыскное агентство "Гермес" всегда славилось своей скаредностью.

Ну да, как говорится, не впервой. Кое-какие деньжата у меня оставались, и я снял номер в приличной гостинице. Говорят, обычно в конце июля здесь яблоку было негде упасть, однако в прошлом году болгары умудрились перессориться со всеми соседями разом, и это не могло не сказаться на числе зарубежных гостей.

Оставив вещи в гостинице, я погулял по улицам, разглядывая город, а вечер решил скоротать в игорном клубе. Место, кстати, оказалось очень приличное. У нас бы его назвали английским клубом. Там можно было и отужинать, и перекинуться в карты, и даже сыграть в шахматы.

Вот только шахматистов оказалось раз, два и обчелся. В первый вечер мы сыграли одну партию с русским консулом. Полтора часа двигали фигуры, но в итоге всё равно сошлись на ничьей. На второй вечер поначалу и вовсе игроков не нашлось. Я не спеша отужинал, полистал местные газеты – все они оказались на болгарском языке, из которого я знал едва ли с десяток слов – и уже подумывал сесть за карточный стол, когда подошел официант и на хорошем французском сообщил, что меня спрашивает какой-то господин.

– Меня? – удивленно переспросил я.

– Да, вас, – подтвердил официант и тут же помотал головой.

Хорошо хоть я уже знал, что у болгар этот жест означает "да", иначе бы он окончательно сбил меня с толку.

– Хорошо, пригласите его, – сказал я.

Официант проводил к моему столику седого господина. Он был одет в костюм кремового цвета с широким черным галстуком в золотую полоску. Кроме этого галстука в нём, пожалуй, больше не было ничего приметного. Среднего роста, средней комплекции, с невыразительным лицом. Разве что взгляд был внимательный, цепкий, но тоже какой-то отрешенный, словно бы той своей частью, которая не относилась к костюму, седой господин присутствовал где-то не здесь.

– Гуров Борис Юрьевич, – представился он. – Лесопромышленник.

– Моравский Феликс Викторович, – ответил я.

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие у него было крепкое. Я пригласил Гурова за свой столик. Он не стал тянуть кота за хвост и тотчас поведал, что прослышал от консула про сильного русского шахматиста и хочет со мной сразиться.

– Отказа я не приму! – решительно заявил Гуров.

Я заверил его, что буду только рад сыграть с ним, и он немедля отправил официанта за шахматами.

– Консул сказал, что вы – сыщик, – разглагольствовал тем временем Гуров, устраиваясь в кресле. – Сыщик – это хорошо. Это значит – аналитический склад ума. Сейчас его редко встретишь у молодежи. А старики уже весь ум подрастеряли, им одни картишки подавай. Ну и с кем, спрашивается, играть?

Про стариков он, пожалуй, сказал громковато. Тем более что русский язык тут, как оказалось, понимали неплохо. Картежники с двух ближайших столиков недовольно покосились в нашу сторону. Слава Богу, обошлось без скандала.

Официант принес нам доску. Она была немного меньше, чем я привык видеть, но при этом не складная, в которой можно было бы заподозрить походный вариант, и с тяжелым основанием. На столе доска стояла как влитая. Фигуры тоже оказались приземистые и тяжелые. Эдакие боевые грибочки. Толстый слой лака сделал белые фигуры ярко-желтыми, а черные – темно-бардовыми. Каждую украшал металлический герб клуба: поднимающийся из волны лев, весьма упитанный на вид.

Гуров дал официанту гривенник и попросил подбросить для нас монетку.

– Орел или решка? – быстро спросил он у меня.

Я едва успел пожать плечами – мол, да мне всё равно – и открыть рот для ответа, как Гуров уже всё решил за меня.

– Вы у нас лицо официальное, – заявил он. – Стало быть, пусть вам будет государев орел, а мне уж останется решка.

На самом деле, конечно, частный сыщик не более официальное лицо, чем лесопромышленник. Был бы я полицейским – тогда да, это другое дело. Но не спорить же по такому пустяку?

– Пусть будет орел, – сказал я.

Официант подкинул монету, ловко поймал ее на лету и тотчас показал нам на открытой ладони. Выпал орел. Гуров развернул доску белыми фигурами ко мне и попросил официанта принести чаю с лимоном. Тот ушел. Гривенник, кстати, с собой прихватил, но Гуров, захваченный предстоящей игрой, этого, похоже, даже не заметил.

– Ну-с, – сказал он, потирая руки. – Почем сейчас играют в Петербурге?

– А почему вы решили, что я из Петербурга? – спросил я.

Этого я консулу точно не говорил. Не то чтобы я подозревал в чем-то моего визави, просто среагировал машинально. За последнюю неделю меня дважды пытались убить. Третьего раза вроде не должно было быть – дело закрыто, пропажа возращена владельцу – но моя нервная система, как оказалось, все еще пребывала на взводе.

Сразу подумалось: вот вернусь в Питер, дам отчет в агентстве и возьму, пожалуй, недельку отдыха. Пусть даже и за свой счет. А можно и здесь задержаться. Не Мариендбад, конечно, но вообще места красивые и, главное, спокойные. По крайней мере, были таковыми на тот момент.

– Выговор у вас столичный, – с улыбкой пояснил Гуров. – Меня жизнь по миру помотала, так что ухо натренировано. Я вашего брата от москвича или волжанина враз отличу.

– Ах, ну да, – согласился я.

Сам Гуров едва заметно "окал", но угадать откуда он родом я бы не взялся и спросил напрямую:

– А вы откуда будете, Борис Юрьевич?

– Нижегородский я, – ответил Гуров. – Заметили моё "о"? Вот то-то и оно! Одна буква, а сколько о человеке рассказать может. Но к делу, уважаемый Феликс Викторович, к делу!

– К делу? – переспросил я. – Ах, да. У нас обычно играют рублей по пять.

Разумеется, пять, а то и десять рублей – это в приличных заведениях вроде этого.

Знавал я одного деда в Александровской слободе, тот в кабаках вообще по двугривенному играл и, кстати, неплохо жил с этого. Я его зазывал в наш клуб показать мастерство, но он, узнав о ставках, отказался. Как он тогда сказал: "когда, Феликс, последние штаны на кону, про красоту игры ты уже не думаешь, а шахмата, она как девица – любит, чтобы ею восхищались".

Я в полной мере прочувствовал верность этого утверждения, когда один купец в запале поставил на кон сто рублей, и я большую часть игры думал не о ходах, а о том, что, если проиграю, следующий месяц буду жить на подножном корме. Ту партию я в итоге свел к ничьей, но с тех пор никогда не ставил больше, чем не жаль было бы отдать за хорошую игру.

– Столько рублей у меня с собой нет, – сказал Гуров. – Тут у них всё больше лёвы в ходу. Но кое-что на эту сумму найдется. Не сумлевайтесь!

Он похлопал себя по боковым карманам, почесал в затылке, спросил сам у себя: "куда же я ее дел?" и, наконец, произнес:

– Вот, извольте принять мою ставку.

С этими словами Гуров вытащил из кармана пиджака серебряную фигурку. Размером она была с пешку, да, скорее всего, и была ею. Только, конечно, в куда более дорогом комплекте шахмат. Мало того что серебряная, так еще и выглядела как живая, с таким мастерством она была сделана.

На круглой подставке стояла миниатюрная девица в рыцарской броне. В левой руке она держала треугольный щит с мальтийским крестом, в правой – короткий меч. И то, и другое она крепко прижимала к себе, будто боялась, что отнимут. Голову девицы защищал рыцарский шлем с поднятым забралом, из-под которого выбивались короткие кудри. Мне почему-то сразу показалось, что они непременно должны были бы быть рыжими. Лицо у девицы было округлое и курносое, с едва намеченной улыбкой и лукавым прищуром глаз. В общем, будь она живая, я бы сказал, что она симпатичная.

– Я купил ее в Париже за десять франков, – сказал Гуров. – Как сувенир. Думаю, она стоит немного дороже, так что ставьте против нее пять рублей – не ошибетесь.

И он снова улыбнулся. Улыбка у него была располагающая. Фигурка мне тоже понравилась, да и играл я не ради денег. Ставка, подобно специи, лишь придавала игре остроты. Вытащив из кошелька пятирублевку, я положил ее на стол. Гуров неосторожным взмахом руки чуть было не смахнул ее на пол. Я едва успел поймать.

– Ох, извините! – воскликнул Гуров, всплеснув руками.

На этот раз обоими, зато без видимых последствий.

– Ничего страшного, – ответил я и, переставив его фигурку поверх купюры, обратился к девице: – Пригляди за моей ставкой, пожалуйста.

На миг мне показалось, будто она подмигнула в ответ. На самом деле, конечно, это была всего лишь игра светотени. К нам подошел официант с подносом в руках. Он аккуратно поставил рядом с Гуровым большую фарфоровую чашку на широком блюдце. И то, и другое было украшено всё тем же гербом с пузатым львом. В кружке был крепко заваренный чай, а на краю блюдца лежали три кружка лимона.

– Ну-с, начнем! – сказал Гуров, делая мне приглашающий жест.

Мол, вы начинайте. Сам он быстро перекидал весь лимон в чашку и старательно перемешал, придавливая его ложечкой. Мне от одного взгляда на это действо во рту кисло стало. Гуров на пробу отхлебнул чаю и удовлетворенно кивнул.

Я двинул вперед королевскую пешку. Гуров тотчас отставил чашку и ответил пешкой на поле с5, начиная выстраивать сицилианскую защиту. Теоретики шахмат считали этот дебют неблагоприятным для черных, однако от такой защиты можно было легко перейти в контратаку, поэтому сильные, уверенные в себе игроки всё-таки его разыгрывали.

Передвинув пешку, Гуров с вызовом взглянул на меня, как бы спрашивая: "Ну-с, что вы на это скажете, молодой человек?"

"По-сицилийски так по-сицилийски," – мысленно ответил я и двинул свою пешку на b4. Этот вариант сицилийского гамбита я подсмотрел у американца Маршалла и давно хотел опробовать его в деле. Гуров неожиданно легко купился. Он снял мою пешку своей и потом без раздумий разменялся ею на поле а3. Последнее – это он совсем зря. Жертва пешки дала мне позиционное преимущество, которое я быстро начал наращивать, выводя в бой легкие фигуры.

Гурова это нисколько не смутило. Торопливо отхлебнув чаю, он решительно повел свои фигуры в наступление, да так агрессивно, что мне с моим преимуществом едва удавалось сдерживать его натиск. В какой-то момент даже пришлось разменять ферзей, чтобы хоть немного сбавить накал игры.

Мой оппонент играл быстро, по наитию, не раздумывая долго над ходами, и вместе с тем очень азартно. Он хватал всё, что мог побить. Пешки и фигуры одна за другой покидали доску. Пока я раздумывал над своим ходом, Гуров шумно отхлебывал горячий чай и, что удивительно, совершенно не морщился.

– Ну же, Феликс Викторович! – поторопил он меня, когда я в очередной раз просчитывал ходы. – О чем задумались? У вас тут не так много вариантов.

Игра клонилась к ничьей. Не такой как с консулом, спокойной ничьей между двумя неприступными позициями, а такой, когда на поле брани банально не останется бойцов, чтобы сражаться дальше. Такие ничьи я, по правде говоря, очень не люблю. Лучше уж рискну и буду играть на победу.

Отклонив предложенный размен, я перевел своего слона на поле d8. Гуров тотчас атаковал его конем. Думаю, он просчитал этот мой ход заранее. Я уже поднял руку, чтобы увести слона из-под удара, как вдруг серебряная девица вновь мне "подмигнула". На этот раз, думаю, в ней отразился отсвет от чашки. Гуров как раз отхлебнул чаю. Машинально сконцентрировав взгляд на фигурке, я задержал взгляд над доской и вдруг увидел шанс на победу.

На первый взгляд ситуация на королевском фланге была тупиковая. Одинокая белая пешка стояла на поле g4, столь же одинокая черная – на h6, в общем, кто первый двинется, того и съедят. Однако теперь мой слон прикрывал поле g5, и я передвинул туда свою пешку.

Да, это был всего лишь шанс. Будь на месте Гурова консул, он бы попросту разменял пешки и баталия продолжилась бы, склоняясь к ничьей, но тут я рассчитывал на характер моего оппонента. И он меня не подвел.

– Зеваете, Феликс Викторович, – довольным тоном произнес Гуров и тотчас снял с доски моего слона. – Зеваете!

– Никак нет, – ответил я, побив в ответ его пешку своей.

Теперь до превращения в ферзя ей оставалось всего два хода. Гуров уже взял в руку коня, чтобы двинуть его на перехват, но извините! Линию f контролировала моя ладья, а других путей, чтобы успеть остановить мою пешку, у черных не было.

– Ах ты ж! – воскликнул Гуров, хватаясь за голову.

Хорошо хоть он успел поставить коня назад, а то хватил бы им себя по уху. Я развел руками и дружелюбно улыбнулся, собираясь сказать, что это всего лишь игра, однако Гуров меня опередил.

Вскочив на ноги, он крепко пожал мне руку и громко, на весь клуб возвестил о моей, как он выразился, блистательной победе. Другие игроки ненадолго оторвались от своих карт, чтобы меня поздравить. Гуров тем временем быстро ушел. У меня сложилось впечатление, что поражение его всё-таки сильно расстроило.

Больше никто сыграть партию в шахматы не пожелал, и я отправился обратно в гостиницу. Там меня ожидало письмо от консула. Как оказалось, через час в Россию отправляется торговое судно. Если я того пожелаю, меня могли бы взять на борт за полцены от обычной цены билета. Сервиса как на пассажирском пароходе не будет, но судно приличное и, главное, быстрое. Утром буду уже в Одессе.

Глава 2

Судно называлось "Невеста ветра". На мой взгляд, это была попросту очень большая лодка, но капитан называл ее не иначе чем "моя шхуна". У нее было две мачты, трюм для груза и жилая надстройка на корме. Самого капитана все на борту все на борту именовали шкипером. Всех на борту, считая единственного пассажира в моем лице, было человек десять. Как я уже сказал, просто большая лодка. Но шустрая.

Помимо парусов на судне был установлен современный двигатель. "Русский дизель", как похвастался мне шкипер. В противовес многим вещам, которые только на Западе именовались "русскими", двигатель действительно был отечественный – он изготавливался у нас в Петербурге на заводе Нобеля – и, как и положено творению русского инженера, работал даже на сырой нефти. Да так работал, что шхуна буквально летела по волнам. Город быстро превратился в линию огней на горизонте. Солнце скрылось за ним, и меня охватило смутное беспокойство.

Поначалу я списал его на море. Днём оно выглядело лазурным и ласковым, но теперь, когда солнце закатилось, а свет от фонаря на корме едва-едва доставал до верхушек волн, казалось, будто бы под кораблем разверзлась черная бездна. Я даже непроизвольно покрепче ухватился за перила.

Тихо скрипнула дверь надстройки. Я оглянулся. Из двери вышел шкипер. За ним следовали два дюжих матроса в черных плащах, и оба глядели одинаково сумрачно. Шкипер, напротив, лучезарно улыбался, словно бы шёл сообщить лучшему другу особенно приятную новость, однако мое беспокойство от этого только усилилось.

– Отличная погода, господин путешественник, – сказал шкипер.

Моя фамилия никак ему не давалась. Хотя, казалось бы, чего там сложного: Моравский. Не какой-нибудь там Выхухоль-Щевелявецкий.

Кстати, реальная фамилия. Был у нас такой клиент пару лет назад. Мелкий дворянчик, а гонору – Эверест покрыть можно. Денег, правда, тоже куры не клевали, поэтому начальство обязало всех, кто работал по украденным у него картинам, выучить правильное произношение фамилии клиента чтоб от зубов отскакивало. Между прочим, зря старались. Картины мы нашли, но заплатил он по самом низкой ставке, да и те деньги с него еле стрясли. Я, помнится, ту фамилию раза с пятого уже научился без запинки выговаривать. А шкипер лишь пожевал губами, словно конь, покачал головой и стал величать меня "господин путешественник".

– Да, здесь просто чудесно, – как можно беспечнее отозвался я.

Только неспокойно мне что-то. Да и матрос за штурвалом как-то уж очень демонстративно смотрел мимо нас, словно бы то, что сейчас здесь должно было произойти, нисколько его не касалось. Это мне уже совсем не понравилось. Тем более что мой револьвер покоился на самом дне саквояжа в каюте.

– Это очень хорошо, что вам тут нравится, – сказал шкипер. – Потому что здесь мы с вами и расстанемся.

Матросы дружно выхватили из-под плащей оружие. У одного был нож с широким лезвием, у другого – короткоствольное ружье.

– Только не говорите мне, что вы собираетесь ограбить меня и выкинуть за борт, – произнес я.

Выглядело всё именно так.

– Ну что вы! – отозвался шкипер. – Мы же не звери, в самом-то деле. В море вас ждет скверная смерть, уж поверьте моряку. Нет, господин путешественник. Мы вас тут аккуратно убьем, а за борт полетит уже ваш труп. Ну а вы, так сказать, в знак благодарности, отдадите мне ваши деньги. Вам-то они там, – тут шкипер указал вверх, явно подразумевая небесное царство. – Совершенно без надобности, а мне здесь такая сумма очень даже пригодится.

Он вынул из кармана револьвер. Не дожидаясь вполне очевидного продолжения, я рефлекторно перемахнул через борт.Запоздало бабахнул выстрел. В следующую секунду волны сомкнулись над моей головой. Вода была теплая, вполне себе купальный сезон, но такая темная, что хоть глаз выколи. Я на ощупь стянул сапоги, и рванул в сторону поверхности. Хорошо хоть с направлением не ошибся. Бывалые люди рассказывали, что можно заплутать и под водой, если ни черта не видно.

Когда я вынырнул, шхуна была уже далеко. На ее корме вместо одного фонаря теперь горело целых три. Между ними я разглядел два человеческих силуэта. Один держал в руках лампу, второй застыл с ружьем наизготовку. Меня они, похоже, не заметили и даже не услышали как я тут вовсюотплёвывался. Водичка оказалась чертовски соленая. Не как в Средиземном море, конечно, там глоток сделаешь, и уже будто пуд соли съел, но и до Балтики ей тоже далеко.

– Да чтоб вас всех, – прохрипел я, имея ввиду одновременно и шкипера, и соленые волны.

Шхуна тем временем уходила всё дальше. Я опасался, что та развернется и меня будут искать – даже прикинул, в какую сторону лучше убраться с ее пути – но судно скрылось в ночном сумраке, даже не замедлив ход. Наверное, решили, что я утонул. Ну, или удовольствовались тем, что нашли в моих вещах. Правда, по части денег шкипера там ожидало серьезное разочарование, но в сравнении со мной он уж всяко остался в выигрыше.

Я сбросил промокший пиджак и слишком поздно вспомнил про кошелек в нагрудном кармане. Пиджак уже скрылся в темных водах. Еще раз помянув шкипера самым недобрым словом, я погреб в сторону берега. Крохотные огоньки служили мне маяками. Спустя час они были такими же крохотными, а многие так и вовсе пропали из виду. Кроме того, они заметно сместились левее, из чего следовало, что меня сносило течением. А вот это уже совсем плохо.

– Помогите! – закричал я.

Точнее, попытался закричать. На самом деле получился эдакий хрип пополам с фырканьем. На берегу этого точно не услышали. Я откашлялся, одновременно утирая с лица соленую воду, и снова позвал на помощь. Волны невнятно прошелестели в ответ: "Кроме нас здесь никого нет". Прошелестели, правда, почему-то на греческом языке. Я знал его куда хуже, чем французский, но понимал вполне сносно, благо довелось недолго пожить на Родосе.

– Помогите! – снова крикнул я.

По-гречески это звучало примерно как "воит-я". Как бы: "вот он я, спасайте". Было бы кому! "Вот ведь упрямый", – недовольно прошелестело в ответ море. А, быть может, и не море. Волны качнули меня вверх-вниз, и в глаза ударил яркий свет.

Это был всего лишь потайной фонарь, но после ночной тьмы казалось, будто бы прямо перед лицом из воды взошло солнце.

– Ну надо же! – тихо воскликнул чей-то голос по-гречески. – И впрямь человек. Тащите его!

Сильные руки подхватили меня и потянули из воды. Фонарь теперь светил в сторону. В его отсветах я разглядел невысокий борт лодки. Настолько невысокий, что, казалось бы, еще чуть-чуть и волны перехлестнули бы через него. Вместо них крепкие руки перенесли через борт меня.

– Живой? – пробасил их обладатель.

Точь-в-точь шмель прогудел. Я даже не столько разобрал его речь, сколько угадал сказанное. А, быть может, и не угадал. Просто я бы, наверное, на его месте именно это и спросил.

– Спасибо вам, – прокашлял я в ответ.

– Сочтемся, – отозвался с кормы другой голос, и ворчливо скомандовал: – Поднимайте парус! Опаздываем уже!

– И что будет, если мы опоздаем? – осведомился третий голос.

Этот был какой-то сиплый, подтягивающий слова, словно штаны на ходу.

– Я огорчусь, – строгим тоном ответил ворчливый.

Аргумент возымел действие. На мачте взвился черный парус. Свет фонаря пропал. Без него я даже собственные руки с трудом различал, остальное и вовсе представало тенями. Кто-то набросил мне на плечи широченное покрывало. В него можно было целиком завернуться. Как в саван. Я немедля изгнал из головы неприятные ассоциации, и закутался поплотнее.

– Ты кто, человек? – спросил ворчливый голос с кормы.

Мне сразу пришло в голову, что среди людей, тайно путешествующих в ночи, не стоит афишировать мою принадлежность к частному сыску. Мало ли что они везут в железных ящиках, на которые я в тот момент опирался спиной.

– Путешественник, – ответил я. – Меня зовут Моравский.

– Не слышал о таком, – сказал ворчливый. – А почему вплавь путешествуешь?

– Так получилось, – ответил я.

– Понятно, – сказал ворчливый.

Причем прозвучало так, будто бы ему действительно всё понятно. Хотя кто его знает? Быть может, истории в духе "ограбили и выкинули за борт" действительно были тут в порядке вещей.

– А еще у кого-нибудь получилось? – спросил "шмель".

– Нет, – ответил я.

– Ну и славно, – подытожил ворчливый. – Мы и так задержались. Вперед.

Ветер, казалось, только ждал команды. Он тотчас наполнил парус и лодка помчалась по волнам.

– Простите, а кому я обязан своим спасением? – спросил я.

– Мы – Сатиросы, – отозвался ворчливый. – Рыбаки здешние. Ничего интересного, в общем.

Я кивнул. Потом спохватился, что в темноте этого не видно, и вслух сказал:

– Приятно познакомиться.

Из темноты нестройным хором донеслось, что Сатиросы в общем-то тоже рады знакомству с водоплавающим путешественником. Потом "шмель"полюбопытствовал, куда я держал свой путь.

– Домой, в Россию, – честно ответил я. – Но сейчас буду счастлив оказаться на любой твердой земле.

– Этой землей будет Варна, – сообщил с кормы ворчливый.

– Отлично, – сказал я. – Высадите меня, пожалуйста, в порту, и я вам буду очень благодарен.

Сиплый голос тотчас заметил, что щедрая благодарность, разумеется, только приветствуется.

– Мы высадим тебя неподалеку от города, – пообещал ворчливый. – И нам будет достаточно твоего искреннего спасибо.

Сиплый что-то негромко пробурчал себе под нос. Слов я не разобрал, но и без того понял, что он был не в восторге от идет отказаться от щедрого вознаграждения в пользу простого "спасибо".

– Поверьте, оно будет очень искренним, – сказал я.

– Верю, – спокойно ответил ворчливый. – Ты не первый утопающий на моем веку. Хотя русский, вроде бы, первый.

"Шмель" подтвердил что да, русских он точно не припомнит. Затем снова наступила тишина. Только волны шептались о чем-то своем, да тихонько поскрипывали снасти.

Ветер был попутный. Я даже толком обсохнуть не успел, когда в свете огней стали проступать очертания берега: деревянная пристань, дома, сараи, лежащие на берегу лодки и развешанные на просушку сети. Желтоватый свет фонаря освещал пристань и стоявшего на ней долговязого мужчину в черном плаще. Заслышав скрип снастей в темноте, мужчина поднял голову.

– Ну наконец-то! – воскликнул он. – Где вы так задержались?!

– В пути, – коротко отозвался с кормы ворчливый Сатирос.

Тот, что сидел на носу, перебросил мужчине на пристани веревку. Он поймал ее на лету и быстро пришвартовал лодку. Ворчливый Сатирос помог мне выбраться на пристань.

– А это еще кто? – спросил мужчина на пристани.

– Да так, подобрали попутчика по дороге, – проворчал Сатирос.

В ответ раздался короткий смешок.

– Пойдем в дом, – сказал мне Сатирос. – Обсохнешь нормально, да и одежку тебе найдем.

Дом стоял прямо напротив пристани. На пороге нас встретила высокая женщина в цветастом платье.