Полная версия
Его дверь распахнулась в тот самый момент, когда Кристина подняла руку, чтобы постучать. Марк, её сообщник, её любовник, её единственная отдушина в этом прогнившем мире, встретил её с широкой улыбкой и распростертыми объятиями. Он притянул её к себе, вдыхая знакомый аромат её духов, и начал покрывать поцелуями шею и волосы, его прикосновения были утешающими и страстными одновременно. Но Кристина резко отстранилась, её лицо было бледным и напряженным, а глаза полны темной паники.
– Стоп, Марк! Всё кончено, – прошептала она, и её голос дрогнул. – Нашему плану конец. Появилась преграда. Его дочь, Марк. Внебрачная дочь. Она пришла к нему, и теперь всё… всё под угрозой.
Марк на мгновение замер. Его глаза сузились, но на лице проскользнула лишь тень легкого раздражения, а затем он отмахнулся от её слов, словно от назойливой мухи. Он мягко, но настойчиво подхватил её и усадил к себе на колени, обнимая за талию.
– Какая дочь? Кристина, милая, о чем ты? Это не преграда, а всего лишь маленькая, преходящая проблема, – промурлыкал он ей на ухо, целуя висок. Его голос был спокоен, почти убаюкивающе уверен.
– Неужели ты думаешь, что какая-то девчонка способна разрушить всё, что мы строили? Неужели ты сомневаешься в нашей решимости?
Он крепче прижал её к себе, и Кристина почувствовала, как его сила и уверенность проникают в неё, вытесняя панику. Марк погладил её по волосам.
– Двое ребят, которых я нанял… они займутся этой «преградой». Очень быстро и очень эффективно. Она просто… разделит судьбу своего отца, очень скоро. Никто и не заметит, что их двое, – прошептал Марк, его слова были леденяще спокойными, но его глаза горели решимостью. – Они придут через час чтобы обсудить детали нашей с ними сделки. Так что у нас с тобой есть целый час, чтобы побыть вдвоём.
Внутренний протест Кристины, если он и был, мгновенно утих, подавленный жаждой мести и богатства, а также магнетической властью Марка. Она посмотрела в его хищные, но такие родные глаза и медленно кивнула. Всё же, он прав. Это всего лишь деталь. Маленькая проблема. Она обвила руками его шею и ответила на его поцелуй – долгий, горько-сладкий поцелуй, скрепляющий их темный союз и новую, еще более мрачную сделку.
Тем временем Виктор уже был на работе. Раннее утро встретило Виктора гулом офисных компьютеров и привычным запахом свежесваренного кофе. Ещё не успев толком снять пальто, он почувствовал, как его окликивает Кирилл Михайлович, уже поджидавший его у входа в кабинет. В голосе босса сквозила наигранная деловитость, за которой всегда скрывалась срочная и, как правило, непосильная для одного человека задача.
– Виктор, отлично, что ты так рано! Нам нужно срочно поговорить, – Кирилл Михайлович, не дожидаясь ответа, повел его к своему столу. – Есть… один проект. Настолько важный, что от него зависит буквально будущее нашего отдела, а может и всей компании. Название? Проект «Горизонт». Это твой шанс, Виктор, твой последний и решающий шаг к той должности, о которой мы с тобой столько говорили. Гарантирую, что после этого кресло руководителя отдела будет ждать именно тебя. На этот раз – безо всяких отговорок.
Он подкрепил свои слова широкой, но пустой улыбкой, от которой у Виктора по спине пробежал холодок. Он слишком хорошо знал цену этим «гарантиям», но надежда, по привычке, теплилась в груди.
Для помощи, Кирилл Михайлович представил ему Аглаю.
– Аглая – наш новый светлый ум, Виктор. Она будет твоей правой рукой, поможет со всей бумажной волокитой. Дерзай!
Проект действительно оказался колоссальным. Стопки документов, запутанные диаграммы, горы отчетов – всё требовало немедленного и пристального внимания. Виктор погрузился в работу с головой, пытаясь разгадать хитросплетения цифр и фактов. Аглая, тихая и сосредоточенная, сидела напротив, бесшумно подавая нужные папки, делая пометки и следя за каждым его движением. Её глаза невольно задерживались на его сосредоточенном лице, на том, как он хмурил брови, когда сталкивался с очередной сложностью. Она любовалась его целеустремленностью и энергией, стараясь быть максимально полезной, чтобы хоть как-то облегчить его ношу.
Наступило время обеда, когда Кирилл Михайлович, словно тень, вновь возник в дверном проеме их кабинета:
– Виктор, можешь зайти ко мне на минутку? Есть пара слов.
Виктор скрипнул зубами. Вот оно, наверное. Очередная отговорка, почему «гарантированное» повышение придется подождать «еще немного». Он с неохотой поднялся и, бросив Аглае виноватый взгляд, направился в кабинет босса.
– Проходи, Виктор, присаживайся, – Кирилл Михайлович указал на стул напротив своего стола, и этот тон, лишенный обычной напускной бодрости, сразу насторожил Виктора. Босс выглядел серьезным, его лицо было неестественно бледным. – Виктор… мне только что сообщили очень неприятную новость. Очень.
Виктор напрягся, ожидая услышать о задержке зарплаты или новом сроке сдачи проекта, но тон босса был слишком давящим для подобных мелочей.
– Что случилось, Кирилл Михайлович?
Босс медлил, нервно теребя ручку:
– Виктор… это касается твоей мамы.
Сердце Виктора сжалось. Что-то нехорошее промелькнуло в его взгляде.
– Моей мамы? Что с ней? Она… она же в больнице, но говорила, что чувствует себя лучше…
Кирилл Михайлович тяжело вздохнул, избегая прямого зрительного контакта:
– Мне только что позвонили из больницы… Сообщили, что… она скончалась сегодня утром.
Мир вокруг Виктора пошатнулся:
– Что?! – его голос сорвался, превратившись в хрип. – Как… как скончалась? Почему? Она же… она ведь чувствовала себя лучше! Мы недавно разговаривали, она смеялась, говорила, что уже скоро ее, возможно, выпишут!
– Я… я не знаю деталей, Виктор, – Кирилл Михайлович поднял на него мутный взгляд. – Мне сказали, что причина смерти пока неизвестна. Врачи проводят расследование. Она была в больнице, и, насколько я понимаю, ее состояние стабилизировалось… но что-то пошло не так. Очень жаль, Виктор. Мои глубочайшие соболезнования.
Голова Виктора закружилась. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, оставляя его ледяным. Мама… нет… этого не может быть. Это ошибка. Он не мог поверить, не мог принять.
– Виктор… я понимаю, это ужасно. Я очень сожалею, – Кирилл Михайлович смотрел на него с какой-то новой, непривычной жалостью. – Конечно, о работе можешь не беспокоиться. Бери столько времени, сколько нужно. Аглая… она справится с текущими делами. Я сам найду кого-нибудь на твое место пока.
– Можно… я возьму отгул на два дня? – с чувством безысходности спросил Виктор.
– Да, конечно, можешь прямо щас пойти, – легко улыбаясь, ответил босс.
Виктор поднялся. Ему казалось, что он не чувствует своих ног. Слова босса доносились до него, как сквозь толщу воды. Бледный, как полотно, с остановившимся взглядом, он молча кивнул и, не проронив больше ни слова, вышел из кабинета босса. Оглушенный, раздавленный невыносимой, внезапной трагедией, которая в одночасье перечеркнула все его планы, все его будущее. Добравшись до своего рабочего места, он рухнул на стул, сгорбившись, словно под непосильной ношей, и просто уставился в одну точку на мониторе, не видя ничего.
Аглая сразу заметила неладное. Ее сердце сжалось от тревоги, когда она увидела его – обычно собранного и энергичного Виктора – таким потерянным. Она подошла ближе, ее голос был мягким и обеспокоенным:
– Витя, что случилось? Ты… ты какой-то сам не свой.
Голос Виктора прозвучал глухо, почти шепотом, словно каждое слово давалось ему с невыносимым трудом. Он поднял на нее глаза, полные невыплаканных слез и бесконечной боли:
– Мама… моей мамы больше нет.
Аглая ахнула, рука непроизвольно прикрыла рот. Сочувствие наполнило ее глаза, и она опустилась на корточки рядом с его стулом, желая быть ближе, поддержать:
– О, Витя, мой дорогой… как же это ужасно… я так тебе сочувствую, – прошептала она, пытаясь найти нужные слова, но их было недостаточно.
Но внимание Аглаи, ее искреннее сочувствие, казалось, не достигали его сознания, утонувшего в бескрайнем океане горя. Ему было все равно на ее слова, на ее присутствие; он был полностью поглощен своим невыносимым горем. Сама Аглая, напротив, каждой клеточкой ощущала его боль, пропуская ее через себя, и слезы наворачивались на глаза от того, как сильно она переживала за него.
Через несколько минут Виктор выдохнул, словно собираясь с последними силами:
– Я… мне нужно забрать кое-какие вещи и идти домой. Я взял отгул, – пробормотал он, пытаясь подняться.
– Конечно, Витя. Я помогу тебе, – тут же отозвалась Аглая.
Она поднялась, молча подошла к его столу, собрала нужные бумаги, личные вещи, положила их в его портфель. Затем, взяв его под руку, словно ведя ребенка, она проводила его сквозь притихший офис до самого выхода.
Перед тем как шагнуть за порог, Виктор остановился. Его взгляд, все еще мутный от слез, немного прояснился.
– Спасибо, Аглая… за сопереживание, – его голос был едва слышен, но в нем прозвучала нотка искренней благодарности.
Слова благодарности, словно ключ, открыли шлюзы ее переживаний. Аглая шагнула к нему, крепко обняла, стремясь передать всю свою поддержку, всю свою боль за него. И тут же, повинуясь внезапному порыву, или быть может, глубокому чувству, которое она хранила, Аглая мягко поцеловала его. Поцелуй был нежным, но уверенным, полным скрытой надежды и отчаяния.
Для Виктора этот поцелуй был совершенной неожиданностью. В его глазах мелькнули удивление, смешанное с глубокой скорбью, словно он на мгновение забыл о своем горе, а потом вновь погрузился в него с новой силой. Он молча, словно оцепенев, отстранился, его лицо оставалось выражением глубочайшей печали, к которой теперь примешалось легкое недоумение. Не сказав ни слова, он повернулся и ушел прочь, его спина ссутулилась под невидимым грузом.
Аглая осталась стоять у входа, глядя ему вслед, пока его силуэт не растворился в начинающихся сумерках. В ее сердце бушевала буря невысказанных слов и желаний. Она хотела не просто сочувствовать, она хотела помочь ему, стать его опорой в этом невыносимом горе, но не знала, как.
Виктор шёл. Нет, не шёл – он полз, волочил ноги по осеннему асфальту, словно каждый следующий шаг требовал неимоверных усилий, вытягивая из него последние остатки жизненных сил. Мир вокруг был серым и размытым, как акварельный рисунок, по которому прошлись мокрым пальцем. Звуки города – далёкий гул машин, редкий смех прохожих, шелест сухих листьев – доносились до него словно через толщу воды, приглушённые и нереальные. Внутри же, в его собственной вселенной, царила оглушительная тишина, прерываемая лишь стуком собственного сердца, которое, казалось, превратилось в тяжёлый, холодный камень, давящий на рёбра, угрожая проломить их насквозь.
Матери нет. Этой фразы, этой безжалостной констатации, не было места в его голове, она отказывалась там умещаться, ломая привычную картину мира. Как "нет"? Ведь ещё недавно они виделись, она смеялась. А теперь пустота. Огромная, зияющая воронка посреди его жизни, которая поглотила всё тепло, свет и смысл. Боль была не просто физической – она пронзала каждую клетку, каждую нить его существа, оставляя после себя лишь оцепенение и отчаяние. Нестерпимо жгло в груди, горло сдавило таким тугим узлом, что дышать становилось почти невозможно, а глаза горели, но слёзы не шли, застыв где-то глубоко внутри, обжигая изнутри.
Он пытался вспомнить её лицо, но оно ускользало, словно старая фотография, выцветшая от времени, оставляя лишь фантомное ощущение её тепла, её запаха, её голоса. Этот голос, такой родной, теперь звучал только эхом в его памяти, и Виктор знал, что скоро и это эхо сотрётся, оставив лишь безмолвную боль.
И тогда, как удар под дых, приходила мысль об Эле. Его шестнадцатилетняя дочка, ещё полная подростковых мечтаний и планов, так ждала этой встречи. Как, как он скажет ей, что ее больше не будет? Что бабушкины объятия, её мудрые советы – всё это Эля никогда не познает вживую? Она ведь так мечтала о том, чтобы встретиться с ней.
Несправедливость этой потери для Эли казалась Виктору ещё более жгучей, чем его собственная боль. Он потерял мать, а Эля – шанс её обрести, шанс на тёплое, нежное знакомство, на создание своих собственных воспоминаний о бабушке, которые могли бы стать её опорой в будущем. Эля никогда не увидит, как светятся глаза бабушки, когда она рассказывает о своём детстве, не почувствует мягкости её натруженных рук, не услышит смех, который так походил на её собственный. Это был невосполнимый пробел, пустота, которую ничто не сможет заполнить.
Каждый шаг давался с трудом, ледяной ветер пробирал до костей, но Виктор не чувствовал холода – внутри него бушевала ледяная буря горя. Он шёл к дому, где его ждала Эля, не зная, какие слова найти, как собрать в кулак остатки своей воли, чтобы не сломаться перед ней. Ему придётся разбить хрустальный мир своей дочери на миллион осколков, из которых никогда уже не сложится образ живой, смеющейся бабушки. И эта мысль, эта неизбежность, была, возможно, самой острой, самой невыносимой болью в этой всеобъемлющей скорби.
Часть четвертая
Моя роль писалась дважды
Ключ повернулся в замке, и Виктор вошел в дом, окутанный непривычной тишиной середины дня. Заметив, что одной пары обуви и пальто его жены отсутствуют, он понял, что Кристину видимо вызвали на работу, чтобы заменить кого-нибудь на смене. Эля выскочила из своей комнаты, ее светлые локоны растрепались от движения, а на лице сияла улыбка.
– Пап, ты чего так рано? – весело спросила она, не скрывая удивления. – Небось, хочешь меня поскорее познакомить с бабушкой, да? Наконец-то! Я так ждала!
Но улыбка дочери разбилась о ледяную маску на лице Виктора. Его лицо было мрачным и бездушным, глаза, обычно полные отеческой любви и озорства, сейчас казались пустыми и потухшими. Медленно, будто неся невидимый, но непосильный груз, он повел Элю в гостиную. Тяжесть его шагов и молчание заполнили собой все пространство, предвещая нечто недоброе. Эля почувствовала, как внутри у нее что-то сжалось, предвкушение знакомства сменилось холодной тревогой.
Виктор тяжело опустился на диван, притягивая дочь к себе. Его голос был хриплым, ломающимся, каждое слово давалось с неимоверным трудом, как будто он выдавливал их из самого сердца.
– Эля, доченька… Бабушки больше нет, – прошептал он, и эти слова, произнесенные с такой болью, откликнулись в воздухе, разбивая надежды вдребезги. – Ты не сможешь с ней познакомиться.
Мир Эли, только что наполненный предвкушением и радостью, рухнул в одно мгновение. Слова отца будто физически ударили ее. Из ее глаз хлынули слезы, крупные и неудержимые, а лицо, мгновение назад сиявшее счастьем, исказилось от горя, отражая ту же тоску и безмерную печаль, что и на лице Виктора. Ее тело затряслось от рыданий, и она прижалась к отцу, пытаясь найти утешение в его объятиях.
Виктор крепко-крепко обнял свою рыдающую дочь, прижал ее к себе, пытаясь вложить в этот жест всю свою любовь и поддержку.
– Не плачь, моя хорошая. Я с тобой. Мы справимся, – говорил он, целуя ее в макушку, вдыхая запах ее волос, пытаясь сам найти утешение в близости единственного родного человека, который у него остался. – Я всегда буду рядом. Помни, ты не одна. Никогда не будешь одна.
И хотя боль утраты была свежа и жгуча, разрывая их изнутри, в их крепких объятиях, среди горьких слез, рождалось слабое, но нерушимое обещание – вместе они выдержат все.
В это время Кристина делила ложе вместе с Марком в его доме. Прижавшись к теплому боку Марка, Кристина тихонько шептала, вдыхая его терпкий мужской аромат:
– Как же хорошо нам будет, когда Виктора не станет… Устала я от этой рутины, от его нотаций и вечно недовольного лица. Хочу просто жить, Марк. С тобой.
Он нежно погладил её волосы, притягивая еще ближе.
– Моя дорогая, – прошептал Марк в ответ, его голос был полон обещаний. – Ты получишь все, что пожелаешь. Мы будем путешествовать, объездим весь мир. Острова, роскошные отели, полное безделье. Никаких забот, никаких обязательств. Только ты и я, и полная свобода.
Кристина почувствовала, как её сердце порхает от этих слов. Образ скучного, надоедливого Виктора растворялся в обещаниях Марка, заменяясь картинами лазурных берегов и беззаботных дней. Она приподнялась, чтобы нежно поцеловать его в шею, затем снова прильнула к нему.
– Кстати, о делах, – вдруг вспомнил Марк, его тон стал чуть более деловым. – К нам сегодня должны заехать те люди, о которых я тебе говорил. Те, что согласятся разобраться с Виктором и уладить вопрос с его дочерью.
Глаза Кристины вспыхнули недобрым огоньком:
– О, это замечательно! – выдохнула она, словно сбросив тяжелый груз. – Я так рада, Марк. Скоро я буду свободна от этого надоедливого мужа и его падчерицы, которая унаследовала все его худшие черты.
Облегчение наполнило её, но тут Кристина вспомнила еще одну деталь:
– А как же мать Виктора? С ней-то что делать?
Марк лишь усмехнулся и поцеловал её в макушку:
– Об этом не беспокойся, дорогая. Этот вопрос уже решен. Тебе не о чем волноваться. Просто доверься мне.
Кристина облегченно вздохнула, прильнула к нему еще крепче, чувствуя, как мечты о новой, свободной жизни, лишенной всех препятствий, становятся все более осязаемыми. В их интимной спальне, окутанной полумраком, царил зловещий покой, нарушаемый лишь шепотом омерзительных планов и обещаний сладкой мести.
Сумерки сгущались, когда к одинокому дому Марка, стоявшему на окраине города, подъехал старый, потрепанный седан. Из него неторопливо выбрались две фигуры, каждая из которых была воплощением глубокого парадокса и трагической истории. Ступенчатый гул их шагов по скрипучему деревянному крыльцу разрушил тишину, предвещая нечто неумолимое.
Первым вошел Фил – мужчина, чье тело было выковано годами упорных тренировок, но теперь несло на себе отпечаток не только былой мощи, но и глубокой усталости. Его широкие плечи, когда-то покорявшие арены, все еще казались горой, способной выдержать любую тяжесть, но взгляд серых глаз был невозмутим и печален одновременно. Когда-то Фил был звездой. Его имя гремело на табло спортивных арен, а рев толпы, яркий свет софитов, запах пота и триумфа были его ежедневной реальностью. Он был профессиональным борцом, чемпионом, иконой силы и мастерства. Тысячи фанатов скандировали его имя, а его приемы становились легендой. Но однажды, за пределами ринга, одна драка, где правила не имели значения, одно неверное движение, мгновенная вспышка ярости – и вся его блестящая карьера рухнула в одночасье. Суд, приговор, тюрьма – все это забрало у него не только свободу, но и будущее, мечты и уважение. Из героя он превратился в забытого бывшего заключенного, чьи сильные руки теперь искали любую работу, чтобы просто выжить, а не ради славы. Его спокойствие было не умиротворением, а глубокой, почти фаталистичной усталостью от мира, который лишил его всего. Теперь он был наемником, безмолвной горой, чьи глаза видели слишком много грязи, чтобы верить в чистоту.
За ним, словно тень, ускользая от света, вошел Арт. Он был полной противоположностью Фила: тощий, как хлыст, с вечно дергающейся головой и бегающими по сторонам глазами, словно ища несуществующую угрозу. Его бледное лицо было испещрено мелкими морщинками, а впалые щеки лишь подчеркивали болезненную худобу. Арт был живым воплощением паранойи. Наркотики стали его единственной постоянной спутницей, постепенно разъедая не только тело, но и разум. Каждый шорох, каждый взгляд казались ему заговором, направленным лично против него. Он видел заговоры там, где их не было, и не замечал их там, где они были. Его нервные движения выдавали многолетнюю борьбу с внутренними демонами, которые требовали все новой и новой дозы, толкая его на самые отчаянные и подлые поступки. Сквозь его болезненную дрожь проскальзывал развратный взгляд и пошлые, циничные шутки, от которых Фила воротило. Арт был продуктом распада, человеком без морального компаса, для которого любое задание было лишь средством к одной цели – утолить свой нескончаемый голод. Его тело было храмом разрушения, а душа – полем битвы, где наркотики давно одержали полную победу.
Марк, сидевший за массивным дубовым столом в полумраке, поднял взгляд. Фил кивнул, его взгляд был прямым и тяжелым, не выражая ни почтения, ни страха. Арт же, едва переступив порог, уже начал осматривать комнату, его пальцы нервно теребили карман, а губы растянулись в похотливой, но неестественной ухмылке. Два полюса одного мира, две сломанные судьбы – одна, рухнувшая с вершины славы, другая, никогда даже не пытавшаяся подняться из грязи. Они были здесь, чтобы выполнить задание Марка, и их присутствие в этом доме несло с собой не только угрозу, но и печальный отголосок того, как легко человек может потерять всё, и как низко ему приходится падать, чтобы просто продолжить дышать.
Они сели за тот стол, на котором перед ними лежали фотографии Виктора и его дочери Эли.
– Итак, план предельно прост, – начал Марк. – Вы проникаете в дом тихо, без шума, без единого свидетеля. Находите Виктора и его дочь Элю. И убираете их. По-тихому, без следов. И самое главное – без свидетелей.
Марк сделал паузу, его взгляд задержался на фотографии юной Эли:
– Что до дочки Виктора… можете с ней… позабавиться по своему усмотрению. Только не оставляйте следов и убедитесь, что она не издаст ни звука.
Лицо Арта, до этого момента напряженное, расплылось в широкой, хищной улыбке. Он облизнул пересохшие губы:
– Вот это я понимаю, босс! Всегда найдется время для маленького десерта перед основным блюдом, верно?
Его глаза загорелись нездоровым огнем. Он уже представлял себе эту шестнадцатилетнюю девочку, дрожащую от страха, беспомощную перед ним. Это был лучший бонус к работе, о котором он только мог мечтать.
В этот самый момент, когда Арт еще смаковал свою извращенную фантазию, дверь бесшумно отворилась. В комнату вошла Кристина, элегантная жена Виктора и тайная любовница Марка. Она была в шелковом халате, ее волосы слегка растрепаны, но взгляд холодный и проницательный.
Взгляд Арта мгновенно прикипел к ней, в нем читалось неприкрытое похотливое желание. Он смерил ее взглядом с ног до головы, грязным и откровенным. Кристина встретила его взор без тени испуга, лишь презрительная усмешка тронула ее губы.
– Даже и не мечтай, жалкий наркоман, – прошипела она, ее голос был низким и опасным.
Она указала обманчиво небрежным жестом в сторону фотографий на столе:
– Вот та, моя падчерица – ею и развлечешься. А на меня даже не смотри.
Слова Кристины повисли в воздухе, ледяные и жестокие, словно приговор.
Фил, который все это время оставался невозмутимым, лишь слегка кашлянул:
– А что насчет страховки, Марк? – спросил он, его голос был ровным и деловым. – Если вдруг что-то пойдет не так? Если мы что-то упустим, оставим какой-то след? Нам нужна гарантия, босс. План "Б".
Марк откинулся на спинку кресла, легкая, холодная улыбка скользнула по его лицу.
– Об этом можешь не беспокоиться, Фил. У меня есть один знакомый следователь. Очень… сговорчивый человек. Он почистит ваши следы так, что их никогда и никто не найдет. Никто не свяжет это с вами. И уж тем более со мной.
Тяжелое молчание опустилось на комнату, нарушаемое лишь тихим звоном льда в бокале Марка и прерывистым возбужденным дыханием Арта. План, темный и хладнокровный, был полностью изложен. Марк обвел взглядом своих наёмников, его голос стал жестким и окончательным:
– Понятно? Никаких ошибок. Никаких выживших. И самое главное – никаких следов.
Спустя пару часов после известия о гибели матери, Виктор и Эля, опустошённые, но уже не плачущие, сидели в гостиной. Первые, самые острые волны горя схлынули, оставив после себя лишь тупую боль и чувство сюрреалистической нереальности. Они молчали, каждый погружённый в свои мысли, пока вдруг Эля не нарушила затишье.
– Пап… – её голос был хрупким, почти шёпотом. – Тётя Марго как-то говорила… что мама, ну, Регина… работала с тобой в театре?
Виктор вздрогнул, медленно подняв глаза на дочь. Уголки его губ чуть дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Это воспоминание, такое далёкое от нынешней боли, было светлым и тёплым.
– О, да, Элечка, – ответил он, его голос был низким, полным нежности. – Твоя мама была моей музой, моей партнершей на сцене. Мы много лет играли вместе, ещё до твоего рождения.
Эля, чьи глаза до сих пор были красными от слёз, загорелись новым, живым интересом. Эта крупица прошлого, незнакомая ей, вдруг показалась таким контрастом к текущей мрачности.
– А что вы играли? – спросила она, наклоняясь ближе, словно боясь пропустить хоть слово.
Виктор улыбнулся шире, вспоминая детали:
– Мы были дуэтом, Эля. Графиня и Бледный Чёрный Принц. Это была сложная, но невероятно красивая история о запретной любви и трагедии. Я был Принцем, который приходил из теней, а она… она была моей Графиней, светлой, но обречённой. – Его глаза затуманились от нахлынувших воспоминаний. – Погоди-ка… Я, кажется, знаю, что тебе показать.
