Судьба по договоренности

Слова “жесток” и “бесчувственный” она произносит спокойно, как диагноз.

— Но иногда… — она чуть прищуривается, — в нём есть то, что ты ищешь. Не знаю, как объяснить. Вспышка. Внутренняя доброта, которую он сам ненавидит. Как будто любовь для него — слабость.

Я смотрю на неё внимательно.

— Извините, что говорю это… но вы правда думаете, что Мурад способен любить?

Она вздыхает.

— Он нас любит. Потому что мы его семья с рождения. А тебя… — она делает паузу, как будто эти слова опасные. — Тебя он может полюбить как супругу. Но это будет не сразу. Он будет сопротивляться. Он будет ломать тебя — потому что боится, что ты сломаешь его.

— Я? — я почти смеюсь. — Я же… маленькая. Я даже голос поднять боюсь.

Свекровь качает головой.

— Ты не маленькая. Ты просто ещё не поняла свою силу. Ты принесёшь ему и хаос, и успокоение одновременно. Вопрос в том, выживешь ли ты, пока он это поймёт.

Эти слова странно ложатся внутри: как надежда… и как предупреждение.

Я уже хочу спросить про Заиру, про то, почему она такая, почему она распоряжается здесь как хозяйка, но свекровь вдруг встаёт.

— Я пойду, — говорит она. — Он сейчас злой. И если увидит меня здесь… будет кричать.

— Он кричит на вас? — вырывается у меня.

Она улыбается. Улыбкой женщины, которая давно привыкла к боли.

— На меня он уже не кричит, Инесса. Он просто молчит так, что страшнее любого крика.

Она уходит, оставляя после себя тихий запах духов и ощущение, что в этом доме хоть кто-то видит во мне человека.

Третий день Мурад не появляется в нашей спальне.

Третий день — тишина вместо мужа.

Я думала, молчание будет подарком. Но оно оказалось наказанием.

Мы пересекаемся на завтраке: он садится, как хозяин, как царь. Разговаривает с отцом. С Арсеном. С кем угодно — только не со мной.

Иногда он смотрит на меня. Не как на женщину. Как на проблему.

И каждый его взгляд говорит: ты мне должна. Даже когда молчит.

Ужин дома он был только один раз. Остальное время — где-то там, в своём мире.

Я ловлю себя на мысли, которая должна бы меня радовать: может, у него любовница?

И мне легче. Потому что тогда он не придёт ко мне.

Но потом приходит другая мысль — гадкая, липкая: а что если он придёт ко мне именно тогда, когда будет злой после неё?

Я открываю дверь спальни, выглядываю — никого. Коридор пуст. Закрываю дверь на щеколду. Не знаю, помогает ли это, но так спокойнее.

Подхожу к маленькому шкафчику, где под одеждой спрятаны мои книги и тетрадь. Сердце колотится, будто я ворую.

Я достаю английский.

Эти буквы — как окно наружу. Как обещание, что мир больше, чем этот дом.

Сажусь на ковёр возле кровати, раскладываю тетрадь, пишу слова, повторяю про себя:

— because… though… however… — шепчу, стараясь не ошибаться.

Часы тянутся медленно. За окном свет меняется. Я теряюсь в правилах, в временах, в тихой радости: я что-то делаю для себя.

И вдруг — щелчок двери.

Внутри всё обрывается.

Я резко хватаю тетрадь, книгу, прячу под подушку. Движения слишком быстрые — и от этого всё выглядит ещё подозрительнее.

Я поднимаю голову.

В дверях стоит Мурад.

И от его вида у меня леденеют пальцы.

Он злой. Очень злой.

Глаза тёмные, лицо жёсткое, челюсть так сжата, что кажется — ещё немного, и треснет зуб.

Он закрывает за собой дверь медленно, как будто специально.

— Что ты прячешь? — спрашивает он.

Голос тихий, но от этого страшнее. Потому что тихо он говорит только тогда, когда готов взорваться.

Я молчу. Глупо. Но слова не выходят.

Он делает шаг.

— Инесса… — произносит он моё имя так, будто оно грязное. — Ты что, язык проглотила?

Я сглатываю.

— Я… — начинаю.

— Не делай мне мозги, — резко обрывает он. — Я и так на нервах.

Он подходит и рывком сдёргивает подушку.

Я успеваю прижать книгу и тетрадь к груди.

Его взгляд падает на обложку.

Секунда.

Вторая.

— Это что? — глухо спрашивает он. — Что это, Инесса?

Я чувствую, как дрожат руки.

— Пожалуйста… не забирай, — прошу я, и голос ломается. — Я… я только перед сном… я никому не мешаю…

Его руки сжимаются в кулаки.

— Ты помогаешь в доме? — бросает он. — Посуду моешь? Стираешь? Сидишь тихо?

— Да… — шепчу. — Я всё делаю.

— Тогда зачем это? — он резко хватает меня за запястья и поднимает к себе. Так близко, что его дыхание обжигает кожу. — Зачем тебе учёба? Для чего?

Я пытаюсь отвести лицо, но он не отпускает.

— Чем поможет тебе английский? — рычит он. — Ты что, думаешь, я пущу тебя работать? Устрою тебе карьеру?

— Я… я не про работу… — слова цепляются друг за друга. — Я просто хочу знать язык. Я хочу… понимать. Читать. Это… это моё.

Он смотрит на меня так, будто слово “моё” его оскорбило.

Резко выдёргивает книгу и тетрадь из моих рук и кидает на кровать.

— На что ты готова, чтобы оставить эти книги у себя? — спрашивает он.

И тянет меня за талию к себе.

У меня в ушах гул.

Я упираюсь ладонью в его грудь, чтобы держать расстояние.

— На что ты намекаешь… — выдавливаю я.

Он усмехается — зло.

— Не строй из себя святую. Ты же взрослая. Понимаешь всё.

Я дрожу.

— Я… — слова путаются.

И вдруг он, будто прочитав мой страх, резко бросает:

— Я не собираюсь тебя трахать только потому, что ты хочешь оставить книжки.

Меня обдает холодом и жаром одновременно. Унижение такое, что хочется провалиться сквозь пол.

— Тогда… что? — шепчу.

Он наклоняется ближе.

— Условия, Инесса, — произносит он. — Ты любишь условия? Вот тебе условия.

Он отходит на шаг, как судья, который объявляет приговор.

— Ты наденешь платок на голову. С сегодняшнего дня. Всегда. И снимешь только рядом со мной.

Я не сразу понимаю.

— Что?..

— Ты меня услышала. Платок — на голове. При всех. Всегда. — он чеканит слова. — А без него будешь ходить только передо мной.

— Но… — у меня пересыхает во рту. — Мурад… ты же знаешь, это нельзя заставлять… Я понимаю, что нужно носить, но я… я не готова. Я ещё…

Он перебивает жёстко:

— Я разве заставляю? — голос становится ядовитым. — Я сказал условия. Хочешь книжки — выполняй. Не хочешь — завтра я их сожгу.

— Ты… сожжёшь? — мне становится плохо.

— Сожгу, — спокойно говорит он. — И буду смотреть, как ты плачешь. Может, хоть тогда научишься слушаться.

Я чувствую, как по щеке катится слеза, но я быстро стираю её ладонью, чтобы он не увидел.

— Почему ты так делаешь… — шепчу я.

Он подходит ближе.

— Потому что я хочу, чтобы ты подчинилась мне, — говорит он прямо. — Ясно? Ты здесь не для “мечтаний”. Ты здесь для семьи.

Я опускаю глаза.

— Ясно, — выдыхаю.

И вдруг внутри меня, на злости, рождается вопрос, который я не планировала произносить.

Я поднимаю голову:

— Где ты был эти три дня?

Он будто не верит, что я это сказала.

— Что?

— Я спросила: где ты был. — голос дрожит, но я держусь. — Ты не приходил. Не говорил со мной.

Его лицо меняется. Взгляд становится опасным.

— Ты не имеешь права спрашивать, — произносит он.

— Имею, — вырывается у меня. — Я твоя жена.

Он делает шаг, и я инстинктивно отступаю.

— А что… моя жена соскучилась? — шипит он. — Или она вдруг решила, что хочет любви? Для чего я ей?

— Мурад, я просто спросила…

— И я ответил, — бросает он. — И больше не собираюсь.

Мне становится обидно, так обидно, что я говорю то, чего говорить нельзя:

— У тебя есть любовница.

Он замирает.

Потом медленно подходит, наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание.

— А что? — рычит он в лицо. — Я должен терпеть, пока моя жена соизволит быть “готовой”, чтобы закрепить брак?

Я сглатываю.

— Ты должен быть верен, — говорю я тихо, но отчаянно.

Он резко выпрямляется.

— Почему? — спрашивает он. — Где ты вычитала это, Инесса?

— Я… я хочу, чтобы ты был верен.

Он смеётся коротко.

— А я хочу, чтобы ты подчинялась и не устраивала цирки, — голос грубый. — И да… у тебя осталось десять дней.

У меня холодеет спина.

— Десять дней?.. — шепчу я.

Он смотрит прямо, без стыда.