Конь малиновый. Откровение всадника 90-х

Колчин противоположен комплиментам, но, похоже, мир не прощает Колчину его силы.

Как бы напечатали в советской прессе, это толкнуло автора на опасный путь осознания произошедшего.

Договор

Понеслось.

С согласия Колчина все наши беседы записывались: у него во Всеволожске, граничащем с Петербургом, а также когда мы бродили по городу, а он показывал, как всё начиналось и где рвануло.

Последнее мое слово перед стартом было чугунное:

– Всё, что получится, я тебе покажу. Если вдруг с тобой что-то случится, то я не стану ни с кем согласовывать текст. Согласен?

– Договор.

– Ты прочитаешь, внесешь поправки, если посчитаешь нужным, и распишешься на последней странице.

– С моих слов записано верно? Как на протоколе?

– Почему бы и нет.

– Запрягай.

То, что произойдет дальше, надеюсь, наполнится реальностью, а не тем, что наш мозг считает нужным вспомнить про одно из важнейших событий 90-х годов. Не потому, что убили политика с самой заглавной буквы, депутата Госдумы, женщину, мать. А оттого, что тогда никто не понял – демократический нерв России, настрадавшись от собственного богатства предвкушения, этого не перенес. Хеппи-энда не вышло. Случилось практическое религиозное возрождение, ставшее сегодня повседневностью сверхчеловеческой русской идеи. Будто идеализм превратился в материализм.

Галина Старовойтова и Юрий Колчин – супергерои, попавшие в чудесные события. Чудо – это не всегда про радость.

Ошибается тот, кто видит в этом столкновение черного и белого. Противники по-разному решали выдвигаемые десятилетием проблемы, но это одни и те же проблемы. И, как правило, противоположные идеи влияют друг на друга, смешиваются во что-то новое. Тем более что в жизни не существует именно двух этих категорических цветов. Как не бывает стопроцентного яда или счастья.

Не бойтесь увидеть действительность. Она всегда внутри вас.

Конь малиновый

Урывками в тексте будет проскакивать упоминание руководителя Боевой организации партии эсеров Бориса Савинкова (1879–1925) – символа революционного террора России начала ХХ века. Колчин читал его литературные высказывания «Конь бледный», «Конь вороной», ставшие кодом той эпохи и обязательные для вдумчивых.

Осмысление Библии толкнуло Савинкова на притчу. Он изложил метания своих мыслей и чувств перед политическими убийствами. Колчин тоже сравнивает всадников апокалипсиса со своими деяниями. Кони белый, бледный, вороной, рыжий: «…и вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».

Есть переводы канонических текстов, где цвет этого коня – пламенно красный. Как пролитой крови, но не на неправедной, а на гражданской войне, несущей испытание верным.

Раз так, то, по Савинкову, Колчин – Рыжий. У прилагательного много синонимов. И красный, и багровый. Как соответствующие пиджаки на плечах братвы. Они настолько давно стали символом новорусской пошлости, что превратились в стиль. Отсюда – наш Конь малиновый.

Ясно, что молодежью сейчас владеет джинн иронии. Тонкая забава. Поколение, родившееся после убийства Галины Старовойтовой в 1998 году, увертывается таким образом от агрессии правды. Отдаю себе отчет, что взрослый влияет только на детей и не может перекинуть внушение на внуков. Всё же сегодня юность проживает библейский сюжет истории России. Товарищ Время будто из одноименной песни в фильме «Как закалялась сталь» требует от молодости: «Ты только прикажи – и я не струшу». Другие видят пришествие Всадника Апокалипсиса. И им никуда не деться от команды «Руки по швам!».

Выбирая демона

В Петербурге Николо-Богоявленский морской собор – ближайший храм к месту убийства Галины Старовойтовой на канале Грибоедова, 91. К 1998 году Колчин жил напротив и, погруженный в православие, часто заходил туда.

– Заехали как-то с одним из наших парней – Японцем – в Никольский, пошли молиться, как раз – служба, а вдруг один, непонятно кто такой, начинает орать: «Не слушайте батюшку! Не слушайте!» И что-то несет про какую-то живую церковь. Тогда же много сектантов было, они всюду ползали. Суета начинается, перепалка, кто-то растерялся, кто-то крестится от него. Священник отмахивается: «Демон! Демон!» Мы с Японцем выходим, Японец говорит: «Мне показалось – он тебя демоном обозвал». А я ему в ответ: «А я думал – тебя». И мы рассмеялись.

Всё неслось в преддверии.

Вы слушаете Колчина, и придется отвлекаться на косвенные пояснения. Они не избыточны, эти ссылки предвещают привкус будущего.

Японец – Эдуард Ким, сменивший фамилию Ким на Канимото. Цитата из оперативной базы РУБОП от 1993 года: «Территорию ст. м. „Озерки“ и „Просвещения“ контролируют лица, входящие в группировку „тамбовские“: Колчин Ю. Н. 1968 г. р., Ким Э. 1967 г. р.…». Накануне его – Японца – сорокалетия, в 2007 петербургском году к нему подошла, как грустно шутили, «веселая старушка» и жахнула из ТТ ему в затылок. Уже после ареста дергали Колчина по этому стилю, ведь в Галину Старовойтову тоже стрелял человек в женском парике и платье.

Чтобы не отвлекаться на биографические комментарии к статистам и не расписывать нюансы смертей павших во внутривидовой резне преступных кланов, вместо «застрелили те-то тогда-то» надо бы изящно использовать нейтральный аналог, изобретенный самой братвой: «Он нашел себя».

И дыханье затая

– Ты помнишь свое последнее школьное сочинение?

– Нет.

– Твой город Дятьково на Брянщине чем отличен?

– Тем, что там было очень мощное партизанское движение. И в годы войны там действовала дятьковская партизанская бригада. И был период, около полугода, когда они полностью захватили власть в городе. И там воевали не только наши земляки, спортсменов в Москве на стадионе Динамо готовили в диверсанты и забрасывали к нам. Известный Николай Кузнецов, герой Советского Союза, был в отряде специального назначения, занимался ликвидацией немецких высокопоставленных офицеров, готовил покушение на рейхскомиссара Украины Коха. В общем-то, поэтому Дятьково и хотели назвать Партизанском после войны. И потом, когда уже вышли из леса, был там известный комбриг и начальник штаба Серебряков.

Снимая фильм, обязательно подставил бы фоном знаменитую песню «Московские окна» в исполнении Утесова: «Здесь живут мои друзья, и, дыханье затая, в ночные окна вглядываюсь я».

– Он погиб, и его сын – писатель – издал книгу «Денис Давыдов», посвятив ее «партизанам 1812 года и народным мстителям Великой Отечественной». Известное, кстати, произведение было, обсуждаемое у нас тут, потому что дед мой был директором школы, так скажем, советская интеллигенция. И я помню, что дед говорил, что коммунист должен был отдать гонорар хотя бы на детский дом. А Серебряков взял и купил машину. Это шло вразрез с его мировоззрением.

– Дед был коммунист-коммунист?

– Да, такой устойчивый. Когда пришел к власти Горбачев, у нас телевизор работал, я еще в первый раз услышал слово «ренегат». Дед плюется: ренегат, предатель. Дед называл вещи своими именами. Жил-жил – и бац, потерял под конец смысл жизни. Раньше в шахматы играл, красиво говорил, а превратился в какого-то просто деда со спортивной шапкой набекрень, а с пенсии платил членские взносы КПСС.

– Он бы принял твою жизнь?

– Смотря какую.

– А родители?

– Мать – инженер, отец – милиционер. Раньше это называлось – ОБХСС. Борьба с хищениями социалистической собственности.

– Ты улицей жил?

– Конечно. В Дятьково жило тысяч сорок, я с улицы Качалова, а значит, мировская шпана – по крайней мере, в микрорайоне улицы Мира. Ну и без спорта в СССР правильному пацану – никуда. Лет в десять начинаются лыжи, хоккей, бокс.

Юный Колчин играет с дедом в шахматы

Все занимались, а в школе висел плакат с призывом идти в ВДВ. Я постоянно смотрел на него и мечтал. Так и получилось – большую часть жизни я провел в закрытых мужских коллективах, где ценятся сила и дух. Многих потом убили.

– И после десятого класса – в армию?

В Советском Союзе было десятилетнее школьное образование, с 1 сентября 2007 года в России ввели одиннадцать классов.

Улица, пацаны, Колчин (нижний слева)

– Нет. В 16 лет я поехал в Ленинград. Там один наш парень из Дятьково уже учился. Он постарше. Учился в 30-м ПТУ на Корабелке (улица Кораблестроителей на Васильевском острове Ленинграда-Петербурга), где готовят специалистов для работы на Балтийском заводе. А в Питере своя специфика – рядом Финляндия. Приятель даже внешне выделялся, у него были куртки какие-то модные, петушки (спортивные вязаные шапки. – Е. В.), кроссовки, он весь такой на фасоне. И я поступил в 30-е ПТУ. Тогда можно было получить образование, пройти практику и уйти на службу в армию.

– А как тебя мать отпустила?

– Я сказал, что поеду в Ленинград. Это мое решение. Я уже взрослый парень. В отличие от современных, даже от своего сына, тогда, в советский период, можно было, живя в провинции, принять решение приехать в другой город и не бояться, что свяжешься с компанией, с наркоманами, сопьешься. Поехал и поехал, тогда к этому нормально относились.

Я поступаю и живу на Ваське – Большой проспект, 76/78, напротив ДК имени Кирова. Учусь, хожу на дискотеки, занимаюсь боксом. Стипендию платят, мать где-то помогает, потом начинаю работать, и рублей сто уже получается в месяц. В этом плане всё нормально было. Выхожу на завод судовым слесарем-монтажником, а там ледокол «Ленин» строился, между прочим.

Работаю на серьезном предприятии, спортсмен, попадаю, как на том самом плакате, что висел в школе, в Гвардейский отдельный десантно-штурмовой батальон ВДВ в городе Равенсбрюк (Германия). Известный город, там в свое время находился женский концлагерь.

Колчину идет девятнадцатый год.

Из материалов дела,

написано собственноручно Колчиным:

С 1975 по 1985 год я учился в средней школе № 3 города Дятьково, учился средне, каких-либо любимых предметов у меня не было. Во время учебы в школе активно занимался лыжным спортом.

В 1985 году окончил десять классов школы и поступил в Техническое училище 30 города Ленинграда, которое окончил в 1986 году, получил специальность «судовой слесарь-монтажник».

Весной 1986 года я был призван в ряды Вооруженных сил СССР, действительную срочную военную службу проходил в Группе Советских войск в Германии, в отдельном десантно-штурмовом батальоне, службу окончил в звании сержанта, в должности командира минометного расчета.

– А кто повлиял на тебя больше всего к этому времени?

Я ожидал простого ответа – отец-ремень, тренер-учитель, командир батальона.

– «Айвенго» Вальтера Скотта, лет в четырнадцать-пятнадцать прочитал взахлеб, махом, букв не видел.

«Айвенго» – очень известный исторический роман пушкинского времени о Средневековье. О той эпохе мы и сейчас мало что знаем – время разомкнуто, но дух Крестовых походов заменяет правдоподобие. Сердца мальчишек сжимаются от подвигов Ричарда Львиное Сердце, таинств ордена тамплиеров, удали лесных разбойников. Айвенго возвращается с войны, и надо вставать на чью-то сторону. Простолюдины же показывают пальцами на «нормандские ложки в английской каше».

– «Разберись, кто ты: трус иль избранник судьбы, – и попробуй на вкус настоящей борьбы», – читает Колчин мне строфу из песни Высоцкого про нужные книжки. Глаза его вспыхнули детством, еще немного – и мы бы нашли палки и сыграли в рыцарей. – А когда тебе двадцать лет, и ты живешь в Питере начала 90-х, то уже ничего не читаешь.

Пройдет много лет, и, как герой Маркеса из романа «Сто лет одиночества», Колчин будет «стоять у стены в ожидании расстрела» (цитата из романа) перед оглашением приговора, который мог быть и пожизненным. Юрия должен был поддерживать романтизм «Айвенго».

Чего нет в космосе

Стараюсь найти любые пересечения, но не методом, мол, что в Галине Старовойтовой и Колчине общего, а чего нет внутри каждого. Это как зайти в личные покои человека и проанализировать – а чего здесь нет. Например, кровать, компьютер же есть у каждого. И вдруг там нет ни одной книги.

Мне не случилось встречаться с Галиной Старовойтовой, да и вообще на политику всегда смотрел отстраненно. Как на оперу, ведь только там герой поет после того, как ему в грудь воткнули кинжал.

Следующие несколько строчек выделяют мою личную интонацию, помогающую читателю понять превращение Колчина в того, кем он стал. (Эволюционировал или мутировал – на ваш лад.) В свое время я старался первым прийти в спортзал и последним выйти. Не читал газет, не смотрел главную советскую программу «Время», решения партии, комсомола находились где-то за огромными окнами школы Высшего спортивного мастерства. Но наша мечта была более коммунистическая – мы рвали жилы, чтобы победить западных гладиаторов где-нибудь на европейских Колизеях, и тогда все зрители были вынуждены вставать при гимне Союза Советских Социалистических Республик. Однажды на соревнованиях тренер увидел у меня в руках томик Тургенева. Он чуть заикой не стал: «Завтра у него полуфинал, а он Тургенева читает! О чем ты думаешь?!» Преданному человеку должна быть по душе такая преданность.

Ни разу не общавшись со Старовойтовой, не чувствуя ее, мне крайне необходим Руслан Линьков. До сих пор он верный ей Руслан. Мы с ним очень разные практически во всем, он перешагнул это и постарался помочь. Ему я задавал нужные исследованию вопросы.

– Какую книгу Галина Васильевна забрала бы с собой в космос?

– Отвечу неожиданным образом. Летом 1998 года мы с Галиной Васильевной гуляли по Летнему саду и остановились возле скульптуры Амура и Психеи. Галина рассказала всю мифологию и детали сюжета и поведала, что это ее любимое произведение искусства в Летнем саду, – отвечает Руслан.

Мне пришлось подсмотреть смысл сюжета – это про дар бессмертия за любовь.

– Дома у Галины Васильевны до ее переезда в Москву, в Академию наук, постоянно проходили квартирники поэтов и рок-музыкантов. Иосиф Бродский в конце 60-х и поэт андеграунда Виктор Кривулин были гостями ее дома. С Виктором Кривулиным она дружила до своего самого последнего дня и часа.

Кривулин лежит на Смоленском кладбище. Колчин часто проходит мимо его камня. Колчина тянет на могилу своего товарища по 90-м – Кота, личности популярной в пантеоне «Бандитского Петербурга» моего друга Андрея Константинова, также лежащего рядом. Ветераны чтут Кота за его принципы – он не замечен в попирании понятий ради собственной выгоды. Так и Кривулин не замечен в конформизме.

– Если о Галине писать хоть и вскользь, то надо давать весь список авторов – тогда возникнет нужный вам контекст. Из ее любимых поэтов – Шекспир, Ахматова, Бродский, Кривулин. Дружила с Беллой Ахмадулиной, Андреем Вознесенским. Основные культурные коды – поэты Серебряного века – Мандельштам, Пастернак, – настойчиво продолжает Руслан.

Следует мантра:

Лев Толстой «Война и мир»,

Данте «Божественная комедия»,

Томас Манн «Доктор Фаустус», «Иосиф и его братья», «Волшебная гора»,

Александр Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ»,

Евгения Гинзбург «Крутой маршрут»,

Юрий Трифонов «Обмен»,

Герман Гессе «Игра в бисер»,

Франц Кафка «Процесс».

Я даже постарался прервать.

– Она высоко ценила Василия Аксенова, Владимира Войновича. Отдельно – Александра Галича. По мнению Старовойтовой, главная книга бывает у людей религиозных или узко мыслящих, а главная поговорка – это больше у зэков.

Вот и поговорили. Но в такт.

Уверен, что Руслан понял мою схему противостояния книг Колчина и Старовойтовой, поэтому он старался вместить всю ее антологию, чрезмерно демонстрируя очевидность – пропасть между их способностями. Я понимал и не мешал.

Предельно очевидно, что Старовойтова была квантово образованнее Колчина. Ей просто неинтересно было бы с ним говорить. Но выдранное из всего остального сравнение напоминает опрос бушменов английским ученым, додумавшимся, что дикари обладают слабым интеллектуальным потенциалом. Профессору в голову не пришло, что на их территории ему жить на один чих. Так и с Колчиным.

Так и масштаб личности Галины Старовойтовой не заточен под приказ пробежать по территории противника километров сто, уничтожить цель и вывернуться из-под погони.

Хранилище

С ходу в музей Старовойтовой на Большой Морской, 35, не попасть, а перед шикарными дверьми особняка, по плоскостям украшенного Рерихом, есть вывеска. Вам удастся там оказаться, если сможете выйти на хранителя, старого друга Галины – социолога Владимира Костюшева. У музея нет денег, и тропа туда заросла. Хотя, к примеру, в музеи-квартиры Блока или Зощенко люди тоже в очередях не давятся.

– Остались лишь частные пожертвования, но они практически только из кармана Руслана Линькова. На эти, если честно, копейки и организуем конкурсы для студентов. В этом году (2024) мы заявили академическую тему – «Социальное неравенство». Мы делаем анонс, а правительство Петербурга еще в 2004-м учредило ежегодную стипендию для двух студентов. В этом году оба студента из Высшей школы экономики. Схема работает благодаря, кстати, Валентине Матвиенко.

Из книги воспоминаний «Живем дальше…» сестры Галины Старовойтовой – Ольги (1948–2021):

20 ноября Матвиенко звонит мне (это день убийства Галины) и говорит: «Ольга Васильевна, у нас тут бумаги лежат, мы этим займемся непременно. А как бы мне найти вашу маму?» Я говорю: «Да она у меня». – «Дайте я с ней поговорю». Она с ней говорила минут сорок. Проявила человеческие качества. И, несмотря на всю критику, которую зачастую заслуживает Валентина Ивановна, я ей безмерно благодарна. Увековечивание памяти Галины в городе прошло очень широко: ее именем названа гимназия, которую она окончила, сделан прекрасный сквер в центре города, две городские стипендии, и остановку назвали. Это важно. То есть название «Сквер Галины Старовойтовой» звучит в куче троллейбусов и автобусов, которые проходят мимо, и во всех справочниках. Вот так это произошло.

– Стипендия – две с половиной тысячи рублей в месяц, смешно, но ее статус в некоторых умах еще теплится. А у многих прежних стипендиатов, кто стал учеными, профессорами, в анкете указано: «Участвовал в конкурсе Старовойтовой». Это как стартовая площадка, – говорит мне Владимир, а мы стоим посреди музея в две комнаты – бывшей приемной депутата Госдумы Старовойтовой.

Музей Г. В. Старовойтовой

Оформлено всё достойно. Пыли нет. В книге посетителей последняя запись от 8 мая 2024 года. Приходила группа с факультета журналистики петербургского университета. Приятно и странно.

– Он понимает, кого он убил? – спрашивает Владимир.

Я объяснил ему свои цели и задачи. Синтез решения Колчина я решил изложить топорно:

– Вот стол, – сказал я, дотронувшись до дерева пальцем. – Допустим, за этим столом работал человек, изменивший что-то очень важное в России. Тогда этот стол – музейный экспонат, историческая ценность. Но кто-то другой уверен, что этот человек только вредил России, работая за этим столом. Тогда это оскорбительный знак и его надо сломать – свергнуть. Любая революция жжет не только прошлые книги.

Владимир смотрел на меня внешне спокойно, чуть ли не опасаясь предельных моих слов, после которых беседа может прерваться. Был бы он молод – прервалась.

– А какой же на самом деле стол? – спросил я и ответил: – Он никакой. Это вообще набор непонятных предметов, скрепленных между собой. Всё зависит от нашей точки зрения. Или от веры в нее. И у меня есть свой личный взгляд, но если я посмел изучать, то мой субъективизм, как хлам, надо выбросить именно под этот стол. Человек сам должен ответить. Причем желательно не сразу и не категорично. Мы же живем, меняемся вместе с временем, несколько раз отвечаем на одно и то же, часто противореча себе предыдущему…

– Она юная, красивая, а за ней в молодости мужики ухлестывали напропалую, – неожиданно точно произнес Владимир и долго водил меня по фотографиям, пытался влить свои неугасающие эмоции и знания. Я называю это «запихать незапихуемое».

Зачем Смерть изображается всегда с косой? Если рубить голову, то можно и мечом. У Всадника Апокалипсиса же есть меч, как и у Ильи Муромца. Старуха-Смерть ведет умершего на тот свет. Есть две тропинки. Одна понятная – в Ад. А вот если в Рай, то тут уже без косы никуда. Уж очень заросла травой дорожка.

Наконец хранитель Владимир выдохнул:

– И вот я один.

Прослойка «Сайгона»

В своей книге «Живем дальше…» Ольга Старовойтова вспоминает:

Гостей в нашем доме было много, очень разных. Мои гости – попроще. Галины – заметно элитарней. Например, кажется, в 1967 году у нас был Иосиф Бродский… Я впервые попала в «Сайгон» примерно в 1964 году… Я никогда позже не думала о происхождении названия «Сайгон».

Но оно, конечно, – как и почти всё вот такое, полузапретное, – было связано с Америкой. Уже тогда был, с одной стороны, мощнейший тупой антиамериканизм, а с другой стороны, естественно, неодолимая тяга к чему-то американскому.

Кафе, получившее жаргонное наименование «Сайгон», открылось 18 сентября 1964 года на углу Невского и Владимирского проспектов. В глобальном смысле это последствие оттепели 60-х. Там собирались те, кто не интересовался идеологическим дискурсом, лезшим из всех щелей. Но это были не диссиденты. Непечатные поэты, музыканты, художники. Крохотные группки, культурное значение которых оказалось огромным.

Как-то в «Сайгоне» раздался шепот, разраставшийся волнами: «Довлатов, Довлатов…» Я не знала, кто это. Оказалось – огромный мужик. Кажется, пьяный. Пожалуй, страшноватый, но с очень красивыми глазами… И вдруг страшно испугалась. Потому что за одним из столиков стояла наша Галя… И вообще, как-то было сразу видно, что она – центр этой компании… У Гали в то время была очень хорошая фигура, почти идеальная. И выглядела она в колготках совершенно сногсшибательно.

Галине шел девятнадцатый год.

Редактировал текст, зная будущее, и всплыло свое. Очень захотелось оказать давление.

В том месте, где я вырос, – в Гавани, Ленинграде – среди нас, уличных, был парень. Он очень хотел быть летчиком-истребителем, поступить в какое-то училище, в каком-то городе, а там нужно было пройти испытание вестибулярного аппарата. Каждый вечер он усаживался на дворовую карусель, и мы по очереди его долго разматывали, раскручивали. Затем он вскакивал и шатался. Терпел, его рвало – и по новой. Он мечтал воевать на МИГе в небе Вьетнама. А шпана пела под портвейн и гитару дворовую песню от имени американского летчика: «„Кто же тот пилот, что меня сбил?“ – одного вьетнамца я спросил. Отвечал мне тот раскосый, что командовал допросом: „Сбил тебя наш летчик ЛиСиЦын“». К нему так и приклеилось прозвище Лисицын. Наверное, мы все мечтали, чтобы он – гаванский – сбил «Фантом». Лет через двадцать, к концу 90-х, кто-то замазал пластилином замочную скважину двери в его квартиру, а пока он ковырялся, тот же кто-то разрядил ему в спину обойму из ТТ и вогнал контрольный в висок.

В 1964 году Колчина еще не было даже в планах. Только лет через десять он начал играть в войну, где каждый хотел быть партизаном, а немцев не сыщешь. Это работает как древнее нерасшифрованное сознание. Потом в драках он отстаивал честь своего двора, привыкал к рингу, по вечерам смотрел с отцом черно-белый телевизор, где четко объясняли, что Сайгон – оплот американской военщины и вьетнамских предателей. Никаких разночтений. Наше дело правое.

Еще много раз знаки биографий Галины Старовойтовой и Колчина будут диаметрально расходиться. Как в ленинградском кафе «Сайгон». Именно в тех местах, где они никогда бы не смогли столкнуться.