Судьба по договоренности

У меня кровь отходит от лица.

— Мурад… что ты делаешь?..

Он резко поднимает взгляд.

— Заткнись.

Его голос не громкий — и от этого ещё страшнее.

Он делает резкое движение, проводит лезвием по своей ноге. Я ахаю.

Я не могу пошевелиться.

Он подходит к кровати, как будто всё заранее решено, и размазывает кровь по простыне.

Я смотрю на это и чувствую, как меня тошнит от ужаса и от бессилия.

Он бросает лезвие на тумбу.

— Я даю тебе время, Инесса, — говорит он с ледяной яростью. — Думаешь, я терпеливый человек?

Я молчу. У меня не выходит ни звук.

— Делай что хочешь, — продолжает он, подходя ближе, и каждое слово давит на горло. — Но у тебя две недели.

Он наклоняется, чтобы я точно услышала.

— Через две недели я возьму тебя. И запомни: без моего ведома ты не покинешь этот чёртов дом. Ты меня поняла?

Я киваю, потому что если скажу «нет», я не знаю, что он сделает.

Он смотрит ещё секунду — так, будто ставит точку.

Потом разворачивается и уходит в ванную. Дверь хлопает.

А я сажусь на кровать, комкая пальцами ткань платья, и наконец позволяю слезам идти. Тихо, судорожно, как будто я боюсь, что даже слёзы здесь запрещены

Глава 6

Глава 6. Мурад

Я стою у раковины, и кровь с ноги льётся так, будто кто-то открыл кран. Тёплая, густая. Пахнет железом.

Я смотрю в зеркало — и вижу не жениха, не мужа. Вижу зверя.

Челюсть сведена так, что ноет. Лоб влажный. Глаза злые, чёрные, как будто кто-то выжег из них всё человеческое. Я был чудовищем сегодня. Я орал на неё. Я пугал её. Я давил.

Но я не был, чёрт возьми, насильником.

Даже если она моя жена.

Я хватаюсь руками за край раковины сильнее, чем надо — костяшки белеют.

— Успокойся, — говорю себе вслух. — Успокойся сейчас же.

Слова глухие, будто не мои.

Моё терпение на исходе. Внутри всё требует одного: чтобы она перестала сопротивляться, перестала смотреть на меня, как на угрозу. Перестала делать вид, будто я — враг.

А потом приходит другая мысль — холодная, тяжёлая:

Ты сам сделал так, что она видит в тебе угрозу.

Я в ярости от этого.

Я резко стягиваю штаны, шаг — и я под душем. Вода ударяет по плечам и спине, стекает по груди. Я моюсь быстро, грубо, будто пытаюсь содрать с себя этот вечер. Этот стыд. Эту злость.

Мне надо остыть. Потому что если я не остываю — я её сломаю. Не руками. Словами. Присутствием. Давлением.

Я выключаю воду, хватаю полотенце, обматываю вокруг бёдер и выхожу.

И сразу вижу — она вздрагивает.

Как будто я вышел не из душа, а из темноты с ножом.

У меня дергается угол губ. Неприятно. Зло.

— Да ладно… — шепчу я почти беззвучно. — Ты серьёзно?

Она стоит у края кровати, в платье, в фате, с руками прижатыми к груди. Глаза красные. Лицо напряжённое. Ей больно дышать рядом со мной — я это чувствую.

Я подхожу к шкафу, открываю дверцу, достаю боксеры. За моей спиной — её быстрые шаги.

Она уходит в ванную.

Прячется.

Пугливая мышка.

Я закрываю шкаф сильнее, чем надо — дверца хлопает.

— И что мне, теперь дома на цыпочках ходить? — бросаю я в пустоту, хотя она уже за дверью.

Ответа нет.

Я делаю вдох. Пытаюсь проглотить злость. Ложусь на свою сторону кровати и смотрю в потолок. Сердце ещё колотится. Я слышу, как в ванной шуршит ткань, как вода снова включается и выключается, как будто она мечется.

Проходит несколько минут. Потом дверь ванной приоткрывается.

Появляется её голова. Волосы растрёпаны. Голос охрипший — от слёз.

— Ты… не мог бы помочь мне с этим платьем?..

Я поднимаю взгляд медленно. Встаю.

И вижу, как она напрягается всем телом. Готовится бежать, как только я сделаю шаг.

Это бесит меня. И одновременно… ударяет по самолюбию так, что хочется выругаться.

— Подойди, — говорю я.

— Я… я здесь, — шепчет она.

— Я сказал: подойди.

Она делает маленький шаг. Потом ещё один. Осторожно, будто по стеклу.

Я стою перед ней в одних боксерах. Она резко отворачивается, спиной ко мне — будто боится взгляда, будто боится, что если посмотрит, то я пойму, как она дрожит.

Такая маленькая. Даже на каблуках.

Мне бы остановиться. Дать ей пространство. Сделать так, чтобы она перестала бояться.

Но внутри — другой я. Тот, который привык, что все вокруг слушаются.

Я беру её за талию и притягиваю ближе.

Она делает быстрый вдох и тут же пытается убрать мои руки, как будто я обжёг её.

— Что, мне даже прикасаться к тебе нельзя? — спрашиваю раздражённо. Голос грубее, чем я хотел.

Она замирает. Руки опускаются, будто она сдаётся.

— Я просто… — начинает она тихо.

— Просто что? — я наклоняюсь к её уху. — Просто решила, что будешь командовать здесь?

Она молчит.

Я резким движением нахожу молнию платья и тяну вниз. Ткань ослабляется. Она тут же хватает платье руками, держит его на груди, чтобы не упало. Поворачивает голову, смотрит на меня боковым взглядом.

И в этом взгляде — страх и упрямство одновременно.

Я чувствую, как злость снова поднимается.

— Всё? — спрашиваю холодно.

— Да, — еле слышно.

Я разворачиваюсь и иду обратно к кровати, будто ничего не произошло. Ложусь. Беру телефон. Листаю сообщения, дела, звонки, документы — всё, что позволяет не думать о том, что у меня за стеной сидит собственная жена и боится меня так, будто я монстр.

Время идёт.

Полчаса.

Час.

Полтора.

Она всё ещё в ванной.

Я раздражённо смотрю на дверь.

— Ты там утонула? — бросаю я громко.

Тишина.

Я сжимаю телефон сильнее.

— Инесса! — повышаю голос.

Слышится тихое:

— Сейчас…

И наконец дверь открывается.

Она выходит.

На ней красный халат. Красивый, слишком. Лёгкий, мягкий, подчёркивающий фигуру, которую она так старательно прячет. Волосы влажные. Кожа чистая после душа. И этот её запах — сладкий, свежий — бьёт по голове так, что тело реагирует раньше разума.

Я становлюсь твёрдым, чёрт возьми.

Мне хочется сказать что-то грубое, чтобы сбросить напряжение. Чтобы не показать, как меня прошивает желание.

Она замечает мой взгляд — и её лицо бледнеет. Глаза снова становятся огромными. Испуганными.

Она быстро проходит на свою сторону кровати и забивается в угол, ближе к стене, будто хочет стать невидимой. Будто её можно не трогать, если она “уменьшится”.

Я смотрю на неё несколько секунд, и внутри всё кипит.

— Тебе удобно там? — говорю я тихо, с насмешкой. — Как в клетке?

Она молчит.

— Я спросил, Инесса.

— Да, — отвечает она.

Ложь.

Я выключаю свет со своей стороны, ложусь. Дышу глубже. Сдерживаюсь.

— Спи, — бросаю я.

Она шепчет:

— Я… постараюсь.

Я закрываю глаза. Но сон не идёт. Потому что я слышу каждое её движение. Каждый тихий вдох. Как будто она боится даже дышать громко.

И это бесит меня не меньше, чем её слова.

Утро. Я сижу за столом. Плечи тяжёлые. Голова гудит — не от алкоголя, от злости, которая не ушла. Которая просто спряталась на ночь, как хищник.

Все собираются к завтраку.

Арсен садится напротив, оценивающе смотрит на меня и ухмыляется:

— Ты таким уставшим выглядишь.

— Немного, — отвечаю сухо. — Сегодня нужно доделать дела.

Он кивает, как будто понимает. Но по глазам видно: он не просто спрашивает. Он проверяет. Он всё слышал вчера? Всё видел? Или ему просто интересно, “как прошла первая ночь”.

Я делаю вид, что мне плевать.

В комнату заходят женщины. Хотя в доме есть прислуга, стол накрывают они — потому что так принято. Потому что так “правильно”.

И вот она появляется.

Инесса.

Платье нежного вишнёвого цвета. Голова покрыта лёгкой вуалью, всё аккуратно. Она выглядит тихой. Смирной. Почти идеальной келинкой для чужих глаз.

Но я вижу больше: напряжённые плечи, руки чуть дрожат, когда она держит тарелку. Она старается не смотреть на меня. Старается быть максимально незаметной.

Отец садится рядом со мной.

— Доброе утро, — говорит он, как хозяин жизни.

Я киваю.

Инесса подходит к отцу с тарелкой.

— Вам положить немного блинов с мясом? — спрашивает она вежливо.

Отец смотрит на неё с довольной улыбкой.

— Да, кызым, положи немного.

Она улыбается ему. Эта улыбка — маленькая, осторожная. И меня вдруг раздражает, что отцу она улыбается легче, чем мне.

Она накладывает блины, ставит тарелку. Равана помогает ей — подаёт чашки, наливает чай. Мать садится напротив Амины. Амина молча наблюдает, как надзиратель.

Инесса подходит ко мне.

Голос тихий:

— Ты хочешь блины?..

Я поднимаю на неё глаза.

— Две штуки, — говорю резко, будто она не жена, а официантка.

Она делает. Не спорит. Ставит тарелку передо мной и тут же отходит на шаг, будто близость опасна.

Мать обращается к ней мягче, чем я:

— Дочка… присядь. Ты уже с утра на ногах.

Инесса кивает и садится рядом с Раваной. Старается держать спину ровно. Руки складывает на коленях.

Нурана — моя сводная сестра — ерзает на месте. Потом набирается смелости и говорит, тихо:

— Брат…

Я смотрю на неё.

— Я могу… — голос у неё дрожит. — Я могу сходить с матерью в магазин… мне нужно…

Я перебиваю сразу, даже не давая договорить:

— Нет.

Нурана моргает.

— Но брат…

Я бросаю на неё взгляд так, что она сразу сжимается.

— Я сказал: нет, Нурана.

Тишина на секунду. В комнате слышно, как ложка звякает о чашку.

И вдруг… вмешивается Инесса.

Её голос не громкий, но твёрдый:

— А вдруг ей надо купить что-то по личным нуждам? Не будет же она это тебе говорить при всех.

Нурана смотрит на Инессу с благодарностью, как будто та дала ей воздух.

А у меня внутри — вспышка.

Моментально.

Потому что это мой дом. Мой стол. Моя семья. И она — всего один день здесь, а уже учит меня, что делать.

Я медленно поворачиваю голову к Инессе.

— Повтори, — говорю тихо.

Она поднимает взгляд. И я вижу: ей страшно. Но она всё равно держится.

— Я сказала… что девушкам иногда нужно в магазин. И это нормально.

Арсен приподнимает брови, будто ждёт шоу. Амина напрягается. Мать опускает глаза, как будто заранее уже боится за Инессу.

Отец смотрит на меня, думая, что же я отвечу.

Я чувствую, как в горле поднимается злой смех.

— Если я сказал “нет”, — произношу я медленно, с нажимом, — то почему ты смеешь открывать рот, Инесса? Кем ты себя считаешь?

Она выдерживает мой взгляд.

— Твоей женой, — говорит она. — И у меня есть право голоса. Если мы девушки — это не значит, что нам ничего не нужно. Мы не…

Я резко встаю. Стул царапает пол.

Инесса вздрагивает всем телом.

— Право голоса? — переспрашиваю я, наклоняясь чуть вперёд. — Ты решила, что ты здесь… равная?

— Я решила, что я человек, — говорит она. И голос, хоть и дрожит, но не ломается. — И что унижать Нурану из-за магазина — это…

— Замолчи, — обрываю я.

Она вдыхает, будто хочет продолжить.

Я делаю шаг к ней.

— Я сказал: замолчи, Инесса.

Она сжимает губы.

И этот её упрямый подбородок — чёрт, как же он меня выводит.

Я беру её за руку. Сильно. Не так, чтобы сломать, но так, чтобы она поняла: сопротивление бесполезно. Её пальцы холодные.

— Мурад… — тихо говорит мать предупреждающе.

Я даже не смотрю на неё.

— Встань, — приказываю я Инессе.

— Я сама могу… — начинает она.

Я наклоняюсь так, чтобы только она слышала:

— Сейчас ты встанешь. И пойдёшь со мной. Или я вынесу тебя отсюда на руках при всех. Выбирай.

Её глаза расширяются. Она понимает, что я сделаю это. Не потому что хочу — потому что не терплю вызовов.

Она поднимается. Движения резкие, напряжённые.

Нурана шепчет:

— Инесса…

Инесса даже не успевает ответить. Я тяну её к лестнице.

Мы выходим из столовой.

За спиной остаётся тяжёлая тишина. И я уверен: сейчас там все смотрят друг на друга и думают одно и то же — вот как началась их семейная жизнь.

Я веду её наверх, в нашу комнату. Дверь открываю резко. Захлопываю так, что дрожит стекло в раме.

Она отдёргивает руку, но я снова перехватываю — уже за запястье.

— Ну? — говорю я низко. — Теперь скажи мне здесь, без зрителей. Зачем ты полезла?

— Я не “полезла”, — отвечает она, уже громче. — Я просто сказала правду.

— Ты не “просто сказала”, — рычу я. — Ты решила оспорить меня за столом. При отце. При матери. При всех.

— Потому что ты… — она делает вдох. — Потому что ты ведёшь себя так, будто женщины здесь не люди, а…

— А кто? — перебиваю я. — Договаривай.

Она смотрит прямо.

— А собственность.

У меня в голове стучит.

Я делаю шаг ближе. Она отступает, упирается спиной в дверь.

— Слушай меня внимательно, Инесса, — говорю я тихо, так, что от этого становится холоднее. — Внизу — моя семья. Моя мать. Мой отец. Моё имя.

Он замолкаю на секунду.

— И если ты ещё раз устроишь мне демонстрацию при людях — я сделаю так, что ты забудешь слово “право”.

Она сглатывает.

— Ты мне угрожаешь? — шепчет она.

— Я тебя предупреждаю, — отрезаю я. — Разница огромная.

Она мотает головой, срывается:

— Ты не имеешь права так со мной говорить!

— Имею, — говорю я. — Потому что ты сейчас в моём доме. И ты — моя жена.

Она сжимает кулаки.

— Жена — не значит рабыня.

Я резко хватаю её за подбородок. Не больно — унизительно. Контроль.

— А ты умная, да? — шиплю я. — Думала, будешь меня воспитывать?

Она с трудом дышит, но смотрит упрямо.

— Я не буду молчать, если вижу несправедливость.

Я отпускаю её резко, как будто обжёгся.

— Тогда ты очень быстро поймёшь, что справедливость в этом доме определяю я, — говорю холодно. — А теперь слушай: Нурана никуда не пойдёт без моего ведома. Никогда.

Пауза.

— И ты тоже.

— Это тюрьма, — говорит Инесса.

— Это порядок, — отвечаю я. — И ты либо привыкаешь, либо…

Я обрываю фразу. Потому что если закончу — это уже будет не предупреждение. Это будет угроза, после которой назад не отыграешь.

Она тихо, почти с ненавистью:

— Ты боишься, что мы сделаем что-то без тебя? Поэтому контролируешь?

Я делаю шаг назад, смотрю на неё сверху вниз.

— Я боюсь только одного, Инесса, — говорю я медленно. — Позора.

И добавляю жёстко:

— А ты, похоже, решила его мне обеспечить.

Она поднимает подбородок.

— Я не хочу тебе позора. Я хочу уважения.

Я коротко смеюсь — грубо.

— Уважение? — повторяю я. — Ты хочешь уважения от меня после того, как вчера смотрела на меня, как на зверя?

Она дрогнула. На секунду — боль, вина… и тут же снова защита.

— А ты и был зверем.

Тишина.

В этой тишине я чувствую, как во мне поднимается то самое состояние — когда я могу сорваться.

Я отворачиваюсь к окну. Сжимаю кулак.

— У тебя есть характер, — говорю я глухо. — Это видно.

Поворачиваюсь обратно.

— Но если ты не научишься держать его при себе, Инесса… я тебя сломаю.

Она шепчет:

— Попробуй.

И вот это — интрига. Потому что она не сдаётся. И я понимаю: эта девочка не будет “тихой келинкой”. Она будет моим самым большим раздражителем. И самым опасным испытанием.

Я делаю шаг к двери.

— Сиди здесь, — приказываю я. — Пока я не скажу, что можно выйти.

— Я не собака, — говорит она.

Я резко оборачиваюсь.

— В этом доме ты будешь тем, кем я скажу, — бросаю я. — И если ты ещё раз унизишь меня при людях — я унижу тебя так, что ты не поднимешь глаза. Поняла?

Она молчит. Но по лицу видно: поняла. И ненавидит меня за это.

Я выхожу, хлопаю дверью.

А в голове одна мысль, как удар:

Она сказала “попробуй”.

Глава 7

Глава 7. Инесса

Дверь хлопает так, что дрожит стекло в раме.

Я остаюсь одна — в комнате, где всё слишком чужое: запах дерева, тяжёлые шторы, строгая мебель, и воздух… как будто здесь нельзя жить легко. Здесь можно только выживать.

Я стою неподвижно несколько секунд, прислушиваясь: шаги Мурада по коридору удаляются, потом стихает всё.

Только моё дыхание.

Я сглатываю и вдруг понимаю, что я… сдерживалась. Даже не плакала. Как будто внутри меня сработал какой-то механизм: не показывай слабость, не давай ему удовольствия.

Я сажусь на край кровати и нервно смеюсь — коротко, тихо, почти беззвучно.

— Боже… — шепчу себе. — Вот и попала.

Смех сразу превращается в ком в горле.

В доме отца было по-другому. Не свобода — нет. Но хоть не эта клетка.

Там мне разрешали выходить на улицу. Иногда. По делу. Под присмотром, конечно. Но всё равно — небо было настоящим. Воздух был настоящим. И отец, как ни странно, хотел, чтобы меня видели: чтобы быстрее пришли свататься, чтобы “не засиделась”.

Мне разрешили учиться — только потому, что дедушка заставил отца поклясться. Дедушка был единственным, кто смотрел на меня не как на вещь в сундуке, а как на живого человека.

И вот дедушки нет.

Если бы он был жив, он бы остановил это безумие. Он бы не дал меня отдать туда, где за “право голоса” тебя хватают за руку и тащат вверх по лестнице, как непослушного ребёнка.

Я смотрю на свои пальцы. Они до сих пор помнят его хватку.

Я не его рабыня…

Но в этом доме, похоже, мои мысли никого не интересуют.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть так, будто меня ударили.

— Да?.. — осторожно отвечаю я.

Дверь приоткрывается.

На пороге — свекровь.

Я сразу вспоминаю утро: как она отказалась смотреть простыни, доверившись словам, что я была невинна. И как Заира пришла смотреть вместо неё — высокомерная, холодная, будто проверяла товар.

Заира… Она вообще не похожа на остальных женщин. Она не улыбается, не суетится, не говорит “как скажете”. Она смотрит на всех сверху вниз, как на грязь под ногтями. Даже на меня — особенно на меня.

Свекровь входит тихо, закрывает дверь и… неожиданно обнимает меня.

Я замираю.

Мне даже неловко — как будто я не имею права на эту теплоту.

— Прости меня, дочка, — говорит она тихо, прижимая меня к себе. — Там… за столом… я ничего не могла сказать.

Я шепчу:

— Нет, ма. Вам не надо… я не хочу, чтобы Мурад ещё и на вас злился.

Она чуть отстраняется, смотрит мне в лицо. Глаза усталые. Но в них есть что-то мягкое. Как будто она давно привыкла молчать и терпеть, но ещё не разучилась сочувствовать.

Она берёт меня за руку и садится на кровать, усаживает рядом.

— Ты такая юная, — говорит она, гладит мои пальцы. — Я тоже в твоём возрасте вышла замуж. Мне было так тяжело… Ты даже не представляешь.

— Представляю, — вырывается у меня горько. — По-моему, у вас здесь у всех одно и то же.

Свекровь грустно улыбается.

— У тебя забрали то, чего ты так желала. Учёбу. Простую жизнь. Прогулку без страха. Я понимаю тебя, Инесса.

Я сглатываю.

— Почему Мурад… такой строгий, ма? — спрашиваю я и сама слышу, как дрожит мой голос. — Он… он будто ненавидит всё вокруг. И меня… особенно.

Она долго молчит. Будто выбирает слова.

— Он таким не всегда был, — наконец говорит она. — Раньше он… смеялся. Представляешь? Мурад смеялся, когда был маленький. Он мог часами сидеть с книгами. Даже стихи учил.

— Стихи?.. — я не верю.

— Да. Но потом… — она смотрит в сторону, будто видит прошлое. — Его отец начал “делать из него мужчину”. Жёсткость. Контроль. Порядок. Никаких слёз. Никаких “хочу”. Только “надо”.

Я тихо спрашиваю:

— И он стал таким, потому что его сломали?

Свекровь кивает почти незаметно.

— Его отец говорил: “Если ты не будешь держать всех в кулаке, тебя раздавят”. И Мурад… слишком буквально это воспринял. Он стал тем, кем его учили быть. Да, он жесток. Да, он бесчувственный.