Душа Города Бога

– Понимаете, «Скала», если это и правда механизм, то он явно работает не с фактами. Он работает с… нарративом. С городской мифологией. Возможно, стоит попробовать подобраться к нему с той же стороны?

– С какой стороны? Сказок? – в голосе Майора прозвучало разочарование. Он ожидал большего.

– Нет, – Артемий мягко улыбнулся. – С точки зрения исследования. Если город помнит всё в виде историй, образов, ощущений, давайте найдём самую первую историю об «изгнании». Самый древний слой этой аномалии. Только искать будем не в архивах, а в… ну, назовём это «коллективной памятью места». Метод активного воображения. Это же по-вашему, научно – выдвинуть гипотезу и проверить её?

Майор смотрел на него. Это всё ещё звучало как безумие. Но в словах Артемия была железная, неопровержимая логика: чтобы понять противника, нужно говорить на его языке. А язык города, судя по всему, был языком мифа.

– И как это работает? – спросил он, уже без прежнего скепсиса.

– Как сошествие к истоку, – голос Артемия стал тише и размереннее. – Туда, где сон камня, воля людей и дыхание моря сплелись в один узел. Мы найдём точку сборки. Я буду проводником. Решение – за вами.

Майор посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки. Затем медленно разжал их. Что ему оставалось? Возвращаться к своим схемам, которые уже доказали свою несостоятельность?

– Я слушаю, – сказал он.

– Отлично, – Артемий отодвинул чайник и достал из ящика стола небольшую глиняную фляжку. – Тогда начнём с изменения перспективы. Попробуем найти того, кого город стёр самым первым. Для этого нам понадобится не чай, а кое-что… древнее. И немного вашего доверия.

Он разлил по двум глиняным кубкам густое, смолистое вино.

– Итак, «Скала», вы хотите понять механизм отторжения? – Артемий протянул один кубок Майору. – Город, как хороший рассказчик, не любит лишних персонажей. Тех, кто портит композицию. Давайте найдём самого первого такого персонажа в его летописи. Для этого нам нужен не просто факт, а его вкус. Буквально.

– Я предпочитаю факты вымыслу, – сухо заметил Майор, принимая кубок.

– А я стираю эту грань, – улыбнулся Артемий. – Метод – погружение. Выпейте. Пусть это вино станет ключом к двери, за которой шумит древний симпосион.

Заметив легкое непонимание в глазах Майора, Артемий пояснил:

– Симпосион – от греческих слов «sym» (вместе) и «posis» (питьё). «Совместное питьё». Это не просто попойка, как у нас теперь называют «симпозиум», превратившийся в скучные доклады. Для эллина это был краеугольный камень культуры. Ритуал, где вино, разбавленное водой, текло рекой, но пьянство осуждалось. Цель – раскрепостить ум для философии, поэзии, политики, но не утопить его. Это был танец разума на грани опьянения. Город, который вы знаете, Майор, родился здесь, за этими столами. И он до сих пор помнит свои правила.

Майор, следуя протоколу эксперимента, сделал глоток. Вино было терпким, пахло кожей, солнцем и морем. Он закрыл глаза, следуя инструкциям Артемия: «Представьте звук прибоя… Шум толпы на агоре, центральной площади, где кипела жизнь древнего города… Запах жареного мяса и масляных светильников…»

И случилось странное. Шум машин за окном превратился в отдалённый гул толпы. Запах пыли и старых бумаг сменился ароматом виноградной лозы и оливкового масла. Твёрдый стул под ним стал мягкой подушкой, а его строгий костюм растворился, заменённый лёгким хитоном.

Он открыл глаза. Он сидел в просторном андроне, мужской пиршественной зале древнегреческого дома, опираясь на локоть. Воздух был густ от винных паров и философских споров. Перед ним на низком столе стояли кратеры с вином, блюда с сыром, оливками и фигами. Он был на симпосионе в Феодосии. Вернее, в её античном предке.

«Протокол погружения. Легенда: аристократ. Имя… установить не удалось. Окружение: греческие колонисты. Цель: наблюдение.»

Его «хозяином» был богатый торговец по имени Клеон, человек с умными, веселыми глазами и быстрым языком. Рядом сидел суровый воин Терон. И был ещё один гость – высокий, широкоплечий мужчина с жесткими чертами лица и золотыми серьгами в ушах. Скиф. Арик, как его представили. Знатный воин, находящийся при греческом дворе с дипломатической миссией.

Греки пили разбавленное вино, вели споры о Гомере и Платоне. Их жесты были отточены, речи – витиеваты. Это был сложный языковой и культурный код, где фраза «Ты пьешь вино, как фракиец» звучала не простым наблюдением, а смертельным оскорблением, обвинением в варварстве. Предложить неразбавленное вино значило заявить: «Ты мне не ровня, и нашим умам не сойтись в честном споре». Каждое слово, каждый жест имели свой вес и двойное дно, будучи ходом в изощренной игре, правила которой знали лишь свои.

Арик скифский смотрел на это с нарастающим нетерпением. Его культура знала иные пути к изменённому состоянию сознания – сакральные, быстрые, дымные. В степи для этого разжигали костры из особых трав в закрытых шатрах, вдыхая дым, вводящий в транс за считанные минуты. Вино же казалось ему слабым и слишком медленным напитком для такого дела.

– В степи мы пьём чистый напиток богов! – провозгласил он хриплым голосом, и, не дожидаясь кратера, налил себе неразбавленного вина из самого сосуда. – Эта вода – для рабов и баб! Зачем тянуть? Цель – увидеть лики духов!

Греки вежливо улыбнулись. Клеон попытался объяснить, что культура пития – это часть культуры мышления, что симпосион – это путь к катарсису через беседу, а не к забытью. Но Арик уже осушил свою чашу и налил новую. Его лицо быстро раскраснелось, глаза налились кровью. Он не слушал, он стремился к одной цели – догнать привычное ему состояние транса, но чужим, неподходящим инструментом.

Майор-аристократ наблюдал с холодным интересом. Он видел, как скиф, пытаясь влиться в общество, на самом деле лишь подчёркивал свою чужеродность. Его громкий смех был не к месту, его шутки – грубы, его философские возражения – примитивны. Он был как неуместный аккорд в отточенной симфонии. Да, скифы – великий народ, хозяева степей, часть истории Таврии. Но Феодосия была иным миром. Она была греческим проектом, попыткой построить идеальный полис по своим законам. И этот закон не терпел тех, кто не мог услышать его музыку.

– Посмотрите на него, – тихо прошептал Клеон Майору, кивая на Арика, который, спотыкаясь, пытался рассказать скабрёзный анекдот. – Сильный воин. Но он не слышит музыки нашего мира. Он пытается петь свою песню в нашем хоре. Город… он таких не держит.

Майор почувствовал лёгкий холодок. Фраза «город таких не держит» прозвучала с той же неотвратимостью, с какой в его времена звучал приговор «дело передать в особый отдел».

Ночью Арик, окончательно пьяный, уснул прямо в андроне, уронив голову на стол. Греки, покачивая головами, разошлись по своим покоям.

Утром Арик исчез. Не ушёл, не уехал. Исчез. Его подушки и одеяло были аккуратно сложены, как будто его никогда и не было. Когда Майор спросил о нём, Клеон лишь удивлённо поднял бровь.

– Кто? Арик? О, это был сон, навеянный вином. Или тебе приснился дух степи? Бывает. Не забивай голову.

Никто из слуг, никто из гостей не помнил скифского аристократа. Никто. От него не осталось ничего, кроме поговорки, которую с лёгкой усмешкой повторяли рабы, убирая зал: «Напился, как скиф».

Резкий запах полыни ударил в нос. Майор вздрогнул и открыл глаза. Он снова сидел в кабинете Артемия. В руке он по-прежнему сжимал глиняный кубок. Артемий с интересом смотрел на него.

– Ну что, «Скала»? Нашли первого «исчезнувшего»?– Он был стёрт, – тихо сказал Майор, его голос был непривычно хриплым. – Не изгнан. Стерт из памяти. Как файл. Он не понял правил. Он пытался применить свои инструменты в чужой мастерской.– Город редактирует свою историю, – философски заметил Артемий. – Убирает лишних персонажей. Скиф не вписался в миф. Он был диссонансом. А город любит гармонию. Он греческий по духу. И он защищает свою сущность.

Майор встал и подошёл к окну. Тот же город, те же огни. Но теперь он видел за ними не просто дома и улицы, а гигантский, живой механизм, веками оттачивавший свои защитные реакции. Механизм, который не просто не пускал, но и заставлял забыть о тех, кто пытался войти, не зная пароля.

«Вывод, – мысленно резюмировал он, глядя на своё отражение в стекле. – Механизм отторжения существовал всегда. Он не просто выдавливает. Он стирает. Он заставляет забыть. Мои предшественники… Кузнецов, Ларионова, Тихонов… они не уехали. Они были стёрты. Город не оставляет о них памяти. Я – следующий чужак в этой очереди. Следующий на стирание. Но теперь я знаю, что ищу».

Он обернулся к Артемию.– Мы продолжаем. Мне нужно понять, как это работает. И как этому противостоять.

Он больше не был просто куратором, выполняющим приказ. Он был целью. И это меняло всё.

РАССКАЗ 3: МИФ О РОЖДЕНИИ ИЗ ПЛАМЕНИ И КАМНЯ

После истории с исчезнувшим скифом Майор провёл несколько дней в кабинете, изучая архивные карты и отчёты. Рациональный ум отказывался принимать выводы, к которым подталкивал его опыт. «Стирание личности» – это ненаучно. Должна быть логичная причина: заговор, психотропное воздействие, коллективный гипноз. Но чем больше он копал, тем яснее становилось: все нити обрывались, упираясь в одно и то же – в немыслимую, абсурдную гипотезу о том, что Город – живой.

Его собственный опыт был субъективен. Нужны были документы. Материальные свидетельства. Самое раннее упоминание феномена в письменных источниках. Он понимал, что городские архивы умышленно или случайно неполны. Нужен был проводник к тем знаниям, которые в официальные папки не попадают. Он вызвал Артемия.

– Ваша демонстрация с симпосионом… впечатляет. Она показала механизм в работе. Но мне нужны не личные переживания, а точка отсчёта. Документ. Хроника. Самое древнее упоминание того, что город может стирать память. Куда смотреть? Какие архивы, какие летописи, помимо официальных, здесь существуют? Вы, кажется, знаете все тайные тропы этого места.

– К самому началу? К первой записи? – уточнил Артемий, и в его глазах вспыхнул огонёк, смешанный с лёгкой жалостью. – Самый древний документ этого города, майор, – это не свиток и не каменная плита. Самый древний документ – это его миф о рождении. И он написан не чернилами. Он зашит в самую ткань этого места. Рациональные отчёты вам не помогут. Чтобы понять душу города, нужно не прочитать её миф, а пережить его. Не изучать, а прожить.

Майор провёл ладонью по лицу. Он просил указать полку в архиве, а ему предлагали лечь на операционный стол и вскрыть собственную психику.

– Прожить миф… – его голос звучал глухо, в нём слышалось не разочарование, а холодная, растущая тревога. – Артемий, я только что ощутил, как этот механизм работает изнутри моего сознания. Как стирается чужая память. Это было… интимное насилие над реальностью. А теперь вы предлагаете мне не найти запись об этом, а добровольно впустить в себя саму первопричину? Это всё равно что искать поджигателя, шагнув в эпицентр пламени. Вы предлагаете мне стать архивным делом, вместо того чтобы его изучать.

Артемий (его улыбка стала не насмешливой, а сочувствующей, почти медицинской):

– Вы называете это насилием. Но насилие предполагает волю, которая ломает другую. Здесь же ваше сознание не сломали. Его… впустили. Показали процесс изнутри. Вы пережили не галлюцинацию, Майор. Вы пережили симптом из первых рук. Симптом болезни, которую вы пытаетесь диагностировать. Чтобы понять болезнь до конца, иногда нужно исследовать не только её проявления, но и первородный код. Геном.

Он сделал паузу, давая Майору вдохнуть, и его голос приобрёл те же лекторские, но теперь уже более твёрдые интонации.

– Скажите, когда вы читаете о рождении Будды, который сделал семь шагов, и из-под его ног расцветали лотосы, или о том, как Христос накормил пятью хлебами тысячи – вы изучаете отчёт агронома об урожайности или бухгалтерскую ведомость о распределении провианта?

Майор замер. Вопрос был не только философским, но и идеологически минным. Официальная позиция Империи по этому поводу менялась столько раз, что единственно верным ответом было молчание. Он искал уклончивую формулировку, но Артемий, видя его затруднение, уже продолжал:

– Человек, ищущий в буддизме путь к просветлению, не станет с калькулятором вычислять вероятность рождения ребенка, шагающего по цветам. Тот, кто жаждет обрести в христианстве любовь, не требует химического анализа воды, превращенной в вино. Их сила – не в факте, а в смысле. Феодосия старше и Будды, и Христа. Ее рождение – такой же миф. И чтобы понять ее душу, нужно отправиться не в архив, а в сам миф. Пережить его.

Майор смотрел в пустоту. Все рациональные аргументы были исчерпаны. Оставался только этот безумный шанс – или отступить, признав поражение и став следующим «стертым» в архиве. Мысль о капитуляции перед непостижимым и не вполнение своего долга офицера, оказалась больше страха раствориться. Он сделал глубокий вдох, выравнивая голос под привычный, служебный тембр.

– Ладно. Что для этого нужно? – его голос был ровным, деловым, голосом человека, принявшего неизбежность сложной процедуры.

– Ваше согласие. И место, где вас никто не потревожит – ваша квартира подойдёт идеально, – ответил Артемий, его тон стал собранным. – А само погружение… Оно будет как сошествие к истоку. Туда, где сон камня, воля людей и дыхание моря сплелись в один узел. Мы найдём точку сборки. Я буду проводником. Решение – за вами.

Майор молча кивнул. Спустя час, уже у себя в квартире, он смотрел в окно, пытаясь прогнать остатки сомнений. Раздался тихий, но уверенный стук.

Артемий пришёл с двумя скромными рюкзаками. Из одного он извлёк старую карту Крыма, разложил её на полу и отметил точку – Феодосию. Из другого – пучок сухих трав, пчелиные соты и маленький медный колокольчик.

– Лягте, – мягко попросил Артемий. – И просто слушайте. Не анализируйте. Позвольте словам стать образами.

Майор, скептически подчиняясь, лёг на диван.

Это абсурд, – стучало в висках Майора. – Капитуляция. Офицер госбезопасности, участвующий в шаманских плясках. Но рациональные доводы были как крепостные стены, разрушенные тараном необъяснимого. Он лёг, зажмурился, ожидая провала. Он хотел провала – чтобы доказать себе, что всё это бред, и можно вернуться к привычным схемам, пусть и бесплодным.

Артемий зажёг травы. Дым пах полынью, чабрецом и чем-то неуловимо древним. Затем он начал тихо звонить в колокольчик, создавая лёгкий, фоновый звук, и начал рассказывать. Его голос потерял привычные насмешливые нотки и приобрёл мерные, эпические интонации сказителя.

…И был корабль. «Арго» – не тот, легендарный, а его потомок, дух, воплощённый в дереве и парусах. И были на нём не герои, ищущие золотое руно, а их дети и внуки, искавшие своё место под солнцем. Долгие дни нёс их корабль по волнам, ведомый не звездой, а смутным зовом, исходившим от самой земли…

Голос Артемия тек, как река. Майор, вопреки себе, начал расслабляться. Дым, монотонный звон и ритмичная речь делали своё дело. Сознание стало затуманиваться.

Он пытался цепляться за якоря реальности: скрип дивана, запах гари от трав, голос Артемия. Но они таяли, как сахар в горячем чае. Возникло чувство падения, и Майор инстинктивно вцепился пальцами в ткань дивана, но под пальцами оказалась шершавая, мокрая от солёных брызг верёвка леера.

Подсознание рисовало картины....И вот они увидели берег. Не просто бухту, а место Силы. Гору, спящую, как исполинский зверь, и полукруг холмов, будто чаша, подставленная небу. Но был ли это знак? Они не знали. И тогда они воззвали к богам: «Дайте нам знамение!»

И тут Артемий умолк. Зазвучал только колокольчик. И в этой тишине Майор увидел.

Он стоял на палубе. Солёный ветер бил в лицо. Он чувствовал покачивание палубы под ногами, запах смолы и влажного дерева. Вокруг него были другие – загорелые, суровые мужчины в хитонах, с тревогой и надеждой взиравшие на берег. Он был одним из них. Его звали… имя стёрлось. Он был просто частью экипажа.

– Смотрите! – вдруг крикнул юнга, указывая на небо.

Над вершиной горы парил орёл. Древний, могучий. И в его когтях дымилась, пылала ветвь. Не просто горящая, а извергающая живое, яростное пламя. Это было не похоже на природное явление. Это был Знак. Огонь, принесённый с небес.

– Это место! – прошептал кто-то рядом. – Оно богом данное! Тео-до Сия!

Сердце Майора-морехода забилось в унисон с этим криком. Это была не просто удачная бухта. Это было место, где небеса сошлись с землёй. Где миф стал реальностью. Он чувствовал это всеми фибрами души – трепет, благоговение, могучее биение зарождающейся жизни под ногами. Это не они основали город. Это место позволило им это сделать, избрав их своими руками, своим инструментом.

Он сошёл на берег одним из первых. Его ступни коснулись не песка, а живой, тёплой плоти земли, готовой принять их.

Когда его ладони вместе с другими опустили первый камень в выемку, он не услышал стука. Он ощутил щелчок – не в ушах, а в самом основании черепа, как будто защёлкнулась невидимая связь. Камень не лёг на землю. Он вошёл в неё, как ключ в замок, и этот замок повернулся. В тот миг воля людей, сны холмов и дыхание моря сплелись не в узел, а в кристаллическую решётку нового порядка. Город не построили. Его кристаллизовали из готовности места и дерзости пришельцев.

В тот миг он понял всё. Он понял, почему скиф был стёрт. Он был чужд этой новой, рождающейся душе. Он понял, что эта душа – ребёнок, дитя союза моря, неба, камня и человеческой мечты. И у этого ребёнка с самого начала был свой, эллинский характер. Свой нрав.

Резкий щелчок. Свет резанул глаза. Его вырвало обратно в реальность, как ныряльщика с большой глубины – стремительно и болезненно. Он лежал, не в силах пошевелиться, сердце колотилось где-то в горле. В ушах еще стоял шум прибоя, а в ноздрях – запах смолы. Он судорожно сглотнул, ожидая вкус соли на губах, но во рту была лишь пыльная сухость комнатного воздуха.

Майор заморгал, пытаясь осознать, где он. Он по-прежнему лежал на диване в своей квартире. Артемий сидел напротив, убрав колокольчик и карту. Дым рассеялся.

– Ну что, «Скала»? Почувствовали сердцебиение?

Майор медленно сел. Он был бледен. Руки слегка дрожали. Он не просто «узнал» историю основания. Он её пережил. Он чувствовал на губах вкус солёного ветра, а на ладонях – шершавую поверхность того первого камня.

– Это… это было реально? – с трудом выговорил он.

Майор встал и подошёл к окну. Вид на ночную Феодосию был теперь иным. Он не видел просто огни. Он видел энергетическую сеть, пульсирующую в такт тому первому, сакральному удару. Перед ним был не набор зданий, а живой организм, где улицы пронзали пространство нервными путями.

«Вывод, – мысленно констатировал он, и это был уже не сухой отчёт, а экзистенциальное открытие. – Территория, пункт, объект… все эти ярлыки осыпались, как шелуха. Оставалось лишь осознание: я имею дело с живым существом. С целостным, сложным, древним организмом, обладающим собственной волей, памятью и… душой. Подход «начальник – подчинённый» здесь не работает. Он ведёт к стиранию. Нужен другой подход».

Он обернулся к Артемию. В его глазах горело новое понимание.– Я ошибался. Моя задача – не навести здесь порядок. Моя задача – найти способ сосуществования. Найти общий язык. Договориться.

Артемий одобрительно кивнул.– Поздравляю. Вы только что прошли самый важный этап. Вы признали право собеседника на существование. Теперь можно начинать диалог.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИИ

РАССКАЗ 4: КАФА: ТЕНЬ, ЗОЛОТО И ПЕРВЫЙ ВАНГОК

Прошла неделя после погружения в миф о рождении. Осознание города как живого существа висело в сознании Майора тяжёлым, но ясным грузом. Он больше не сомневался в природе противника – или, точнее, собеседника. Теперь его задачей было изучить его привычки и паттерны поведения. Механизм «стирания» в эпоху эллинов был точечным, почти интимным. Майор предположил, что в более поздние, бурные эпохи он мог проявляться масштабнее.

Артемий, как всегда, явился с решением.– Вы хотите увидеть конвейер? – спросил он, разглядывая висящую на стене карту генуэзской Кафы. – Не кустарную мастерскую, а полноценный конвейер по переработке человеческих судеб? Тогда нам в Кафу, такое название в средние века носила Феодосия. Золотой век работорговли, специй и забытия. Здесь душа города научилась не чувствовать, а считать.

На этот раз погружение началось с прикосновения. Артемий положил на стол Майора потёртую серебряную монету – аспр чеканки Кафы. На одной стороне был крест, на другой – башня с надписью «CASSA».

– Прикоснитесь, – сказал Артемий. – Вся Кафа в этой монете. Вся её жажда наживы, весь её холодный расчёт. Деньги – это смазка для механизма. А где механизм, там и шестерёнки.

Майор взял монету. Металл был холодным. Он закрыл глаза, сосредоточившись на шершавой поверхности. Сначала он почувствовал лишь собственные пальцы. Потом – лёгкое головокружение. И наконец, его обволокли запахи.

Запахи были оглушительными. Сладковато-приторный аромат немытых тел, смешанный с пряностями – корицей, перцем, шафраном. Едкий дым от жаровен, запах морской соли и гниющего дерева причалов. Звуки: гул многотысячной толпы на десятке языков, рёв ослов, скрип блоков, поднимающих тюки с товаром, отрывистые команды на лингва-франка.

Он открыл глаза. Холодный металл монеты всё ещё был у него в пальцах, но теперь он сидел за массивным деревянным столом, заваленным свитками и пергаментами. На нём был просторный, но практичный камзол. Перед ним стояла чернильница и лежало гусиное перо. Он был в своём кабинете. А через открытое окно доносился шум величайшего невольничьего рынка Северного Причерноморья.

«Протокол погружения. Легенда: нотариус при конторе банка Сан-Джорджио. Имя… не имеет значения. Цель: наблюдение за механизмом „стирания“ в условиях высокоорганизованной городской системы.»

Работа кипела. Он регистрировал сделки: партия шелка-сырца из Таны, залог на склад мальвазии, долговая расписка от армянского купца под залог дома. Воздух был пропитан деньгами и безразличием. Кафа не была живой душой эллинов. Она была гигантским, отлаженным механизмом по перекачке богатств.

Его начальник, тучный генуэзец с лицом, напоминающим потрёпанный кошелёк, бросил на его стол новую папку.

– Займись Мануэлем Рикардо. Испанский купец. Слишком увлёкся спекуляциями на хлебе. Обанкротился, нашёл дураков-кредиторов. Теперь мы его активы. Описывай, арестовывай. И проследи, чтобы в реестре гильдии не осталось даже упоминания. Наши партнёры не любят напоминаний о неудачах.

Майор кивнул, но внутри него что-то ёкнуло. «Проследи…» Он был не просто свидетелем. Он становился соучастником.

Он развернул папку. Среди сухих бухгалтерских отчётов и описей имущества его взгляд упал на вложенный листок. Это был детский рисунок – неумелый кораблик, подписанный коряво «папе». Мануэль Рикардо был не просто именем в деле. У него был сын.

Майор на секунду замер, его палец непроизвольно провёл по шершавой бумаге. Затем, чеканя каждое движение, он аккуратно извлёк рисунок и подошёл к камину, где тлели угли для сургуча.

«Протокол отклонения от легенды, – мысленно зафиксировал он. – Уничтожен не подлежащий учёту артефакт, способный вызвать оперативный сбой».Уголек проглотил бумагу, оставив горьковатый запах гари. Через мгновение от кораблика не осталось и следа.

Так же, как вскоре не должно было остаться и самого Рикардо. Его перо было тем инструментом, который проводил юридическую черту между «быть» и «не быть». Это было страшнее, чем вибрация земли в эпоху эллинов. Это был холодный, расчётливый приказ, в котором он теперь участвовал лично.

Именно тогда он заметил его. Человека, который крутился неподалёку от конторы, как муха над мёдом. Не нищий, не торговец. Он был одет скромно, но чисто. Его глаза постоянно двигались, а уши, казалось, физически ловили каждое слово. Он подходил к писцам, к грузчикам, к охранникам, что-то шептал, что-то слышал в ответ, кивал и перемещался дальше.

Человек-слух заметил изучающий взгляд Майора и подошёл сам, с лёгким поклоном, который мог с одинаковой вероятностью означать как уважение, так и презрение.

– Синьор нотариус, новые слухи шепчут, будто ветер принёс, – просипел он, не называя имён и не глядя прямо в глаза. – Про испанца… Говорят, он не просто спекулировал. Он клялся на Евангелии, что зерно – отборное, а сам подмешал в него песок с пляжа.

Город… – он сделал многозначительную паузу, – …не любит, когда клятвы бросают на его ветер. Он их… запоминает.

Майор смотрел на него, и затылок похолодел. Перед ним был не просто болтун. Это был тот самый тип. Глаза-буравчики, уши-локаторы. Тот, кто собирает не факты, а их эхо. Тот, кого в его времени он бы назвал Вангоком Белояром.