Конь малиновый. Откровение всадника 90-х

– Присылайте прямо к входу в Мариинский дворец.

– Хорошо. Ящики загрузим, и шаланда приедет через два или три часа.

В тот день, рядом боролся за те идеалы и молодой ярый демократ Виталий Милонов. Он еще не был знаком с Галиной Старовойтовой, это он сегодня воспринимается как неудержимый поборник традиционных ценностей и требует буквального консервирования российского общества.

Как он при мне лично вспомнил в августе 2024-го: «Я был абсолютно категоричен во время путча – против. Ни в коем случае! На переулке Антоненко, возле Мариинского дворца, я строил баррикады».

В 2008 году Руслан Линьков напишет и издаст длинный наукообразный текст «Книга о профессиональных непрофессионалах». Его скучноватая работа посвящена проблеме как патриотов, так и демократов. По мнению Линькова, в основе их убеждений всегда стоят интересы их самоутверждения и карьеры. Линьков беспощаден и к своему прошлому:

Когда по воле идеалиста Михаила Горбачева и его сподвижников на СССР обрушилась Перестройка, для всех нас демократия стала очень ценным, но экзотическим подарком. Мы не знали, что с ней делать, но твердо решили, что демократия – это всемогущий джинн, который в ответ на наши «сезамы» сам принесет нам все сладкие плоды. Но оказалось, что демократия – это, прежде всего и главным образом, особая и новая для нас работа… Нельзя, конечно, отрицать главные заслуги российских демократов – освобождение России от власти партократии, разрушение идеологического базиса административно-командной экономики, уничтожение железного занавеса и тем самым создание для страны возможности войти в общемировое пространство. Они же добились и свободы слова. Но, увы, свобода слова без развития всех остальных демократических свобод и институтов не смогла стать действенной технологией демократического общества…

За тринадцать лет своей работы в высшем законодательном органе страны «демократическая элита» фактически не справилась с формированием главного базиса демократического развития России – правового пространства.

Будучи поклонником истории повседневности, я уверен, что подобные события резче ощущаются не в изложении той знаменитой хроники из столицы с танками и хаотичными молодыми людьми, бросавшимися им под гусеницы, не в традиционном показе по телевизору «Лебединого озера», а в реальности абсурда, происходящего в что ни на есть мускулах государства.

Тот день я лично встретил в кабинете уголовного розыска. Не понимая ничего вместе со всей страной, нам хотелось выяснить: мы куда, мы за кого? Хаос рисовал нашим впечатлениям действие. В здании ГУВД Ленинграда на Лиговке находились несколько подразделений краснознаменной милиции, то есть имелись оружейные комнаты, а в оперативном полку на третьем этаже были даже автоматы. Но приказ нам был дан обратный: оружие сдать, найти по бутылке керосина или, на худой конец, водки и на всякий случай приготовиться к сожжению секретной документации в наших сейфах. А вдруг нас будут штурмовать? Причем по интонации было понятно, что мы находились в ожидании не десантников, а варваров.

– Товарищ подполковник, так еще ничего не началось, а мы уже сдались, – отреагировал я на команду.

– Идите… на Невский работайте… осуществляйте безопасность иностранных граждан… – было мне ответом, и до меня дошло, что Ленинград набит силовиками, а силы нет.

Возле Гостиного двора ничто не предвещало путча. Фарцовщики суетились, ломщики искали жертву, а возле бывшей Городской Думы, как всегда, светился ухоженностью персонаж по прозвищу Ленин. Ему нужна была валюта, и он ее скупал.

Перекинувшись с ним ироничными словечками о происходящем, я понял: центровые политикой не любопытствуют. Мы зашагали к Мариинскому дворцу, как на представление. Там было зрелищнее.

В прямом смысле очкарики-студенты складывали чуть ли не раскладушки на проезжую часть. Спросив, понял: чтобы преградить путь Кантемировской дивизии. Мудро. Мы заглянули в место не для всех – гостиницу-интурист «Астория». В баре отсвечивали два столика. За одним сидели несколько спецназовцев МВД, за другим – воркутинская братва. У первых возле ладных берцев были прикручены боевые ножи, вторые трясли мраморными шеями с золотыми цепями. Официантка очень суетилась в прислуживании.

Обе группировки буквально набросились на меня с вопросами в стиле «Что происходит?». Мне нечего было говорить. Мне не верили, ведь я опер крутого отдела. Наконец проблема была поставлена раком: «Как могут въехать танки в город?» Прелестно.

В незатейливой беседе я установил: в ста метрах от «Астории», возле здания городской прокуратуры, где в свое время работал Казимир Малевич, на улице декабриста Якубовича стоит ВАЗ–2104. А в ВАЗе том у воркутинских скучает пара гранатометов, калаши и прочее железо. За рулем сидит их парень, он воевал в Афганистане, а если ему указать маршрут колонны с военными, то первый и замыкающий грузовик он легко уберет.

– А танк? – засмеялся я.

– И танк уберет, – совершенно уверенно парировала мне братва.

Ну а дальше, мол, дело техники – лупим из калашей. Услышав эту героику, именно в тот момент я осознал: в городе трех революций есть одна реальная власть. Это не двадцать тысяч сотрудников МВД, не вооруженный отряд КГБ, не части Минобороны, не курсанты-юнкера десятка училищ, а воркутинские.

Всё верно: Февральскую революцию в России сделала вооруженная шпана с Выборгской заставы.

Флаг спущен

Колчин выходит на свободу 29 декабря 1991 года, через пару ночей после кончины Советского Союза – 26 декабря 1991 года Президент Горбачев ушел в отставку. В состав нового Содружества Независимых Государств вошли 11 из 15 бывших союзных республик (за исключением Грузии и стран Прибалтики). Оформили юридически.

Из стенограммы выступления председателя Совета Республик Ануарбека Алимжанова на последней сессии Верховного Совета СССР:

Уважаемые народные депутаты! Как вы заметили, сегодня флаг Советского Союза над Кремлем спущен. А вчера вечером вы все были очевидцами того, как Президент – первый Президент этой великой страны – подал в отставку.

Не знаю, как проходила первая сессия Верховного Совета СССР и каково было состояние людей, но, мне кажется, тогда говорилось о великих вещах: мировой революции, социальном равенстве, социализме, о мечте идти к коммунизму. Там, наверное, говорилось много хороших, добрых, прекрасных слов о будущем этой огромной страны.

Однако так вышло, что сегодня я оказался участником последнего заседания последней сессии. И то, о чем мечталось, о чем говорилось на той первой сессии, скажем прямо, не сбылось. Видимо, там говорилось о том, что, строя социализм, мы перешагиваем через целую историческую эпоху. Увы, оказалось, что в истории перешагивать через эпохи невозможно.

Из воспоминаний Юлия Рыбакова, диссидента, отбывшего лагерный срок, просидевшего с Галиной Старовойтовой в Госдуме несколько лет на соседнем кресле:

На первом съезде депутатов РСФСР Ельцин предлагает принять декларацию о независимости России. Проголосовали все – и все коммунисты проголосовали. Это потом они подзабыли. Одной из немногих – вроде из пяти депутатов – была Галина Васильевна. Мой товарищ, участвовавший в том съезде, увидел, что она не голосует, и спросил: в чем дело? Она ответила: «Это бомба». Она имела в виду сложнейшие последствия для страны, о которых тогда мало кто имел представления. Права она была или не права, это другой вопрос. Распад страны, как признание фактического положения дел, был неизбежен. Но я говорю о силе воли, самости, чтобы не поддаться всеобщей эйфории. И она имела эту волю.

Это крохотное напоминание очередной раз ломает стереотипы, впоследствии возникшие в том числе у Юрия Колчина. Не такие, как Старовойтова, развалили его родину.

«Ельцин акбар!»

Сам Колчин это косвенно подтверждает:

– Когда всё ахнуло, радио-то и обычное, и тюремное работало. В зоне мы всё слышали и услышали. Это было воспринято с большим, нескрываемым воодушевлением. Все тут же заговорили обо всем близком арестантам – поменяется закон по валютной 88-й статье УК, а у таких срока были долгие. Как говорили: «Восемь-восемь – лет на восемь». Всё сыпалось – амнистия, облегчения условий содержания. Фантазии разлетались, уголовники всё восприняли на ура – «Ельцин акбар!». Вышел – и реально: новая жизнь – те же легальные валютные обменники. Так что за старую власть никто из нас не цеплялся. По большому счету, мы к ней относились как к «волкам позорным». А что с меня брать? Мне 22 года. И я на одной волне со всеми. Тем более что не видел ни одного в своем окружении, кто бы сокрушался. Это потом пришло осознание.

С новым стволом

Колчин рассказывает с удовольствием, с юмором, как в бане за пивом балагурит душа компании:

– Новый год встретил на квартире Саши Кривошеина (сам умер. – Е. В.) – боксера-международника, – и через неделю с Мишей Глущенко влетели в дурную ситуацию. Просто бред сивой кобылы. Погнали на стрелу с оружием – думали, опасно будет; время уже предусматривало нехорошие разговоры, а на самом деле там оказался порожняк, бред какой-то.

– Вас берут случайно?

– Конечно. Хотя случайностей не бывает. Это промысел Божий.

Тачку останавливают менты. Наша машина затемненная, вечер, а я только освободился – подозрительный молодой человек. У меня всё по карманам распихано, а опера же тоже снимают реакцию. Начинают шмонать, а я отбиваю их руки – мол, куда тянешься. В куртке же ТТ. Успеваю под сиденье сбросить. И опять понеслось. Опять сам повелся. Но на месте рвать когти не стал, решил доехать до обезьянника, а оттуда уже вырваться. Как учили командиры. Что, кстати, и сделал.

Смотрю, опера пьяные, где-то у себя в кабинете бухают. Один ко мне подошел, разговорить меня захотел. Я ему лапшу вешаю: Иванов, из Костромы, живу на улице Строителей. Проанализировал коридоры их, прошусь в туалет, он меня конвоирует, а я смотрю, как у них всё устроено, – вижу дверь. И как ему шарахнул в грудь. Сбил его, надо было бить, конечно, в бороду, он подольше бы лежал. И с разбегу луплю в дверь, а она, оказывается, на себя открывается. Комедия. Налетели. Один мне стволом тычет. Мне смешно, говорю: «А этот пистолет разрывными пулями стреляет?»

В общем, в машине ТТ нашли, гранату, опер написал, что я ему нос сломал, ущерб родной милиции нанес. Наболтали. Чую, получается у меня год недосиженный и новые эпизоды.

Мишу тоже закрывают, нас разделяют, и мы, не сговариваясь, начинаем вторую часть нашего балета.

Нас забирает РУБОП, а я заявляю, что говорить буду только в КГБ. Думал, хоть таким вывертом сорваться.

Шпионы уполномочены заявить

– Меня привозят в Большой дом. Создаю интригу – буду говорить только при адвокате. И тут появляется адвокат. Его пригнал наш «тамбовский» Андрей Рыбкин (умер в тюрьме. – Е. В.). Садится следователь. Печатную машинку зарядил, я сразу говорю, что малейшие изменения в протоколе не подпишу. Он мне: «Что вы, что вы, всё как скажешь, всё запишу». А на тот момент фильм по Юлиану Семенову вышел – «ТАСС уполномочен заявить», и там фигурирует перебежчик, агент Трианон. Трианон же так расшифровывается – трижды неизвестный. Я же язык изучал английский, Юрий, Георгий – Джордж, Колчин – Колтон. И сооружаю, что являюсь сотрудником Центрального разведывательного управления США. Мой позывной Трианон.

Это истинная правда, потому что придумать такое невозможно, не нужно и подтверждено документально в материалах уголовного дела.

– Следак на автомате это всё пишет. Потом понимает, что у него пальцы на автомате работают, но что-то не то, и подскакивает: «Ну, знаете ли, здесь экспертиза нужна!» И пошла отработка диагноза.

Для убедительности привожу отрывки заявления Колчина после задержания с гранатой и Глущенко. Их тоже на всякий случай приобщили к уголовному делу по Старовойтовой.

Генеральному прокурору Санкт-Петербурга

от Колчина Ю. Н.

Заявление.

Я профессионал. Я суперагент. В Германии мне применили программу SAT–1. У меня есть диктофон, фотоаппарат и долларами 4700 наличными. Шеварднадзе написал заявление еще до того, но я уже знал. Поэтому у меня пистолет, а граната для ликвидации. Почему нет консула США? Я заявляю официально: в милиции меня били. Потом подослали КГБ, они за мной постоянно следят. Почему меня не обменяли? Я просил направить меня для ликвидации Саддама Хусейна. Я умею стрелять, водить вертолеты. Письмо перехватило КГБ. Все коммунисты – агенты КГБ. Сомнений нет. Меня в тюрьме держать нельзя – будет война с Африкой. Пуго тоже ликвидировали очень серьезно. За мной был хвост. Всего говорить не могу, только в присутствии консула.

Консула ему так и не привели, а психиатра доставили.

Из экспертизы по уголовному делу Колчина о незаконном хранении оружия:

На фоне адекватного поведения просил, чтобы его звали Джорджем, говорил, чтобы с ним особо обращались, «а то будете иметь от меня большую неприятность». Просит позвать его к телефону, «когда будут звонить из США». Не хочет, чтобы его об этом расспрашивали, раздражается: «агент разведки, и всё». Из листочков бумаги делает «визитки», на которых пишет «Джордж Колтон», раздает мед. сестрам, предлагает сотрудничество с ЦРУ, при этом едва сдерживает смех. Занимается физическими упражнениями: «тренирую кулаки». Постоянно чем-нибудь стремится привлечь к себе внимание: «Я объявляю голодовку». Расстройств аппетита, сна не наблюдалось. На беседе в кабинете с врачом испытуемый нарочито затрудняет контакт, уклоняясь от ответов на задаваемые вопросы. Держится неестественно: поза напряженная, взгляд немигающий, устремленный в одну точку. Говорит, что его задержали с гранатой и пистолетом. Для чего ему оружие: «А разве нельзя? Почему на Западе можно, а у нас нельзя? Кто выдумал такие законы?», «Оружие носил при себе, чтобы „было спокойнее“». Намекает на какие-то обстоятельства, отношения с КГБ. Бредовых и галлюцинаторных переживаний не выявлено. Характер мышления конкретный, суждения целенаправленные.

Он считает себя человеком с ненормальной психикой. У него часто были травмы головы. Он является человеком, связанным с ЦРУ, известен под псевдонимом Джорджа Колтона. Первый контакт имел с ЦРУ, когда проходил военную службу в Германии. Гранату, пистолет, нож он получил от неизвестного Сережи и получил установку поехать в кафе для получения дальнейших инструкций. Назначена и проведена амбулаторная судебно-психиатрическая экспертиза. Заявил, что он должен был выдвинуться на встречу с резидентом, но сели на хвост комитетчики. Требовал разговора с КГБ. Обращал внимание на разность зрачков у себя.

В это же время стреноженный Глущенко исполняет в такт свои комические куплеты:

Я, Глущенко М. И., описываю всю ситуацию. Всё началось в 1976 году. На первенстве Европы в Турции как перспективного боксера начали вербовать, вернее остаться в Турции для проф. бокса. Я как патриот своей страны отказался. И тут всё началось в г. Алма-Ата, где я родился.

Приезжали люди и вели переговоры по поводу возврата за границу. Но я остался дома. Они стали за мной следить и сделали на меня установку. Специально познакомили с девушкой и сделали фабрикацию дела, посадили в тюрьму. Городской суд приговорил к 8 годам. Я начал писать во все инстанции, в Прокуратуру, в Организацию Объединенных Наций. И Верховный суд отменил 8 лет. Я сам прилетел в Москву на судебно-медицинскую экспертизу, там меня держали вместо 21 дня – 9 месяцев. Но всё опять с помощью контрразведки Турции. Потом меня признали социально опасным для общества и отправили в алма-атинскую психиатрическую больницу. В больнице при помощи разведки в меня кололи разные лекарства. И вот я вырвался и прилетел в Ленинград.

Поступил в институт Лесотехнической академии и проучился два курса. Затем люди из Турции сделали так, что меня сильно попросили уйти. И также потом из Холодильного института.

Я начал прятаться от них. Почти построил свою семейную жизнь. Женился. И вот опять они напомнили о себе.

31 декабря 1990 года они пришли ко мне и сделали мне предложение, чтобы я передавал им сведения и поучаствовал в подрывной деятельности – взорвать Запорожский танкостроительный завод. Я категорически отказался, и последовал удар.

На протяжении нескольких дней за мной ездила машина «наблюдателей», и в окна подсвечивали фонариком. Эти люди по национальности турки. Вечером ко мне подсел какой-то парень. Я его где-то видел. Мне говорила милиция, что на Некрасовском рынке. Но точно не помню. Попросил, чтобы я его довез до Купчино. Мне было по пути, я ехал к теще. Вдруг за нами увязались три машины. Мне предложили остановиться. Парень, которого я вез, тут же заснул. Я остановился и увидел пистолет. Я испугался.

Я считаю, товарищ генерал, это прямая подготовка, чтобы меня посадили. Прошу разобраться в этом деле.

С искр. уважением, мастер спорта международного класса М. Глущенко.

Что касается прочих показаний, то они также походили на современный стендап.

Вопрос следователя Колчину: «Для чего вам под сиденьем топорик для рубки мяса и ножка от стула?»

Ответ: «Про ножку ничего сказать не могу. Топорик купил для разделки мяса».

Вопрос следователя Глущенко: «Зачем вам колготки?»

Ответ: «Это мои, хотел их продать, они кооперативного производства».

Вы не поверите

– А мы-то не сговаривались! Но это, разумеется, ничего не дало. Меня отправили к психиатрам, чуть за пару недель не залечили. К тому же еще в Крестах один орел из охраны начал из себя спецназовца корчить – попытался меня ногой снести, а я его на настроении подсек, и он рухнул. Опять меня хором лупили. Я там чуть не крякнул с этим ЦРУ. Короче, понимаю, что одному легче идти по делу, и гружу ТТ с гранатой на себя. И меньше дадут, и само по себе это правильный поступок. Самое правильное решение, – выдыхает после смеха Колчин.