Blackvers – 1 глава

Он встал и вышел в коридор, вернувшись через минуту с потрепанным, чуть выцветшим фотоальбомом. Листая пожелтевшие страницы, Виктор показывал Эле старые снимки – он и Регина, молодые, полные жизни, запечатлённые на сцене и за кулисами. Эля с почти благоговейным трепетом рассматривала фотографии: они были такими разными от тех, что она видела дома, такими артистичными, наполненными страстью и драматизмом. Её мать предстала перед ней в совершенно новом свете – не просто мама, а актриса, часть волшебного мира, о котором Эля даже не подозревала.

– А какой у тебя был грим? – наконец спросила Эля, вспомнив рассказ отца о Бледном Принце.

Виктор усмехнулся:

– О, это было что-то! Ужасающее, но очень эффектное, – он прикрыл глаза, словно вновь нанося на себя те краски. – Лицо было мертвенно-белым, как маска, без единого румянца. Губы – угольно-чёрные, резко выделяющиеся на фоне бледности. И, конечно, глаза – обведённые густыми чёрными тенями, которые делали взгляд призрачным, глубоким, полным скрытой печали и тайны. Этакий готический облик, который должен был пугать, но при этом притягивать.

Эля заворожённо слушала, представляя этот образ, и в её сознании, среди тёмных мыслей о горе, зажёгся крошечный огонёк – интерес к прошлому, которое, как оказалось, таило в себе столько неизведанного.

– Ты сам его делал? Можешь показать? – стала интересоваться Эля.

Виктор, не ожидавший такого вопроса, чуть растерялся, но тут же кивнул:

– Конечно, могу.

Он аккуратно закрыл альбом и снова вышел в коридор, на этот раз возвращаясь с небольшой, но увесистой бархатной шкатулкой, по виду напоминающей старинный сундучок. От нее исходил легкий, чуть пыльный запах пудры и театральной гримерной.

Эля завороженно смотрела, как Виктор открывает шкатулку. Внутри, на атласной подкладке, лежали аккуратно разложенные баночки с пигментами, тонкие кисти, пуховки, карандаши и маленькое зеркальце. Он извлек оттуда несколько предметов и, устроившись перед Элей, начал.

Сперва он взял чуть влажную, но плотную губку. Из круглой баночки он аккуратно зачерпнул густой, кремовый белый грим. Легкими, похлопывающими движениями он начал наносить его на свое лицо. Грим ложился равномерно, стирая естественный румянец и легкую небритость, превращая кожу в идеально гладкое, матовое полотно. Виктор тщательно проходился по каждому участку – от подбородка до лба, не забывая про уши и шею, чтобы не осталось ни одного участка незагримированной кожи. Лицо медленно теряло привычные черты, становясь похожим на фарфоровую маску, безжизненную, но интригующую. Эля наблюдала, как глаза отца, еще недавно полные печали, теперь казались на фоне этой белизны особенно яркими.

Затем наступила очередь черного. Виктор достал тончайшую кисть, похожую на художественную, и баночку с насыщенным черным пигментом. Он набрал немного краски и, склонив голову, с потрясающей точностью начал обводить контур своих губ. Каждая линия была выверена, каждая точка поставлена безупречно. Затем он аккуратно заполнил их черным цветом, превращая привычные розовые губы в тонкую, мрачную, но притягательную черную полоску. Они казались тоньше, острее, придавая лицу выражение холодного безмолвия.

Последний, самый драматичный штрих – глаза. Виктор взял мягкую кисть и баночку с черными тенями, а также черный карандаш. Он начал с карандаша, подчеркивая нижнее и верхнее веко, проводя вдоль ресничного края толстую, жирную линию. Затем, взяв кисть, он принялся растушевывать тени, создавая вокруг глаз глубокие, провалившиеся впадины. Он не просто рисовал, он лепил форму, расширяя тени к вискам, создавая эффект вытянутых, миндалевидных глаз, которые казались бездонными и полными загадочной, усталой от мира печали. Каждый штрих кисти был точным, создавая плавные переходы от угольно-черного к размытым, дымчатым оттенкам. Взгляд Виктора, казалось, становился пронзительным, почти нечеловеческим.